– Канарейки! Слышите меня?
Канарейки, муж и жена – одна сатана: волос желт, лица конопаты, оба пьяны, море им по колено, а уйти некуда: они верблюда продавали. Застыли Канарейки, Председателя увидав, постояли-постояли, да и пошли себе, засвистав вдруг по-птичьему, будто не муж они и жена, а две птички-невелички, две канареечки-пташечки, – идут себе, покачиваются да посвистывают, ничего не слышат. Верблюд сидел в пыли, жвачку жевал, на Председателя сверху вниз смотрел презрительно, как паша. Заело Председателя, плюнул верблюду под ноги, в пыль:
– Не смотри на меня так, козел!
Верблюд повернул к нему голову, скучно пожевал губами, вытянул длинно шею да как плюнет в него!
Весь в зловонной пене Председатель стоял.
– Ничего! – сказал верблюду, утираясь. – Ничего! В колхоз пойдешь! На скотный двор! Я тебя заставлю власть уважать!
Отошел, утираясь.
Древняя старуха к Председателю кинулась, кукурузный початок тычет в лицо, беззубым ртом улыбается: на, мол, купи.
– Отойди, – отмахнулся, – старая.
Та все тычет.
– Или ты меня не слышишь тоже? – погрозил.
Та ухо подставила, спросила:
– Ась?
– Уйди от меня, бабка!!! – заорал что есть мочи прямо ей в ухо. – Стрелять вас надо! Кулачье недобитое! Враги! Всех, всех расстрелять!
Отскочила от него старуха, кукурузный початок в пыль бросила – и бегом от Председателя.
– Все ваше племя жадное! – ярился Председатель. Шел по торговым рядам. – От детей до стариков! Всех до одного! Как бешеных собак! Перестрелять!
Люди спешно уходили, бросая товар. Убегали.
– Подайте Христа ради! – стоял у рядов Чарли, выклянчивал.
Председатель обернулся:
– Ты откуда? Из детдома? Я Тракторине Петровне просигнализирую: опиум агитируешь! Вон отсюда!
Побежал Чарли. Дети и тетка Харыта тоже убегали, сев на лошадку.
На пустынной базарной площади осталась одна Ганна.
– А ты откуда? – спросил Председатель Ганну. – Из детдома?
Ганна молчала. Молча смотрела.
– Что, тоже из этих? Из глухонемых?! – с издевкой спросил Председатель.
запела Ганна.
Она пела и пела, глядя вверх. На небеса.
16
В столовой пир стоял горою. На тарелках вперемешку лежали: хлеб, картошка, сало, лук, лепешки, жареная рыба; огромная тыква, развалясь, посреди стола лежала. Рядом с каждой тарелкой – крашеное яйцо.
Тетка Харыта разрезала что-то на пирог похожее, по кусочку всем давала. Подходили дети по очереди, забирали кусочек, на ладошке держа, отходили.
Вера подбежала:
– Это что? Торт?
– Это пасха, Верочка, – отвечала тетка Харыта. – Святое кушанье. Надя, Люба, подходите!
Надя с Любой тетку Харыту не слышали: они крашеными яйцами с Маратом бились, с братиком.
– Кто чье яйцо разобьет, тот и забирает его, – объяснял Марат сестренкам правила.
Ударил красным по ихним желтеньким, разбил, стал забирать.
Надя свое отдала. Люба кричит:
– Не по-честному бил! Острым концом по тупому! Давай перебьем!
Перебили. Разбила Люба красное яйцо, схватила его.
– Мое! – кричит.
Почистила быстро и – раз – проглотила. К тетке Харыте подбежала:
– Дайте мне кусочек! Исты хочу, исты!
Чарли Булкину рассказывал, мокрым пальцем слезы на щеках рисуя:
– Я заплакал и говорю: дяденька, подайте ради Христа. А он мне отвечает: опиум у меня просишь? Вон, говорит, отсюдова! А не то расстреляю!
– Опиум – это что? – спрашивал Булкин.
– Помнишь, мы с тобой в том году белены объелись, ходили как пьяные…
– Чарли! – позвала его тетка Харыта, кусок отрезала. – Это тебе. А этот, последний, самый сладкий, – Ганне… Ганна! – позвала. – Где Ганна?
– А она на базаре осталась, – сказала Конопушка.
– Как же так? – растерялась тетка Харыта.
– Я ей говорила: пойдем, Ганна!
– А она?
