- Просто демонстрация или до оружия дойдет?

- А как выйдет...

- Нам, мил человек, знать надобно. Если до пальбы дойдет, у нас с рабочими одна ставка - голова с плеч.

А если просто так - с нас головы снимут и пикнуть не дадут, а заводских только попужают - и обратно к станку.

На демонстрацию солдаты в тот день так и не вышли. Остались одни в затихшей мастерской, все гадая: дойдет до пальбы или нет.

В эти дни в нашем полку занятий не проводили. Офицеры были в тревожно-возбужденном состоянии. Дисциплина резко упала. Мы свободно выходили на улицы, даже за Нарвскую.

Приблизительно в 10 часов утра 23 февраля (8 марта по новому стилю) по Гороховой от булочной двигалась большая колонна женщин. Они шли с лозунгами: "Долой войну!", "Долой дороговизну!", "Долой голод!", "Хлеб - рабочим!", "Молоко - детям!" Сплошной гул стоял над заставой. Обескровленные лица работниц, истощенных голодом, отравленных парами кислот, были полны решимости. Женщины окружали солдатские патрули. Те, растерянные, ошеломленные, таяли, как островки, в разбушевавшемся море.

Наша рота стояла у Нарвских ворот. Именно тут, на Петергофском шоссе, волнение достигло наивысшего накала. Вал за валом катились перед нами колонны демонстрантов. Мелькали знакомые лица путиловцев. Впервые после 1905 года большевистские лозунги открыто прогремели с трибуны на большой площади.

Родная моя застава видела много рабочих митингов, собраний, маевок. На заводских дворах, в притихшем цеху, в цеховой уборной-курилке, у мрачной часовни, на старом кладбище в Красненьком, в Шелковом переулке, в сарае и на чердаке, в Полежаевом лесу и на берегу залива - везде, где была "трибуна": холмик, крыльцо, придорожный столб, бочка из-под керосина.

Но этот митинг у ворот Нарвской заставы не был похож на митинги прошлых лет. Впервые со времен первой русской революции ораторы выступали открыто, не таясь, не нахлобучивая шапок на глаза.

Слушали их не десятки, не сотни - тысячи людей, не боясь полиции и, что еще важнее, не боясь нас, солдат.

Вот у триумфальной арки появилась высокая женщина в душегрейке. Платье - все в пятнах, во многих местах прожженное кислотой.

Она долго сотрясалась от кашля, никак не могла начать говорить. И этот зловещий кашель действовал на всех нас сильнее слов.

Голос женщины оказался неожиданно громким и сильным:

- Эта война хуже кислоты жжет внутри. Детям есть нечего. До хлеба не достоишься, молока не допросишься. Кости и требуха - вся наша еда. Муж-кормилец в Пинских болотах голову сложил. Доколе терпеть? Всякому терпению мера. Солдатики, почему молчите? Или вы не мужчины, а бабы?

Из толпы раздался клич:

- Стройся в колонны... На Невский.

Отозвалось эхом:

- На Невский! Всем миром!

- Как врозь - все дело брось. Вместе - нас не возьмешь.

- Хлеба требовать, мира!

- Долой войну!

- Долой царя! Смерть Николашке и всей его бражке!

В разных местах, как искры-огоньки, вспыхивали частушки, песни. Тут я увидел нашу соседку Машу из "Треугольника".

Она пела, приплясывая:

Пойду в переулочек,

Куплю барам булочек,

Куплю барам сухарей,

Нате, жрите поскорей!

Кто-то рядом выдохнул:

- Нам бы не сухари да булочки - бомбы.

Чей-то звонкий, молодой голос затянул, и площадь загудела, отозвалась. Дружно, грозно, сотрясая воздух:

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами,

Грозите свирепо тюрьмой, кандалами;

Мы сильные духом, хоть телом попраны 

Позор, позор, позор вам, тираны.

Откуда ни возьмись, красными птицами взмыли над толпой знамена. Женщина в душегрейке и Маша подхватили их:

- Наш праздник! Нам и нести.

Загремело, понеслось по Нарвской заставе:

- Идут... Путиловцы пошли.

Уже ничто не могло остановить могучий весенний разлив. Встречая полицейские заслоны, толпа, смывая их, двигалась к центру.

Весть о выступлении Нарвской заставы облетела весь рабочий Питер. Поднялись выборжцы. На улицы вышли рабочие почти всех заводов и фабрик.

Невиданное по масштабам выступление петроградского пролетариата в Международный день работниц перерастало в общую политическую демонстрацию против самодержавия.

24 февраля забастовка охватила почти все заводы Нарвской заставы. Всюду проходили митинги под большевистскими лозунгами: "Мира!", "Хлеба!", "Долой самодержавие!" Городовые действовали нерешительно. Уже н" разгоняли бастующих и демонстрантов, а уговаривали их разойтись.

В тот день женщины разгромили несколько продовольственных магазинов (в домах Белковых и на рынке возле Огородного переулка). Городовые и полицейские попробовали вмешаться. Но когда на рынке появились мы, полицию как ветром сдуло.

Воззвание большевиков. "Неужто нам быть палачами..." Смерть капитана Джаврова. "Царь жандармов и шпиков". Уличные бои ("Ничего! Выкурим!"). Чья победа? "Хрен редьки не слаще".

Поздно вечером к нам в роту пришел путиловец Григорий Самодед. Он принес воззвание Петербургского комитета большевиков, в котором, в частности, говорилось: "Помните, товарищи солдаты, что только братский союз рабочего класса и революционной армии принесет освобождение гибнущему угнетенному народу и положит конец братоубийственной и бессмысленной войне. Долой царскую монархию! Да здравствует братский союз революционной армии с народом!"{11}

Мы сразу же пошли во все измайловские казармы поднимать солдат. Самодед вместе с нами пошел в 1-й батальон. Уже с самого утра 25 февраля в казармах начались митинги. Офицеры, среди которых верховодили полковник Верховцев, капитаны Лучинин и Джавров, попытались прервать выступления. Но солдаты отказались подчиниться офицерам и начали действовать вместе с революционными ротами.

На митингах солдаты призывали к решительным действиям - вооружению рабочих, разгону и разоружению полиции, городовых.

Весь трудовой народ - рабочие, женщины, подростки - вышел на улицы Петрограда. По приказу генерала Хабалова на установление порядка бросили гвардейские части. Однако гвардейцы отказались стрелять в рабочих. Солдатам повторили треповский приказ 1905 года: "Патронов не жалеть!" В ответ угрюмое молчание, глухой ропот:

- Рука не поднимается против своих... Ведь они хлеба хотят... Неужто нам быть палачами женщин, детей, наших голодающих братьев?!

Измайловский и Петроградский полки, покинув казармы, присоединились к рабочим колоннам. Все улицы и переулки на Петергофском шоссе надежно охраняли вооруженные рабочие и наши роты.

В тот вечер из рук в руки передавались листовки Петербургского комитета большевиков, призывавших к решительным действиям: "Всех зовите к борьбе. Лучше погибнуть славной смертью, борясь за рабочее дело, чем сложить голову за барыши капитала на фронте или зачахнуть от голода и непосильной работы"{12}.

Утром 27 февраля путиловцы снова вышли на демонстрацию. Перепуганные городовые вынуждены были скрыться. Около 10 часов капитан Джавров привел взвод учебной команды. Джаврова мы все ненавидели лютой ненавистью: садист из садистов, морфинист, трус. Он начал кричать на нас, угрожая пистолетом.

- Чего вы смотрите на него? Тоже развоевался. Аника-воин! Почему позволяете издеваться над собой? - обратились к нам рабочие, наблюдавшие эту сцену.

Мы кинулись к Джаврову, обезоружили и, взбешенные наглым его поведением, подняли на штыки.

Тем временем Семенюк из учебной команды сообщил нам, что в казарме их батальона прячутся полковник Верховцев, капитаны Лучинин, Воденброу и фельдфебель Кудряшов. Все они были известны своей жестокостью и поэтому вызывали у солдат чувство страстной ненависти.

Откуда-то появились две пожарные машины. На них вместо пожарников в медных касках вооруженные путиловцы и солдаты из наших полков. Одну из машин мы остановили. Поехали в казарму. Офицеров, оказавших отчаянное сопротивление, мы расстреляли. Только Лучинину удалось бежать. Впоследствии мне все же пришлось встретиться с ним. Это было в декабре 1919 года в Омске. Вот тут я и увидел капитана Лучинина среди пленных белогвардейских офицеров. Куда девались его самоуверенность, наглость, спесь...

В тот же день весь наш Измайловский полк вышел на демонстрацию. К нему присоединились рабочие Путиловского завода и "Треугольника".

Мы шли по Обводному каналу, запруженному людьми. Рабочие начали строиться в колонны. Знакомые ребята из шрапнельной мастерской подходили, здоровались, кто-то затянул песню:

Всероссийский император, царь жандармов и шпиков,

Царь - убийца, провокатор, созидатель кабаков!

Люд, восставший за свободу, сокрушит твой подлый трон,

Долю лучшую народу завоюет в битве он.

Вместе с рабочими измайловцы участвовали в уличных боях.

Наша рота после прибытия Самодеда соединилась с группой путиловцев. Когда приближались к Невскому, нас возле Пажеского корпуса обстреляли из пулеметов.

- Ложись! - раздалась команда.

- Засели, гады, на чердаке.

- Ничего! Выкурим.

Завязалась перестрелка. Случайные прохожие шарахались в переулки, сбивались в кучи, падали на серый снег. Кто-то крикнул:

- Перебежкой вперед!

Мы бросились к дому, откуда раздавались пулеметные очереди. Пули шлепались в снег, цокали о мостовую. Одна тонко-тонко засвистела рядом, и схватился за грудь мой дружок-ефрейтор... Упал, не выпуская из рук винтовку, знакомый шрапнелыцик с Путиловского. Но мы уже достигли подъезда. Лестница загудела, застонала под солдатскими сапогами. Мы бежали на звуки выстрелов. Схватка была молниеносной. Мы ворвались на чердак, выволокли провокаторов-жандармов, переодетых в шинели Гренадерского полка, и тут же расстреляли.

В этот же день мы приняли участие в разоружении городовых и полицейских.

Больше часа продолжалась осада полицейского участка. Как потом оказалось, там был настоящий склад оружия, боеприпасов, продовольствия. Видно, рассчитывали продержаться долго. Но солдат уже ничто не могло остановить:

- Не берут пули - пустим петуха. Выкурим, как крыс.

Здание участка запылало. Из окон повалил дым. Горе-вояки в длинных полицейских шинелях стали один за другим сдаваться. Все они получили по заслугам.

На Литейном вместе с путиловцами мы вели бои с отдельными группами забаррикадировавшихся городовых и полицейских и захватили там продовольственный склад. Сразу же возле нас собрались женщины, подростки. Они взяли под свой контроль продукты и организовали продовольственные пункты. Вообще, начиная с 27 февраля, всюду - на вокзалах, в общественных местах - для восставшего народа действовали такие пункты.

Три дня шли беспрерывные бои. 28 февраля разогнали полицейских в ушаковском полицейском участке, разгромили пересыльную тюрьму вопле Боткинских бараков и освободили осужденных на каторгу и подготовленных к отправке по этапу. Среди политических был и Петр Викторов с Обуховского. Он так похудел, что я его еле узнал. Обрадовался, увидев меня. В тюремной кузнице ему расковали кандалы. Он переоделся, получил оружие и присоединился к нам.

В городе все еще вылавливали полицейских и городовых. Некоторые из них, переодевшись в гражданскую одежду, продолжали оказывать сопротивление, стреляя с крыш и чердаков. Другие, наоборот, старались залезть в нору поглубже, боясь народной кары. Но их быстро находили. Очень помогали нам в этом подростки. Подбежит этакий Гаврош в латаной-перелатаной рубашке и за рукав: "Вот переодетый фараон!" Одних, на чьей совести была кровь наших товарищей, мы на месте расстреливали, других отправляли в районные штабы рабочих дружин.

На четвертый день наш полк, выстроившись, в полном вооружении, с красными флажками на штыках, вместе с солдатами-петроградцами выступил к Таврическому дворцу. Тут размещался сформированный накануне Совет рабочих депутатов. На Дворцовую площадь шли представители заводов и фабрик Петрограда, воинские части. К нам выходили представители Петроградского Совета, но чаще - члены созданного Государственной думой Временного комитета. Удостоил нас своим вниманием председатель Думы Родзянко.

