- Этого в женихи не рекомендую.

А как мне слово данное исполнить, когда слух пробежал, будто отец меня наследства лишил? Никто мой вексель в Новгороде не примет ни под какие проценты: батюшкин характер знали не только в армии. Ну, и что остается? Остается мчаться в Петербург и умолять родного батюшку навет сей развеять, а заодно и спасти фамильную честь. И без отпуска из полка здесь уж никак невозможно было обойтись.

- Продулся?

- Вчистую, господин полковник. Только под честное слово из-за стола и выпустили.

- Обормот ты, Сашка, - вздохнул полковник. - Ведь, поди, пулю в лоб, коли не отпущу?

- А вы отпустите, Пантелеймон Данилович, - говорю нахально. - Вам же и мороки меньше. Сами рассудите, коли офицер застрелится - расследование, инспекция, неприятности.

Пошел я тогда ва-банк: он меня на службе по имени, и я его на той же службе - тоже по имени. А что делать? Честь на карте, равная жизни честь.

- Не завидую я ни родителям твоим, Олексин, ни супруге будущей, если, конечно, сыщется какая ненормальная... - вздохнул полковник. - Скажешь там, что к врачу тебя отпустил. Ступай, горе ты полковое...

И помчал я в Северную Пальмиру тем же вечером...

19-е апреля

Не знаю, чем бы тогда дело обернулось. Может, и отцовским проклятием со всамделишным лишением наследства: он суров был настолько порою, что и сама милая матушка моя с ним совладать не могла. Вот о чем, помнится, думалось мне с горечью, когда трясся я по весенним ухабам, никакого выхода не видя. Только, на счастье мое, ямщики новгородские ушлыми были ребятками. Оглянулся на меня с облучка очередной Тараска, вцелился взглядом, будто насквозь прострелил, да вдруг и говорит:

- А что, барин, на первой станции прикажешь или лучше тебе на вторую?

- А чем, - говорю, - лучше-то? Дочка смотрителя уж больно хороша или самовар там погорячее?

- Веселее там, - говорит мой ямщичок-простачок. - Там завсегда господ много. В картишки перекидываются.

В картишки!.. Ошалел я: вот он, выход. А коли не выход, так все равно терять уж нечего. Ах, Аничка моя, помолись за своего непутевого!..

- Ко второй, Тараска!..

- Ну, залетные!..

Конечно, если бы денег и впрямь в тот момент в кармане моем не оказалось, вздохнул бы только: третий разряд - рычащий - без оных к столу игорному не садится, гонор не позволяет. Но аккурат утром сегодня на выезде из Великого Новгорода встречает меня не кто иной, как Мишка Некудыкин:

- Помолись за меня, Сашка. В добром питейном заведении.

И протягивает мне пять сотен.

- До подаяний, - говорю, - еще не докатился.

- Отдашь, когда куш сорвешь!

Нет, недаром в Наставлении об конноегерцах записано черным по белому: "Брать в конноегерцы офицеров только самого лучшего проворного и здорового состояния..."

Миновали мы с Тараской первую станцию, остановились у второй, куда как малозаметной. Вошел в избу: никого, кроме любезного смотрителя. И по масленой любезности его вижу, что мне и в самом деле уж очень обрадовались.

- Что прикажете, господин офицер? Обед, самовар?

- В тишайшую половину - бутылку рома и... сколько там рюмок сейчас?

- Рюмок?.. С вами - шесть.

- Вот шесть и подавай.

- Извольте шинель снять.

- Лихорадка бьет.

Снимаю саблю, как водится, а шинель запахиваю: у меня под нею пара пистолетов. Два туза на всякий случай, так сказать. И оба - козырные.

- Так печка там топится, ваше благородие.

- Вот от печки и потанцуем. Веди в тишайшую.

Проводит меня хозяин.

- Их благородие тут погреться решили.

Молча гляжу от порога, ноги очень уж старательно вытирая: тройка пройдох в партикулярной потертости, отставной майор, по виду - аматер ("любитель") страстный, да молодой человек, счастье свое пытующий едва ли не впервые. Морды у пройдох шестерочные, у майора красная, у юнца - под лимон, хоть закусывай. "Липку дерут, - думаю. - Только лыко драть и лапти плесть - не для одних рук дело". Представляюсь и - сразу к столу:

- Коль уж греться с дороги, так оно лучше - за картишками. Удача кровь разгоняет.

Поначалу этакого межеумка полкового изображаю: уж и не робкий, а еще никак не игрок. Понимаю, что троица эта, лихо в карточных баталиях потертая, разноцветных бедолаг потрошит. Однако не нахрапом, без наглости, на учебной рыси, так сказать. И я пошел той же рысью, галоп свой приберегая: и не следует резвость до времени показывать, и узнать желательно манеру их неторопливую. Майор с Лимончиком от собственных карт уж и глаз не отводят, а шестерки ко мне приглядываются. И я соответственно - к ним. "Проиграть надо, - думаю. Непременно проиграть, чтоб был резон ставочку повысить".

