Конечно, это не идет даже ни в какие сравнения с тем, что было когда-то, ведь исчезали с земли целые семьими со взрослыми и детьми без всякого права переписки. Эти ужасы никогда не должны повториться на данном историческом отрезке, дорогие мои товарищи! И дети современных родителей совсем не те дети.

Они бы не стали, к примеру, писать письмо вождю с просьбой отыскать мучителей их мамы и папы, а потом расстреливать друг друга в лесу из пистолета. Дети моих знакомых, к счастью, уцелели и даже, я надеюсь, успели побывать вместе со всеми родителями в лучшем на земле месте тамошнем Диснейленде. Увидели свои детские мечты в осуществленном и даже увеличенном виде! Однако, не соизмеряя масштабов, хочу все-таки отметить, что и там и там конечные результаты сходились: вместо человека в пространстве просто образовывалась дырка и почему-то пахло паленым, хотя он тут же возникал где-то еще, в другом каком-то пространстве. От этого все, кто оставался на прежнем месте, ходили со странно перекошенными лицами:

расстройство челюстно-лицевых мышц. Как будто встретил на улице что-то милое и приятное, чему невольно улыбнулся, и потом с этой улыбкой какое-то время продолжаешь идти, а все уже давно кончилось - приятное позади, кругом одни сплошные рожи... Мы долго еще носили т о выражение лица, с которым общались с исчезнувшими друзьями. Имея вид, как я теперь понимаю, самый идиотский... Но что толку понимать сейчас! Мы же договорились, дорогой Г.Г.П., - буду писать только от лица настоящего времени, хоть и в прошедшем. И тогда еще можно будет что-то поправить, о чем-то догадаться! И тогда в моей квартире уже под вечер снова раздастся звонок...

...По старинной привычке смотреть на пришедшего сначала в глазок я вижу через маленькое стеклышко его, нашего гипотетического отца, но в слегка искаженном и уменьшенном варианте.

Все у нас к тому времени, надо сказать, тоже уже сошло на нет - он окончательно стал отцом в минусе... Но вот почему-то мы сейчас стоим друг перед другом в оседающих пылью московских сумерках и каким-то боковым зрением необыкновенно отчетливо ощущаем за окном падеж последних августовских звезд.

Вова лежит в своей кроватке, куда он недавно перекочевал из младенческой люльки, и играет только что подаренным ему розовым Колобком: если нажать пальчиками на круглые бока, изо рта высовывается красный резиновый язык, похожий на срам.

Мы все трое пугаемся и хохочем. Мы хохочем и поем песенку про Колобка, как он там ото всех, черт этакий, ушел с румяным боком - катится, катится себе дальше, а навстречу ему...

- Вова! - Вова смеется, а Колобок снова высовывает гостю свой язык. Мы все снова притворно пугаемся.

- Ай да Вова, ай да сукин сын! - тот, похоже, радуется детской сообразительности. - Конечно, навстречу мне Вова, кто же еще... мне отмщенье и аз воздам.

- Что ты! - смеюсь я. - Мальчик далек от аллюзий и параллелей, да и при чем тут ты?

- Ну, отец все-таки, - смеется, - все-таки уезжает не на день, не на два...

- И даже не на три, - смеюсь, - только чей же это отец?

- Да его, Вовин, - улыбается он.

- Ошибаешься, - улыбаюсь в ответ. - Вова не твой сын. Это ошибка.

- Как это не мой? Какая может быть ошибка? - смеется.

- Простая, - смеюсь в ответ, - это вы тогда сообща придумали, будто я целка невинная. Потом еще звезду какую-то приплели и чуть ли не духа святого - извольте ли видеть, прямо ко мне на дом для непорочного зачатия... А я к тому времени уже слегка подзалетела!

- Шутишь, - смеется, - никуда ты не подзалетела. Проверено - мин нет.

- И кто же проверял?

- Да я и проверял. Не помнишь?

- Ну, проверял, - смеюсь я, - это вы тоже здорово придумали: звезда, мол, звездой, а вдруг ничего не родится или родится несколько недоделанным. На весь свет ведь позорище! Публика ни за что не простит. Надо было, значит, доделать.

Только я к тому времени была уже:

- Не была, - усмехается, - Все я лично сделал, тепла загнал куда надо.

- Ошибка, - смеюсь, - ошибка! А если и нет, то это называется групповое растление, папа!

- Теперь уже поздно, - отвечает, - никто все равно не поверит. Ты ведь у нас женщина с большое буквы. Никогда тебя не забуду.