Фонтан красноречия заработал на полную мощь. Ораторы из Думы и Временного комитета сменяли друг друга. Хорошо помню выступление одного из членов комитета. Говорил он с большим жаром о том, какое героическое дело свершил народ, клялся, что избранный им, то есть народом, Временный комитет, взяв власть в свои руки, сделает все, чтобы жизнь стала лучше. А после всех этих сладких слов предложил солдатам... вернуться в казармы и заняться военной подготовкой, а рабочим - стать к станкам. Тогда присутствовавшие на площади рабочие и солдаты закричали: "Еще не время, не всех буржуев побили, долой царских слуг!"

На вечернем заседании Совета рабочих депутатов меньшевик Чхеидзе, как бы подытоживая дневные выступления думских ораторов, заявил: "Отныне власть осуществляет Временный комитет Государственной думы". Вопрос "А Советы?" Чхеидзе пропустил мимо ушей.

Настали тревожные дни. Каждого волновало, кто будет у власти, какой она будет, эта власть. Вечером 2 марта в казарму с Путиловского прибыл Самодед. Немедленно собрался основной состав батальона. Самодед рассказал нам примерно следующее.

В Таврическом дворце черт его знает что делается. Создано Временное правительство. В него вошли сплошь кадеты и монархисты. Милюков неделю назад взывал: "Рабочие, не бастуйте!", а теперь - он "революционный" министр. Председатель военно-промышленного комитета Гучков - тоже. И Гучков, и Милюков, и Коновалов, и Терещенко стоят за сохранение монархии. Вместо Николая II хотят посадить на престол наследника.

Солдаты зашумели:

- Хрен редьки не слаще.

- Не надо нам наследника: сыты папаней по горло. Что поп, что попадья один черт, обое рябое.

- Не по-зво-лим! Гнать их, царских холуев, из Таврического!

Много солдат выступило на этом собрании. Выступал, кажется впервые, и я. Суть всех выступлений сводилась к следующему: мы с рабочими революцию делали, а кадеты себя властью объявляют... Кто их выбирал? Кто давал полномочия? Не царская Дума, а Совет рабочих и крестьянских депутатов. Вот кто должен создавать правительство.

Одним словом, все споры-разговоры велись вокруг новой власти.

Более сознательные солдаты-измайловцы поддержали Самодеда: никакого доверия милюковым и гучковым. С наследником на престоле или без него буржуазное правительство никогда не выполнит требования народа, не даст ему ни мира, ни земли, ни хлеба.

Но были и другие выступления. Не все солдаты разобрались в том, что на самом деле представляет собой Временное правительство, не все смогли разглядеть его контрреволюционную сущность.

На Милюкова среди определенной массы еще работал тот политический капитал, который он нажил своими "антицарскими" выступлениями в Думе, "разоблачениями" Гришки Распутина. Другие говорили, что, дескать, не может простой, необразованный человек править Россией. Нужны люди опытные, с образованием.

Полное доверие Временному правительству и Думе высказали унтер-офицер Бутт (эсер), унтер-офицер Гришин и писарь Кобзев (меньшевики), представитель Союза георгиевских кавалеров прапорщик Козлов.

Несмотря на все это, большинством голосов было принято решение: оружие держать в полной боевой готовности.

На другой день я узнал о результатах выборов в Советы рабочих депутатов на родном Путиловском заводе.

Вышло как в присказке: одни - пашут, другие - руками машут.

Пока кадровые путиловцы, прошедшие большую школу классовой борьбы, большевистски настроенные, дрались с оружием в руках, меньшевики и эсеры наспех проводили выборы (вечером 28 февраля и утром 1 марта). И небезуспешно: получили таким образом большинство. Примерно такая же картина наблюдалась на других предприятиях и в нашей полку.

59 лет спустя... Мой гид. Промаховы. На Марсовом поле. "Славно вы жили и умирали прекрасно".

Летом 1976 года я снимался на Украинской студии документальных фильмов в картине "С Лениным в сердце" в постановке известного кинорежиссера заслуженного деятеля искусств УССР Анатолия Слесаренко. Впоследствии мне приятно было узнать, что фильм получил признание на всесоюзном и международном экранах, а также был отмечен в книге "Советская Украина" члена Политбюро ЦК КПСС, первого секретаря ЦК Компартии Украины В. В. Щербицкого.