– На меня рукой махнула: уходи, мол. Она песню свою не допела… – объяснила Конопушка. – Видно, допевать осталась!
– Идти за ней надо, – стала собираться тетка Харыта, платок накинула, к дверям пошла. – А то потеряется…
К дверям подошла, а дверь – будто вышибло ее – вдруг сама открылась: Тракторина Петровна грозно в дверь ввалилась. Следом Председатель и сторож Ганну ввели.
– Харитина Савельевна! – закричала Тракторина Петровна на тетку Харыту. – Объясните мне: что Ганна делала на базаре? Ее привел Председатель. Это вы ее послали? Что она там делала?
– Побирались они, – сказал Председатель. – И эта старушенция ваша. И вот этот пацан, – указал на Чарли. Оглянулся. – Да все они там были. Все.
– Побирались?! Пионеры побирались?! – вскричала Тракторина Петровна.
– Покушать и пионерам хочется. Что ж они – не люди? – сказала тетка Харыта. – С голоду скоро опухнут твои пионеры…
– Вас не спрашивают! Им дают здесь все необходимое для их организма. Витамины, белки, калории. Все, что положено. Понятно?
– Калорией жив не будешь…
– А это что такое? – вдруг увидела Тракторина Петровна еду на столах.
– Люди дали.
– Нет, вот это что такое? – Тракторина Петровна с брезгливостью взяла крашеное яйцо. – Харитина Савельевна, я вас спрашиваю!
– Яйцо, – кратко ответила тетка Харыта.
– Я вижу, что яйцо. Но почему оно синее?
– Крашеное оно.
– Так. А почему оно крашеное?
– Праздник сегодня. Ты что, нехристь, Петровна?
– Вон! – закричала Тракторина Петровна. – Чтобы ноги твоей в детдоме не было! Вон! Егорыч, собери эту всю антисанитарию! Нормальное яйцо должно быть белым! Белым! Белым!
Тракторина Петровна сбрасывала со столов яйца, топтала их ногами. Кричала в истерике:
– Белым! Белым! Белым!
Сторож сваливал в мешок еду: хлеб, сало, лук, картошку. Хотел и огромную тыкву в мешок положить. Сестры обняли тыкву, не отдают:
– Это тыква не общая! Это тыква наша!
Молча длинной рукой тыкву заграбастал, выдернул ее у сестер, закатил в мешок.
– Белым! Белым! – кричала, топчась на крошеве, Тракторина Петровна.
Выдохлась, выскочила. Сторож с Председателем следом за ней ушли.
Дети посидели за пустыми столами, помолчали. Опустились на пол. Собирали раздавленные яйца:
– Вот мое – красненькое…
– А вот мое – желтое…
– А от моего ничего не осталось…
Сидели, соскабливая с пола крошево, – ели.
– Тетя Харыта! А чего она так? – спросила Конопушка.
– Рогатый бес в ней дом себе нашел, поселился, тешится. Силе-е-ен!
– Ты теперь от нас уедешь?
– Нет, я вас одних не оставлю теперь. Поборюсь…
17
Ночью в палате дети не спали. Конопушка сказала шепотом:
– А давайте в дочки-матери поиграем?
– Давайте, – согласились сестры. – Чур, мы будем дети. А Марат будет нашим отцом!
– Хорошо, – согласилась Конопушка. – А я буду вашей матерью… Дети! Садитесь ужинать!
– А что у нас на ужин? – заинтересовалась Люба.
– На ужин у нас огромный-огромный пирог с повидлом, сто котлет и мороженое…
– А что такое мороженое? – спросила Надя.
– Это сладкий снег. – Конопушка губами ловила как бы падающий с неба сладкий снег. – Марат, что же ты? Садись за стол, как будто ты только пришел с работы. Пальто надень, будто ты с улицы. А потом снимешь его. Вставай!
Конопушка Марату горло в шарф закутала, пальто на все пуговицы застегнула, кепочку на голову ему напялила.
– Ох, хорош муженек, – вздохнула совсем по-женски. – Глаз да глаз нужен: как бы не украли! – сказала и застыдилась, зарделась вся, засмеялась. – Раздевайся быстрее! Ужин стынет!
Стала Марата из шарфа раскутывать: крутила Марата, как куклу, – туда покрутила и обратно – только запутала.
Марат рассердился.
– Ты не можешь быть матерью моих детей! – сказал он по-взрослому. – Матерью моих детей будет Ганна.
Поделиться книгой: