— Ты прибери тут, ладно? Сам понимаешь, времени у нас теперь в обрез!..

Вот такой абзац.

Ну, убрал, конечно. А убирая, понял, что это ведь она, Тамарочка моя бывшая, уговорила своего Спартачка явиться ко мне с коньячком и закуской. Утвердиться ей надо было, а не ему. Восторжествовать и самой себе доказать — ну, и мне заодно, — что правильно она поступила, бросив меня при первой же легальной возможности.

4

Спартака утвердили в избранной должности без всяких проволочек, чего и следовало ожидать. А вот того, что меня намереваются отправить в отпуск не тогда, когда я этого хотел, а когда чиновникам главка будет сподручнее, этого ожидать не следовало, но именно так и произошло. Мне позвонили аж из самой Москвы и сказали, что с первого числа грядущего месяца я иду в отпуск. Я расценил это как шутку, соответствующую числу и месяцу, но оказалось, что приказ кем-то там уже подписан и отмене не подлежит. После долгих перепалок по телефону за счет державы мне удалось договориться об отпуске на пятнадцать дней сейчас, а остаток — когда сам того пожелаю.

Новый первый принял должность — или как там у них это называется — и тут же собрал весь партхозактив района. Я намеревался уклониться под предлогом недовыполнения стреляющей продукции, но моя бывшая Тамарочка позвонила лично и лично попросила поприсутствовать. И я поприсутствовал, но…

Ох, хо-хо… Абзац.

Спортивный Спартак, что естественно, бодро излагал свои грядущие планы, стараясь при этом избегать какой бы то ни было критики в адрес предыдущего руководства нашей Глухомани. Теперь думаю, что не вследствие свойственной ему корректности — чего не было в нем, того и не могло вдруг оказаться, — а так, на всякий случай: не ищи сам себе врагов — завет известный. Но кроме универсальных специалистов решительно по всем направлениям деятельно-сти — то есть собственно партийных работников — в зале присутствовали и специалисты, с которых потом гнали стружку на точно таких же совещаниях. Я имею в виду хозяйственников, которые в нашем районе существовали в двух, так сказать, ипостасях, представляющих промышленные и сельскохозяйственные интересы. Смычка смычкой, но эти интересы всегда ревниво защищались их представителями. И когда представителям надоело намекать новому первому о своем существовании, они спросили его откровенно о завтрашних приоритетных направлениях его хозяйственной деятельности.

Мне стало любопытно, как же это он выкрутится, чтобы своим ответом не напрячь раньше времени ни овец, ни тем паче — волков. А он-таки выкрутился:

— Знаете, есть такое народное присловье. Всех баб не перелапаешь, но стремиться к этому нужно.

Резануло меня это на официальном собрании громко опубликованное «народное присловье». Любую ругань — особенно к месту — могу спокойно вынести, но пошлость — извините. Пошлость — комок грязи, посланный лично в твою физиономию. Но мужики по-жеребячьи заржали, а три присутствующие дамы смущенно, но весьма поощрительно заулыбались, и глазок не потупив. А я, признаться, скис. И в скисшем виде кое-как досидел до конца.

Настроение казалось подпорченным надолго, но уже на следующий день его подправил неугомонный Метелькин. Он опубликовал в своей газете гимн Глухомани, снабдив его пояснением, что слова — его, а музыка народная. Насчет музыки ничего сказать не могу, но припев я почему-то запомнил:

Эври боди копаюсь в огороде,Эври боди при всем честном народе.Эври боди среди Ванюш и МаньВечно славься наша Глухомань!..

Старые партийцы почему-то возмутились и стали жаловаться в райком устно и письменно, группами и в одиночку. Спартаку пришлось объявить творцу устный выговор, и дело с гимном заглохло.

А тут у Кима началась лихорадочная подготовка к внезапно, как всегда, нагрянувшей весенней страде. Он пропадал то в полях, то в ремонтных мастерских, то где-то у кого-то что-то выбивал — без этого, как известно, ни одно хозяйство у нас прожить не в состоянии, — и мне некому оказалось поплакаться в жилетку. А без этого процесса русский человек существовать просто не может. Натура наша холопская этого требует.

(Обращали внимание, что в Америке, равно как и в Европе, знакомые при встрече на вопрос: «Как поживаешь?» отвечают всегда одинаково: «Все в порядке». А мы как отвечаем? Да никак, потому что немедленно начинаем жаловаться. Зарплата маленькая, крыша течет, жена хворает, суп вчера прокис. Мы живем по разным стандартам, и тут уж ничего не поделаешь. Об этом мы тогда много толковали на своих кухнях. Советская кухня — основная территория не только нашей свободы, но и нашей революционной деятельности. Особенно если кухня — малогабаритная и все чуть ли не друг у друга на коленях сидят, двери закрыты, а вода хлещет изо всех кранов. Мы, конечно, передовые, но — всегда за спиной еще более передовых.)