- Конечно, не забудешь. Я тоже не забуду. Никто из нас ничего не забудет. Даже Вова:

- Жди меня и я вернусь, только очень жди! - поет вдруг Вова (крайне восприимчивый мальчик, все запоминает) и машет сабелькой.

- Ай, да Вова, ай да сукин сын, уже поет, - радуется он.

- То ли еще будет, - радуюсь я.

- А что будет?

- Что было, то и будет.

- А что было?

- Сам знаешь.

- Я-то знаю.

- И я знаю. В детстве тебе казалось, что ты - одинокий и страшный Колдун. Ото всех на свете должен скрываться. Но тебя каким-то образом вычисляют - и дети показываю на тебя пальцами, за твоей спиной, смеются, строят рожи. Никто не хочет с тобой играть, потому, что ты не такой, как они, и от этого становишься еще страшнее. Изо рта твоего сам собой вырастает клык, нос делается как палка, подбородок вытягивается и заостряется. Тебе хочется убить каждого, кто над тобой смеется и мысленно ты убиваешь, ночью вонзаешь нож в самое сердце обидчика, всем им вонзаешь!.. А наутро ребенка действительно находят мертвым, с кровавой раной.

Никто не знает, но ты-то знаешь, кто виноват в его смерти...

- Замечательно! - смеется. - Это что, страшная сказка для Вовы?

- Нет! - смеюсь. - Это "Страшная месть" Гоголя.

- А я думал, ты ясновидящая!

- А я думала, ты изменник Родины!

- Мы славная парочка. И Вова у нас - славный.

Вова, попытавшись перелезть через высокий бортик кровати, шлепается обратно.

Наупражнявшись вволю, он устраивается поудобнее, подкладывает под щечку кулачок и засыпает, храпя как маленький удалец.

- Поздно, - говорю я. - Опоздаешь.

- Не опоздаю, - отвечает он.

...И тут меня начинает возносить, словно какая-то чудесная сила поднимает мое тело на семь верст, несет все выше, круче - нежит, покачивает и несет. Я боюсь этой силы, но мой страх только распаляет ее, и она уже хочет уничножить меня совсем, уничтожить бесполезной высотою, и я покоряюсь ей, начинаю уничтожаться.

Но страх мой - нет, он сильнее той силы, сильнее всего. Он спасает меня.

Отпусти, говорю я, и он улыбается, а я и не держу, лети. И я лечу с чужой той высоты, как камень, в пустоту...

- Вова не спит, подглядывает в щелку.

- Спит отрок.

- Пусть видит. Сын за отца не отвечает.

- Он же не сын.

- Это ты не отец.

...И какая-то другая, еще более могучая сила устремляет нас дальше друг от друга. Из приоткрытой двери клубами валит молочной белизны свет, обволакивая каждого из нас порознь в несколько слоев, как будто кто-то хочет уберечь нас от холода. Но нам все равно холодно. Даже сквозь эти слои мы кожей, каждый своей, чувствуем прикосновение чего-то ледяного и острого. Это мимо в колючей небесной сини проплывают остроконечные звезды, секущий бледный серпик месяца и длинный шлейф царапающей, как градины, пыли... От этой пыли ничего не разглядеть, но вдруг словно чья-то рука проводит тряпкой по стеклу, снимает черные разводы дождя и снега. Все начинает блестеть, сверкать, отражать и отражаться. На нас смотрят чьи-то огромные зеркальные зрачки и мы бесстрашно несемся в их непролитое сверканье. Что там, что? Нас там нет, я вижу все, кроме себя. Я жадно и пристально гляжусь в светлые зеркальные зрачки, - покажись, отразись хоть на одну секунду... Пусть покажется хоть кто-нибудь! Хоть тот мальчик, с которым я бродила по весеннему пустырю. И вы знаете, дорогой мой Г.П.П., что я там увидела? Вы, конечно, можете подумать, что это был он, зияющий страшным оскалом лик Колдуна. Или на худой конец какое-нибудь зазевавшееся отечественное привидение. Не угадали, не угадали...

Ничего я там так не увидела, ровным счетом ничего! Пусты были зрачки. Не отразилось в них - ни чья-то чужая вина, ни наша собственная боль в пустых сердцах перед вечной разлукой. Нет у боли лица.

...Когда я очнулась, в комнате рядом со мной никого не было. Плавали пыльные серые клочья, пыль ложилась на разбросанную одежду, забивала рот прощальным поцелуем. Только Вова, ангельское мое дитя, спал в своей кроватке рядом с отвратительной розовой игрушкой.

"Проклят человек, который принес весть отцу моему и сказал, "у тебя родился сын"

и тем очень обрадовал его.

И да будет с тем человеком, что с городами, которые разрушил Господь и не пожалел; да слышит он утром вопль и в полдень рыдание.

За то, что не убил меня в самой утробе - так, чтобы мать моя была мне гробом, а чрево ее оставалось вечно беременным.

Для чего вышел я из утробы, чтобы видеть труды и скорби, и чтобы дни мои исчезли в бесславии." (Иер. 20 15-18).

...Если мне позволено, дорогой Г.Г.П., то я спрошу: что бодрствует, пока мы спим, тело или душа? Если душа, то почему мы во сне никогда не видим самих себя, то есть оставленное душою тело? А если действует тело, то где же в этот момент душа, почему она молчит, как партизан на допросе?

И еще - вы не знаете, дорогой Г.Г.П., как избавиться от снов? Я -знаю. Нужно растолочь в эмалираванной посуде несколько электрических лампочек, залить образовавшуюся мелкую крошку соляной кислотой и залпом выпить. Мне этого сделать, правда, не удалось, наверное, лампочки были в дефиците, не помню.

Целыми днями я слонялась по комнате в том самом злосчастном халате, то и дело натыкаясь на различные детские аксессуары - башмачки, рубашечки, шлемики, присыпочки, а то и на самого Вову, синеглазого смышленого мальчика. Я бродила по двум нашим маленьким комнатам, большая и змееволосая, как царица Медея перед тем, как ей зарезать своих деток...

Однако, перейдем к твердой реальности. Расскажем наконец о нашем Вове.

Когда он исчез из дома в самый первый раз, я себе сказал: тут, конечно, опять не обошлось без Фрейда! Вы, конечно, помните, мой золотой Г.П.П., у него одно захватывающее описание детства?

Живет на свете мальчик. Это в полном смысле слова хороший мальчик. Он любит свою маму. И мама тоже хорошая. Ну, может быть, действительно немного подраспустилась в нашей быстро текущей жизни. Однако внешний вид, сознание общей цели и профессия - это по-прежнему твердое, все при ней. Словом, из окружающей реальности так просто ее не вырвешь, в случае чего и пару лет строгого режима кому надо может обеспечить. Не слишком, конечно, удалась личная жизнь, но кому, по правде сказать, она удавалась слишком? Зато поклонники ценят ее перо чистого золота (какой-никакой, а дар прорезался), выступающее за чистоту рядов и вообще всяческую чистоту. Но это уже не из Фрейда... Словом, хорошая мама и сын у нее хороший, потому что ведь бывают плохие и совсем плохие.

Имеется однако у этого хорошего мальчика одна странная особенность, которая тревожит домашних. Он все время закидывает различные мелкие предметы под шкаф или под диван, так что достать их оттуда бывает очень трудно, а порой даже невозможно. Представьте себе изнурительное ползание на коленках в поисках плюшевого мишки или ядовитого цвета погремушки под нетерпеливые вопли ребенка, твое медленно закипающее раздражение, затем нахождение предмета и водворение его на место и вновь - цепкая детская ручка, бросок, и ты на коленках лезешь под шкаф, диван и т.д.

При этом, забрасывая игрушку, ребенок, заметьте, с видимым наслаждением вздыхает:

- О-о-о-о-о-о-о-о-о!

Потом, конечно, следуют слезы, требования вернуть принадлежащее ему по праву, но сначала удовлетворенное:

- О-о-о-о-о-о-о-о-о!

Пытаясь разгадать смысл этого междомения, взрослые приходят к выводу, что оно означает что-то вроде "прочь", "вон" или "уйди-уйди". И тогда их осеняет гениальная, как всегда у взрослых, идея: привязать все мелкие предметы к кроватке ребенка длинными нитями, чтобы облегчить себе последующие поиски. И вот за победным "о-о-о-о-о-о-о", слезами и манипуляциями с нитью следует благополучное явление заброшенной игрушки: вот! Все довольны. Ребенок может правильно расти и развиваться.

Однако через какое-то время мать ребенка отлучается из дома на несколько часов - небывало долгий для малыша период разлуки. И вот когда она, веселая и довольная и, может, даже пахнущая вином является в детскую и наклоняется над кроваткой, ее встречает знакомый возглас:

- О-о-о-о-о-о-о-о-о!

Казалось бы, должно последовать радостное "вот", но следует именно "о-о-о-о-о".

То есть, как полагают все, прочь, вон и уйди-уйди.

Мать просто теряется в догадках: уж не хочет ли ее мальчик, чтобы она немедленно убиралась из дома? Ничуть! Фрейд помогает докопаться до истины. Оказывается, мальчик хотел сообщить, что это вовсе не мама покидала его, а сам он отсутствовал все это время. Такой вывод был подсказан тщательным (непременно тщательным, у Фрейда иначе нельзя) наблюдением над ребенком, который в отсутствии матери долго стоял перед зеркалом, изучая свое единственное, без материнского дополнения отражение, а потом вдруг присел на корточки. Исчез для самого себя, покончив с одиночеством.

Все время, пока мать отсутствовала, мальчик приседал перед зеркалом, то появляясь, то исчезая. Он обманул маму, переиграл разлуку с ней о-о-о-о-о-о!

Но каков же все-таки подлинный смысл этого междометия в данном конкретном случае? Фрейд толкует его приблизительно так же, как и родственники ребенка, то есть через удовлетворенное чувство мести, возникшее в результате детского одиночества. Уходи, мол, уходи, не больно-то ты мне и нужна, я и сам без тебя умею исчезать, как раньше исчезали мои любимые игрушки, мне даже хочется быть заброшенным в свой пыльный, забытый всеми угол. Если это рассуждение продолжить дальше, ребенок должен превратиться в самого настоящего садо-мазохиста, ибо что есть взаимоотношения взрослеющего дитяти со стареющей матерью, как не одна постоянно прогрессирующая разлука?

Между тем, интересная подробность: когда мать ребенка неожиданно умирает и ребенок непосредственно видит ее лежащей в гробу, он вовсе не произносит свое знаменитое "о-о-о-о-о". Он вообще ничего не говорит молчание. Не срабатывает защитный механизм мести! Что бы это означало, господин Фрейд? Но тот благоразумно отмалчивается и о дальнейшей судьбе мальчика нам ничего не сообщает.

А почему бы ребенку на самом деле было не довести свою способность к самоисчезновению до апогея и, обороняясь от горя, не вообразить, что это умер (или заснул) он сам? Или он не любит свою маму? Тут уж, действительно, ничего не скажешь... Что же касается вашего подопечного, дорогой Г.Г.П., то совсем недавно я обнаружила под диваном розовый Колобок, пролежавший в пыльной могиле Бог знает сколько. Я его тогда не привязала за ниточку. И так и не нашла. Ну, и само собой разумеется, не умерла, а продолжала жить. И мальчик мой жил, рос, ходил в школу.

Хороший, любящий мальчик. И вот когда он стал исчезать - во второй, в третий, четвертый и т.д. раз - я себе сказала хватит, дался же нам этот Фрейд! Как будто мы без него съехать с катушек не можем. Он исчезал отовсюду: из детского сада, из школы, из дома, с уроков, дней рождений товарищей и своих собственных, с митингов, собраний, свадеб, волейбольный матчей, просмотров кинофильмов и общих слетов. Найти его не было никакой возможности, хотя он, исчезая, оставлял приметы, по которым его можно было бы отыскать, как мальчик с пальчик наоборот:

следы маленьких голых ступней на снегу, свежие экскременты в песочницах и на лестничных площадках, мертвого почтового голубя с намотанным на лапку тонким светлым волосом. Приметы Вовы были везде, но самого Вовы - нигде! Сколько меня ни вызывали в школу и ни грозили исключением, сколько ни билась детская комната для малолетних преступников...

Он пропадал совсем и белые камушки мальчика с пальчика лежали без всякой надобности - никто просто не знал, как ими воспользоваться.

Он всегда возвращался спустя ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы придти к мысли о его смерти. Просто являлся и звонил в дверь.

От него дурно пахло - бедностью, сыростью, как от бездомной собаки. Его кожица, как шерсть, впитывала в себя все запахи улицы, он был ими замещен, мой Вова - помню, именно обоняние во мне всякий раз бывало оскорблено, когда я, не помня себя, бросалась ему навстречу.

- Вова! Ты опять нашелся! Зачем, ну зачем так мучить маму?..

Но он молчал. Прикасаясь к его коже в ванной, я уже не чувствовала ее податливой живой эластичности. Ручка, на секунду попав в мою руку, неприятно напрягалась, пружинилась. Я терла в ванной его тельце и чувствовала буквально, как оно все ощетинилось и затвердело, словно на поверхности выступили колючие нервные окончания.

- Ну, Вова же!..

Он взглянул на меня с таким удивлением, словно я была чужая тетя, притворившаяся его мамой. Может быть, даже убившая ее.

