Низкое солнце вышло быстро. Вечерняя прозрачность пропиталась насквозь чабрецом и горной медуницей. Емуранки засвистели. Конь попал ногой в норку и споткнулся. Сиверин поддернул повод, - он захрапел и понес.

Успокоившийся было Сиверин озверел в отчаянии. Сил могло не хватить. Он повернее уперся в стременах и откинулся, выжимая повод. Гора была впереди, и он не давал коню свернуть.

Мотая закинутой головой, выбрасывая разом в толчках передние ноги, конь нес в гору. Он опасно оскользался на мокрой траве склона, но Сиверин не кинул стремян, даже когда копыта затрещали по каменистой осыпи вокруг отвесной вершины. "Сдохну! - вместе! - помоему будет!" - ослепляло в высверках, на косой крутизне утек упор, сдирая правый бок о щебенку, они съехали вниз метров двадцать до низа осыпи...

- Вставай, сука!.. - сказал Сиверин, перенося тяжесть влево, не вытаскивая ногу.

Конь поднялся. Правое колено выше сапога, бедро и локоть у Сиверина были ссажены под лохмотьями, но крови не было.

- Тоже, самоубийца, - сказал коню Сиверин, вдруг неожиданно повеселев. - Не круче моего... Обломаю! - задохнулся он и пустил вниз, врезав каблуками, но стараясь, однако, не попасть по свежей царапине.

Конь принял в мах, не умеряя шага, как жмутся кони на спуске, и Сиверин не отпускал стремена и не страховался за луку - ему было плевать, и была уверенность.

Он не заметил, как развязались тороки и чумбур упал и потащился. На ровном конь наддал, наступил задним левым копытом на веревку, передней левой бабкой зацепил и грохнулся оземь вперед-налево, перекатываясь через голову и левое плечо. Тяжесть ужарила, перевалилась в треске ребер, ноги выламывались, копыта били, обдавая воздухом, он выпутывался из стремян, копыто стукнуло по запястью, и левой руки не стало, в живот или голову - убьет, вырвал правую, оставив в стремени сапог, конь вскочил - лежа на спине, он сдернул стремя с левой, небо сверху, конь исчез, ожгло внизу спину - закинул правую руку и успел уклешнить мокрую скользящую веревку, деревенея в усилии - стряхнув с места, понесло, летящая земля жгла и сшаркивала шкуру - вывертывая позвонки, перевернулся на живот, конец веревки позади правой руки намотал дважды левой, она работала - стругая носом, зажал веревку в зубах...

Конь шел вскачь. Сиверин несся на привязи. Трава и песок сливались в струны. Камни выстреливали в тело. "По кочкам разнесет..." Он понял звук: прерывистое, изнутри, звериное подвывание.

Он стал подтягиваться по чумбуру. Мышцы мертвели. Власть над телом уходила. Сознание отметило, что мотков на левой руке больше. Происходящее как бы... отходило...

Разом задохся в спазме. Это конь пересек ручей. Вода накрыла. Руки разжались. Но веревка была намотана на левую, натяжение прекратилось, потому что конь оступился на гальке откоса, и Сиверин, держа в сознании лишь одно, схватил правой и дернул изо всех сил, конь снова оступился, ослабив чумбур, Сиверин уже сел, крутанув легкое в воде тело, упершись ногами, вложил в рывок всю жизнь ног, корпуса, рук - и попал коню как раз не под шаг, тот снова упустил мокрые камни из-под некованых копыт и неловко и тяжело упал боком в воду - сшибая не успевшие взлететь брызги, Сиверин метнул себя ему на голову, сумасшедше лапая левой ноздри и правой повод.

Конь забился, вставая. Сиверин, всунув большой и указательный палец левой руки, сжимал ему ноздри, правой притягивал намотанный повод. Держа крепко, поднялся враскорячку с колен.

Не двигались. Сиверин пытался сосредоточиться, чтобы понять, где верх и где низ. Постоял, отдавая себе отчет в ощущениях и упорядочивая их.

Боком, не ослабляя хватки, повел коня на ровное место у берега. Переставлять ноги требовало рассудочного напряжения.

Там отдохнул немного. Повернулся, не отпуская рук, так, что морда коня легла сзади на правое плечо, и медленно пошел, ища глазами.

Остановился у глубоко вбитого старого кола. Опустился на колени, не отпуская левой, правой плотно обвязал осклизлый узкий ремешок повода и тщательно затянул калмыцкий узел. Дотянулся до чумбура и тоже очень тщательно привязал.

Потом упал на четвереньки, и его вырвало. Он сотрясался, прогибаясь толчками, со скрежещущим звуком, желудок был пуст, и его рвало желчью.

Он высморкался и встал, дрожа, ясный и пустой.

Конь смотрел, спокойный.

Вперившись в его взгляд и колко золодея, Сиверин потащил ремень. Гортань взбухла и душила. Оранжевые нимбы разорвались перед ним.

- У-ург-ки-и-и-и! - визг резанул вверх, тело стало невесомым, он рубил и сек морду, глаза, ноздри, губы, уши, топал, дергался, приседал, яростно выжимая из себя непревозмогаемую жажду уничтожения - в невесомую руку, в ремень, в месиво, в кровь, в убийство.

- Гад! - выдыхивал всхлип. - Гад! Гад! Гад! Гад! Га-ад!..

Рука стала чужой и не поднималась больше.

Он не мог стоять. Он захлебывался.

Конь плакал.

Живая вода, заладившие слезы текли с чернолитых глаз, остановленных зрачков, тихо скатывались, оставляя мокрый след в шерстинках, и капали.

Сиверин сел и заревел по-детски.

Успокоившись, утер слезы и сопли, приблизился к коню и ткнулся лбом в теплую шею.

- Раскисли мы, брат, а... - сказал он. Снял куртку, выжал и стал приводить своего коня в порядок.

Солнце уже село за гору. Потянул ветерок. Сиверину стало зябко в мокром. Он выжал одежду и вылил воду из сапога. Второго не было. Очень хотелось закурить.

Сзади подъехал Колька Милосердов.

- Ни хре-на ты его, - сказал он.

Сиверин смотал и приторочил чумбур, и Милосердов увидел его лицо.

- Ни хре-на он тебя, - сказал он.

- Езжай. Я скоро. - Сиверин отвязал повод. - Закурить дай.

Милосердов стянул телогрейку.

- В кармане. Надень. - Помедлил. - Сапог потерял? - спросил, отъезжая.

- Рядом. Подберу.

Сиверин надел нагретую телогрейку на голое тело и застегнул до горла. Покурил, вдыхая одну затяжку на другую; потеплело; переждал головокружение.

- Поехали, что ли, ирод хренов, - сказал он коню. Мокрые куртку и рубашку приторочил сзади, просунув между седлом и потником (сейчас, когда сам был в теплой сухой телогрейке, вроде как-то нехорошо показалось класть мокрое и холодное коню на спину).

Ехали шагом. Сапог нашелся недалеко. Смеркалось быстро. Огоньки Юстыда показались из-за горы.

- Послезавтра скот получим, - сказал Сиверин. - Потом здесь спокойно попасем его дней несколько, пока на стрижку очередь подойдет. Потом стрика дня два. Отдыхать будешь, - он нагнулся, выпуская дым коню в гриву. - А там и тронемся. До Кош-Агача по ровну пойдем, спокойно. А там горы, там уж крутиться придется. Но ничо... Дойдем до Сокъярыка, там Колокольный бом, Барбыш, - и легче будет, ровней, и пониже, теплей будет. Деревни уже пойдут. И притопаем с тобой помалу в Бийск, на остров придем. А там уж тебе - в табун, до самого будущего лета. Пасись, отдыхай, кобыл делай. - Он вспомнил, хмыкнул, вздохнул. - М-да... Кобылы-то тебе, брат, уже без надобности. Что ж... Гадство, в общем. Ничо... Жизнь вее же, отдых... Можно жить-то... А я, - новую закурил, - сдадим скот на мясокомбинат, расчет получим, рублей тысяча или больше даже, если хорошо дойдем, без потерь... Не потеряем. Пасти хорошо будем - гор много, трава есть, только по уму и не лениться. Привес дадим, премия. Расчет получу, трудовую книжку выпишут. Документы выпишут в милиции, все путем будет. Документы, деньги, трудовая... поеду, наверно, в Иваново к Сашке Крепковскому, он звал, примет. На работу постоянную устроюсь. И нормальная у нас, брат, жизнь с тобой пойдет, понял? А что отволохал тебя - не серчай. И ты меня сделал в поряде. Можно сказать, квиты. Что ж - работать ведь надо. Ведь сам понял. Дурить не надо. Что дурить... Понимать надо. Я-т тоже всяко повидал...

Под навесами в слабом свете ламп стригали работали на столах, стрекотали машинки, овцы толкались массой. Привязанные кони паслись внизу у ручья. На площадке, угадывая в полете мяч, стучали в волейбол.

За воротами попался парнишка в шляпе, бросавший давеча аркан.

- Эка он тебя... Объездил?

- Есть. - Сиверин слез.

- Дай-ка, - алтаец нагловато-хозяйски завладел конем. Умело пустил рысью, тут же вздыбил, развернул, толкнул в галоп, покрутил.

- Не, барахло конь, - пренебрежительно передал Сиверину. - Рыси нет. Трясет сильно. Шаг короткий, - скалил зубы весело-а не шутил.

- Дойду на нем, - сказал Сиверин.

- Конечно, не думай, - смягчился алтаец. - Свежий конь. Тебе быстро не надо. Гнать надо, пасти, чо...

От коновяви Сиверин понес седло к палатке на плече, бренча стременами и пряжками подпруг.

- Жив? - спросил Третьяк. - Ухайдакал он тебя. Но сделал, молодец.

Сиверин заострил полено под кол и с топором пошел обратно.

- На тушенку его, точно, - засмеялись из темноты.

- Са-ам до мясокомбината дойдет, - сказал второй голос.

У ручья конь заторопился и стал пить, звучно екая, отфыркиваясь и переводя дух. Сиверин опустился на колени рядом, со стороны течения, и тоже долго пил. От студеной воды глотка немела и выступало на глазах.

Прикинув место получше, он вбил топором кол, привязал чумбур и снял с коня уздечку. Конь отступил на шаг и жадно захрумкал траву.

Постояв, куря и глядя, Сиверин помочился, и конь тоже пустил струю.

- Мы с тобой договоримся, паря... - улыбнулся.

Заставил себя сдвинуться, в ручье помыл с мылом лицо, осторожно водя по вспухшему и ссаженному, не узнавая руками своих черт. Левое запястье сильно опухло и болело.

Конь пасся, и Сиверин пошел на кухню.

Повар Володя с Толиком-Ковбоем и веттехником шлепали в карты.

Они повернулись и зацокали, качая головами.

- Кушать хочешьпочкой, чтоб напиталось и осело, и, держа кружку брезентовой рабочей рукавицей, пристроил над огнем. Гуща поднялась, выгибаясь, пузырящаяся пена полезла из разломов; Колька снял кружку с огня и накрыл другой, чтоб запарился.

- На-ка, хватани, - протянул Третьяк.

Сиверин закурил, подул, отхлебнул и передал Кольке.

Стригали уже кончили работу, там было темно. Еще несколько костерков горели среди палаток.

- По всему Уймону сейчас костерки наши... - пустился в задумчивость Третьяк. - Тыща километров, почитай, по горам; кто эти километры мерил... Где несколько километров ходу, где боле тридцати. Чик-атаман в снегу уж, поди, стоит, под ним в снегу стоянка. Дежурят с кострами. Чай варят, скот смотрят. Утром ломать лагерь, седлаться - погнали. Как-то дойдем?..

- А сверху б глянуть, - запредставлял Милосердов. - Спутник от нас видно же, когда запускают. С него в принципе видно. Темно, понял, ночь - и костры наши, значит, цепочкой до Бийска. - Он даже головой закрутил от впечатления. - Это сколько же... - стал считать: - Восемь связок ушло, по три гурта, первые три - по четыре пошли, это... двадцать семь костров.

- Да косари от Тюнгура и дальше, - прибавил Третьяк. - Да колхозный, цыгане пасут...

Чифир уменьшил притупленность чувств. Следы дня давали знать себе все сильнее. Сиверин старался не шевелиться. Колько заварил вторяк. Он без надобности поправил на шее монету в пять монго, где всадник с арканом скакал за солнцем.

- Коня ничо ты сделал, - подпустил он сдержанное, по-мужски лестное уважение.

- Эх, мучений-то сколько, - сказал Третьяк. - Ну, теперь он тебя признал.

- Монгол... - рассудил Милосердов. - Ты его по Уймону не жалей. Нам - дойти только. А там все одно - на мясокомбинат.

- Что - на мясокомбинат? - не понял Сиверин.

- На тушенку, - с каким-то весельем предвкусил Третьяк.

- Чего это?

- Так монгол же - объяснил Милосердов. - Они нам что поставляют - это мы по фактурам на комбинат сдаем. На тушенку пойдет.

- Своим ходом, - добавил Третьяк.

- Так что отыграется ему твоя шкура, - посмеялись.

- Так он чо, не в табун пойдет? - все пытался уразуметь Сиверин.

- Нет конечно. В табуне скотоимпортские. А это - монгол, по фактуре принят. Да чо те, - все равно только дойти. На-ка, хватани.

Сиверин ощутил, как он устал. "Раскатись оно все..."

- Устал ты сегодня, - ласково сказал Третьяк. - Пошли отдыхать, ребятки.

Лежа рядом на кошме под одеялом, закурили перед сном. В затяжках выделялись красновато лица и низкий тент.

- А-ахх... - поворочался Третьяк. - Ты не жалей...

- Да я такого зверя в рот и уши, - сказал Милосердов. - Может, Юрка-конюх заместо него еще другого сдаст, похуже, предположил, помолчав.

- Может, - согласился Третьяк. - Клеймо только...

- Кто смотрит? Переклеймит... Да он с Яшкой грызться будет, - не станет Юрка его брать.

- Это точно... Яшка у него табун держит.

Все отходило, тасовалось... "Сам убью!.." - поплыло неотчетливо... Сиверин понял, что засыпает, загасил окурок сбоку кошмы о землю и натянул одеяло на голову.

1977 г.