А тут обладатель лучшей в Глухомани жилетки полно-стью погрузился в сезонный энтузиазм. Вот ведь еще одна загадка русской души: тысячу лет на этой земле живем и каждую весну регулярно удивляемся, что, оказывается, к севу готовиться надо. Ну, что ты будешь делать с таким стихийным бедствием? И если бы с одним, а то ведь с двумя сталкиваться приходится. С посевной и с уборочной: она ведь тоже — как гром среди ясного неба. Отсюда — два загадочных ежегодных русских сражения: за то, чтобы посеять, и за то, чтобы убрать. По двадцать часов вкалываем, и родная пресса не устает нами восхищаться: «Битва за урожай!..»

Так вот, желанной кимовской жилетки под рукой не оказалось, и я пошел в грузинское семейство. Там плакаться было сложнее, поскольку Вахтанг никак не мог понять, почему мы постоянно ищем того, кто нас уважает, но никак не можем научиться уважать сами себя. Это не соответствовало его веселому грузинскому нраву, а кимовскому, как ни странно, соответствовало, так как после высылки в Казахстан и сурковой диеты он начал лучше понимать русскую потребность излить обиженную душу.

Мои грузины очень обрадовались моему внеплановому посещению. Лана побежала на кухню что-то там готовить, футболисты — за ней, а Вахтанг усадил меня в лучшее — впрочем, и единственное — кресло и стал расспрашивать. Как, мол, дела, как здоровье, как успехи. Ну, а я в соответствии с русской натурой начал тут же скулить по поводу нежданного отпуска.

— И куда ехать прикажете? В Черном море купаться — себе дороже, в Прибалтике — ветра и холодина. Сидеть в каком-нибудь доме отдыха и водку пить неизвестно с кем? Так лучше я ее с вами здесь выпью.

Ну и так далее. Вахтанг очень сочувственно слушал, но — до известного предела, после которого перебил:

— Слушай, зачем расстраиваешься, что ехать некуда? А Тбилиси? Там же все цветет, там — всегда вино, друзья и фрукты. Тем более что ты в Грузии никогда не был, а это — огромное упущение.

— Да я же в Тбилиси никого не знаю. Приеду, и что дальше? Здравствуйте, я ваша тетя?

— Зачем же тетя? — Кобаладзе широко улыбнулся. — Здравствуйте, я — ваша дядя, дорогой.

— Какой еще дядя?

— Мой, — почему-то таинственно понизив голос, проникновенно сказал Вахтанг. — Мой, потому что вместе поедем, у меня пять отгулов накопилось. И я тебе красавец город покажу. Тбилиси!.. Лучший город в мире, потому что — интернационал. Грузины, осетины, армяне, греки, турки, русские.. Там — весь наш Союз! Тбилиси — центр дружбы народов!

Только потом, потом, позднее я понял, почему он таинственно понижал голос. Не было у него никаких отгулов, и брал он пять дней за свой счет, чтобы не затосковал я в незнакомом Тбилиси в полном одиночестве в первые же дни…

Через неделю мы с Вахтангом вылетели в Тбилиси утренним самолетом. Знал бы я тогда, что возвращаться мне придется одному. Знал бы я тогда…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

В Тбилиси нам было где остановиться: в переулке за площадью Ленина жила сестра Вахтанга Нина с дочерью-девятиклассницей Тиной. Мужа у сестры не было: десять лет назад он, шофер-дальнорейсовик, разбился на горном перевале. Нина преподавала английский язык в школе и на курсах, давала уроки желающим, тащила дочку с помощью многочисленных сельских родственников и, по русским меркам, жила совсем неплохо. Квартира у нее была отдельной, двухкомнатной, и нам, гостям, по законам грузинского госте-приимства тут же предоставили лучшую комнату, в которой я и должен был жить после отъезда Вахтанга.

— Мы вам наш Тбилиси покажем, — говорила, улыбаясь, Нина. — В Кахетию свозим, к нашим родственникам.

— Какое там вино будешь пить! — Вахтанг причмокнул. — Вах, какое вино живое!

За завтраком Вахтанг спросил о племяннице. Он полагал, что она в школе, но Нина не очень весело улыбнулась:

— Мы уже неделю не учимся. Мы весело митингуем во дворе университета, где и пропадают мои девочки, вместо того чтобы сидеть за школьными партами.

— Девочки? — спросил я.

— У Тины есть подружка Нателла, — улыбнулась Нина.

Я познакомился с подружками-школьницами, когда Вахтанг после завтрака решил показать мне Тбилиси («самый красивый город в Союзе», по его искреннему убеждению). Он вдохновенно слагал саги в его честь, мы продолжали куда-то идти и как-то само собой оказались на митинге во дворе университета.

Там было очень много молодежи, но она, вопреки обыкновению, не галдела, а в уважительной тишине слушала ораторов. Они выступали со ступенек, ведущих в храм науки, вероятно, поочередно, но я запомнил только двоих. Рослого красивого молодца, говорившего быстро, складно и длинно, и второго — поменьше ростом, с живыми насмешливыми глазами. Говорили они, естественно, по-грузински, я ни бельмеса не понимал, но Вахтанг почему-то не переводил, несмотря на все мои просьбы.

— Я девочек ищу. Уводить их надо отсюда, здесь совсем не до переводов.