- Сколько в банке?

- Одна сотня двадцать.

- Стало быть, с трети и начнем, помолясь.

Не играем - дубину пилим: раз к себе, другой от себя. За это время масти шестерок распределяю: кто из них пиковый, кто - трефовый, а кто и во бубнах и рожей, и повадками.

Смотритель ром приносит, а пока разливает, банк к Бубновому переходит. Румяному такому, с маслеными глазками.

- За доброе знакомство наше, господа!

Не отказываются. У Трефового - пожилого, хитренького, хихикающего - ручки подрагивают, когда с рюмкой соприкасаются. То ли сопьется вскорости, то ли уже спился.

А я, время не тратя, банчок Бубновому навариваю. Мягонько, чтобы не спугнуть до срока: "Ах ты!.. - дескать. - Хотел же другую заломить, вот невезенье!.." Ну, и так далее. Разные есть способы, и о них в нашем "Егерском наставлении" прямо говорится: "Егерь должен преодолевать все препятствия, какие только встретиться могут". Вот я и преодолеваю.

За третьей рюмкой банчок до тысячи поднял. Раскраснелись все, даже Лимончик. Он подряд два раза выиграл немного и на радостях новую бутылку потребовал. На руку мне: шестерки на рюмочки живее откликаться стали. Повздыхал, повертелся, посопел даже и... "Ну, Аничка, молись за меня..."

- Еще карту.

Аккуратно дал банкомет шестерочный трефовой масти, снизу. И рукава высоко поддернуты...

Туз пришел! Как виду не подал, сам удивляюсь.

- По банку!

Риск невелик: двадцать очков на руках. Но - против банкующего... Так, Бубновый свои картишки сразу бросил. Стало быть, знает, сколько там, у банкомета на руках...

Девятнадцать у банкомета! Но я - даже не улыбнулся.

- С кем не бывает, - говорю.

Чувствую кураж, чувствую! Пошла карта. Только бы не зарваться: теперь я банк держу.

Что долго-то расписывать: удержал я тот банк. Рубликов этак под семьсот. А следующий у меня майор сорвал, чему я, прямо скажем, обрадовался: и проигрыш невелик оказался, и майору, слава Богу, наконец-то счастье улыбнулось, и за бутылкой он послал на радостях своих.

Не люблю, когда отставных офицеров чина невеликого пройдохи обыгрывают. За ними семья, дети, хозяйство, а доходов - всего пенсион. Не люблю. Совестно мне всегда, даже когда не я в выигрыше оказываюсь.

Жрать было охота, кишка кишке атаку трубила. Но отказал я животу своему. Сытых кураж не любит.

...Держи кураж! Всегда держи кураж, чем бы ты ни занимался: в бою тоже свой кураж есть, и коли потерял его хоть на миг единый - быть тебе на земле. Тогда считай копыта над головой, покуда в сознании еще пребываешь. Было такое со мной, было, в Бессарабии еще, довелось считать. Слава Богу, хоть свои копыта тогда надо мною проносились. А ну как вражеские считать доведется?..

Ну, вот и по-крупному пошло после третьей бутылки: крапивное семя от дармовой выпивки не враз-то и оторвешь. Присасываются. Жалко мне их, которые вот так промышлять вынуждены, ей-Богу, жалко при всем их гнусном ремесле. Чин - в самом подножье российского Табеля о рангах, пенсии - грошовые и - не дворяне, как правило. Дети священников, солдат или вольноотпущенников, доходов никаких, а семьи - в рыдван не усадишь. Ну, ну, Сашка, кураж мягких не любит. Лучше отставного майора пожалей: опять проигрывать начал.

Вот так и канителились, ром попивая, но в выигрыше пока был только я. Правда, в основном за счет майора, к сожалению, и дворянчика Лимончика. Но я ждал своего часа, с надеждой ждал по мере того, как убывал ром.

Светать стало, все уж устали, но никто пока о конце сражения не заикался. Все в раж впали: дворянство - в сладкой мечте хотя бы проигрыш вернуть, крапивное семя - в сладкой надежде меня объегорить. А я им подыгрывал, как только мог. И зевал, и кряхтел, и подремывал, и жаловался на усталость с дороги.

Вот это их и погубило: осторожность потеряли. Незаметненько и этак аккуратненько появились картишки из другой колоды, рубашка которой отличалась столь малозаметными нюансами, что на рассвете да еще после рома углядеть ее было за гранью сил человеческих. Но я углядел, потому что по опыту знал: непременно появится. Углядел, но виду не подал, не ко времени было вид подавать. Прощелыги в проигрыше, им бы не в мой карман целить, а свое вернуть, да и подавай Бог ноги, пока мы не очухались. Но сия единственная здравая мысль покуда что в головы их не вселялась. Их другое держало - ажитация. Банк был маловат для последнего куша. Ждали они его, ох как ждали!..