- Где ты пропадал, ты скажешь?..

Он молча смотрел куда-то мимо. Однажды ночью я увидела во сне подвал дома, сырой каменный пол, на полу дети. Много-много детей. Тьмы. Они укрываются в тряпье, едят что-то похожее на хлеб, спят в одной куче и быстро-быстро разговаривают на непонятном языке - что-то вроде того, который, вставляя в слово один только бессмысленный слог, придумывают для забавы. Вдруг сильно начинают гудеть трубы - это просыпается огромный многоэтажный дом. В нем живут люди, много людей. Тьмы.

Дети вскакивают и начинают метаться, как во время бомбежки. В подвале тесно, они наскакивают и давят друг друга, но им не хочется наверх. А трубы гудят, гудят, люди сверху не знают, что там внизу дети, что там мой Вова...

- Где он, этот проклятый подвал? - допытывалась я утром. - Где он находится, скажи? *

Вова наконец-то смотрит на меня - как на полную идиотку. Оказывается, он действительно прятался в подвале и этот подвал находится в нашем собственном доме. Но это выясняется значительно позже, когда начинают травить грызунов, и к этому времени все уже как-то успевают привыкнуть и к тому, что он исчезает, и к тому, что возвращается, и к тому, что его ищут, но не могут найти...

Вот вам задачка, дорогой мой Фрейд!

Но давайте отвлечемся и на минуту вернемся к нашему "хорошему мальчику" - маленькому мстителю. Допустим, что он действительно решил превратить свое детство в сплошной сладострастный акт мести, но ведь при этом, значит, он сознательно рвал пуповину между собой и досаждающим ему объектом (в данном случае с матерью). Однако порвать эту пуповину, как мы все знаем, не так-то просто! Оборотной стороной этого разрыва неминуемо становится чувство вины. И на других примерах вы блестяще доказываете, как это чувство, вытесняясь в подсознание, зреет и в любой момент настоящего столкновения с действительностью дает невиданную вспышку, разряжается в эйфории тотальной агрессии. Вы заставляете своего пациента (в данном случае ребенка) биться между двумя зеркалами: своим бессознательным либидо ("оно") и реальностью, постоянно делать реверансы то тому, то другому и постепенно превращаться в незатухающий очаг страха и агрессии! Тут вам, правда, на помощь приходит какое-то "сверх-я", но что это, если разобраться, за товарищ? Общая картина такая: в вашей полусонной реальности "я" угодливо молчит, "сверх-я" манит и провоцирует, а "оно" заранее все прощает. Дорога между конформизмом и преступлением оказывается открытой, только иди!

И вот рождается некий пешеход и, возрастая, своими ходячими ножками выходит из пункта А в пункт Б. Идет себе и радуется своему присутствию на этом маршруте, а также тому, что где-то там впереди ему маячит пункт Б. Кажется, его там ожидают слава, любовь и уважение ближних, а на худой конец просто старость и смерть...

но вот загвоздка! На его пути где-то в воздухе висит топорик или еще что-нибудь острое, и вот маленькая ручка невольно тянется и хватается за этот топорик. И наносит удар! Кому? Неважно. Кто в эту минуту находится поблизости. Ничего не попишешь, ведь в глубоком детстве ребенок, оказывается, имел не совсем хорошие взаимоотношения с одним из "них", "тех", (в данном случае с матерью) и теперь у него просто нет другого выхода, как кого-нибудь укокошить. Что же делать человеку, если нормальное Я у него полностью отсутствует, а вместо него - сплошное оно. А уж то, что на пути у любого ребенка обязательно встретится что-то вроде топорика, так это уж будьте уверены! Так что же мы все подряд - убийцы? Говори да не заговаривайся, иначе как в русской пословице: что это у тебя все оно, да оно, а когда же - мы?..

Вот что бывает, дорогой мой Г.Г.П., когда умные головы вроде Фрейда перестают доверять собственным отпрыскам! Лет эдак через несколько им ничего не стоит и чужих отправить прямиком в газовую камеру ради полного торжества какого-нибудь "сверх-я". Чем вам не хорошо организованный ад все эти игрушечные краники, будто для холодной-горячей воды, эта величественная труба, из которой невинной струйкой уходит в небо такой домашний, такой синий дым. А ведь это детские души возносятся, переработанные адской машиной, очищенные и освобожденные - нет теперь на них греха, нет вины, вся она задохнулась и изошла, и никто, никто из этих маленьких потенциальных преступников отныне не схватит свой топорик.