Но и я ждал. А как банк за пять тысяч перевалил, душой услышал, что труба пропела. "Ну, Аничка моя, молись в сладком сне своем!.."

- По банку.

- А есть чем ответить, господин поручик? - высунулась вдруг пиковая шестерка.

Мрачный субъект. И глаз пронзительный, и сам черный, как цыганенок. Но, видать, глуп, потому как допустил целых две промашки. Во-первых, признался, что они уже выигрыш считают, а во-вторых, повод мне дал для справедливой ярости.

- Как смеешь мне, офицеру, недоверие выказывать? - гаркнул я. - Да я за меньшее к барьеру приглашал!..

Поднялся шум, начались извинения, просьбы. Я ерепенюсь, краску гнева праведного изо всех сил на усталом своем лице вызываю, ору, а сам поглядываю, что их руки в этот момент делают. Чем заняты... И вижу, отчетливо вижу, что Бубновый, урвав миг, в карман полез, вроде как за платком.

- Ва-банк! - рявкаю. - И чтобы без намеков, оскорбительных для чести моей!

Рисковал? Еще как, но почему-то верил. Верил, что дама придет: у меня на руках аккурат восемнадцать было. И не обманула меня дама моя, пришла на дорогое - под шесть тыщ - свидание!..

- Очко!

- И у меня очко, - говорит банкомет и гаденько этак улыбается.

По правилам - он выиграл. И выиграл бы, коли бы по правилам играл. Но я-то приступ ярости не зазря закатил. Чуть было глаза не сломал, за их руками приглядывая: уж больно шустрые ребятки попались. И лапки цепучие, и глазки липкие пронзительно. И банкомет уж за деньгами тянется.

- Цурюк! - командую. - А ну-ка карты - рубашками кверху.

В три глотки заорали:

- Не по правилам!.. Не по совести!.. Прав таких не имеете!..

Тут-то я пистолет достаю и звучно курком щелкаю:

- Рубашками кверху, я сказал. Раз!..

"Два" и говорить не пришлось: сам банкомет перевернул дрожащими руками. И примолкли все.

- Света, майор.

Майор канделябр придвинул, вгляделся:

- Ах, сукины дети!.. Рубашки-то разные.

- Разные! Разные!.. - Лимончик аж ручонками всплеснул.

- Стало быть, и выигрыш мой, - говорю. - А за плутовство - все доли партнерам вернуть. Все, до копейки! И мне - тысячу за расстройство мое.

- Не пойдет такое! - всполошился, вскочил даже Пиковый. - Хоть убейте, не...

Пальнул я в потолок. Он сразу сел, все замолчали, и смотритель в одном исподнем вбежал:

- Что такое? Грабят никак?..

- Гони за исправником.

- Не надо, не надо, - забормотал Бубновый. - Мы согласны на мировую, согласны. Сколько должны, господа, все - до копеечки, до копеечки... Без шума желательно нам.

- Мне тысячу, - напоминаю. - За консоляцию.

Отсчитали трясущимися руками. И дворянчику Лимончику, и майору, и мне ровно тысячу сверх выигрыша. Когда рыльца в пушку, за деньгами не постоишь.

- Извините, господа, извините. Бес попутал, истинно бес попутал. Благодарствуем вам...

И в двери ринулись, друг другу мешая. Уж кто-кто, а исправник им - совсем не в масть...

Я на них не смотрел. Я на майора смотрел: слеза у него по щеке катилась. Видно, все семейные сбережения бедолага в чужие карманы спустил...

- Как же я вам благодарен, господин поручик. Как же я благодарен вам...

Позавтракал я и плотно, и весело: Лимончик на радостях угощал. Поблагодарил их, попрощался да сразу же и выехал. В Новгород, думаете? Как бы не так. К петербургским врачам, согласно письменному распоряжению полкового начальства, выехал. С десятью тысячами в кармане. В полном своем avantage ("польза, выгода"). Завернулся в шинель, ноги полостью прикрыл и постарался все забыть...

Только 24-й день апреля никогда не забуду.

Но о нем - потом. Сперва - о Санкт-Петербурге. Записи в Новгороде оставил, а потому, стало быть, задним числом.

Сказать по совести, не люблю я Санкт-Петербурга со всеми его дворцами, мостами, проспектами и прочими красотами. Воды уж слишком много, сырости, насморка. Скользкий он для меня, как погреб, вокруг которого - сплошные казармы с фронтонами. Строили его из-под батога, а потому все в одну линию и выстроили. И дух насилия витает над прямыми проспектами: и хочется хоть куда-нибудь завернуть, а - не получается. Градостроители постарались, чтоб все только прямо и ходили фрунтовым шагом.