— Почему уводить? Тут самое им место: смотри, сколько молодежи.

— Потому уводить, что это — Гамсахурдия и Костава, — маловразумительно объснил мой чичероне.

Имена были мне незнакомы, но публика знала их очень даже хорошо, потому что то и дело взрывалась аплодисментами и восторженными криками. Повод был для меня непонятен, но Кобаладзе продолжал молча искать девочек.

— Понимаешь, тут глаза разбегаются, — озабоченно сказал он мне.

— Оставь, здесь им весело и интересно…

— К Дому правительства!..

Набитый молодежью двор заорал на общесоюзном языке, и сразу же возникло какое-то движение. Я опять хотел спросить у Вахтанга, что, собственно, происходит, но тут он нашел девочек и вступил с ними в жаркий спор, опять же на грузинском. Судя по всему, девочки не соглашались с его доводами, но тут он ткнул в меня пальцем, и они сразу же замолчали. А потом очень уважительно поклонились и безропотно последовали за Вахтангом.

— Зачем ты тыкал в меня пальцем?

— Затем, что ты — наш гость, — ворчливо пояснил он. — А желание гостя для грузина свято.

— А какое у меня желание? — настырно допытывался я.

— Пить живое вино за их здоровье! — объявил Вахтанг весьма категорично.

Вся молодежь валом повалила со двора, и нам приходилось проталкиваться. Однако вскоре я заметил, что передо мной аккуратно расступаются и даже что-то говорят, вероятно, призывая идущих впереди уступить мне дорогу. Так постепенно образовался узкий проход, по которому мы и вышли, а я на личном опыте оценил, что такое знаменитая грузинская вежливость по отношению к старшим.

Мы шли домой. Вахтанг и подружка Тины Нателла несколько отрешенно помалкивали, зато Тина болтала всю дорогу. Общительностью она удалась в дядю, живостью — в истую грузинку, а смешливостью — в собственный возраст. Она расспрашивала о Москве, о театрах и их репертуарах, о том, что танцуют и какую музыку любят молодые. Я отвечал как мог, не признаваясь почему-то в том, что живу отнюдь не в Москве, а в Глухомани. Видимо, ощущал подрастающее женское обаяние и не желал ударить лицом в грязь.

А дома неожиданно разговор принял куда более серьезный характер. И начала его молчаливая Нателла:

— Скажите, пожалуйста, в России знают, что у нас уже неделю идет молодежный митинг?

В России ничего об этом не знали, потому что все газеты, а заодно и телевидение молчали, как удавленники. И я об этом откровенно сказал, поскольку и сам был удивлен столь согласным молчанием.

— Заговорят! — улыбнулась Тина.

Девочки говорили с легким, приятным для русского слуха грузинским акцентом, причем у Нателлы акцент еле улавливался. А когда я назвал ее Нателлой, она смущенно попросила:

— Пожалуйста, зовите меня Наташей. Я привыкла, меня так дома с детства зовут.

— Вот почему ты не согласна с Гамсахурдия, — тотчас же подхватила Тина. — Ты русифицирована больше, чем все московские грузины, вместе взятые.

— Я не поэтому с ним не согласна, совсем не поэтому, — возразила Нателла. — Но ставить задачей возрождение грузинского флага и гимна я считаю недопустимым.

— Но они же наши!

— Они — меньшевистские прежде всего.

— Однако никто из выступавших не предлагал выйти из состава Советского Союза.

— Это вопрос времени, — решительно возразила Наташа-Нателла. — Получат флаг с гимном и тут же потребуют выхода из СССР. Ведь к этому же все идет, к этому, Тиночка.

— А почему ты говоришь в третьем лице? — спросила Нина. — Демонстративно отстраняешься от фантастиче-ских идей Гамсахурдия и Коставы?

— Тетя Нина, вы мечтаете о выходе из состава Советского Союза? — запальчиво спросила Нателла-Наташа. — А вы, дядя Вахтанг?

— Это же просто юношеский максимализм и желание быть на виду, — улыбнулся старший Кобаладзе. — Очень уж хочется некоторым почувствовать себя вожаками молодежи, вот они и начали играть в нехорошие игры.

— Ах, дядя Вахтанг, если бы вы только знали, сколько студентов и школьников уже примкнули к этой игре, — совсем по-взрослому вздохнула Нателла.

— Как это по-русски? — Вахтанг защелкал пальцами. — Поне… Нет. Пона…

— Понарошку, — подсказал я.

— В такие игрушки даже понарошку играть нельзя, — строго сказала Нателла.

— Вы русофилка, Наташа? — спросил я.

И, как то частенько со мной бывало, как говорится, не вписался в поворот. Все несколько смущенно примолкли, а Вахтанг вздохнул, не в силах спрятать досаду за бестактного друга.

— Извините, — растерянно сказал я.

— За что? — улыбнулась Нателла. — Вы же не знаете этой истории. Мой дед в сорок первом попал в плен, бежал еще по пути в лагерь, и его спрятали в какой-то деревне на Смоленщине. Он сразу же организовал партизанский отряд из окруженцев, ушел в леса. Отряд воевал, но попал в окружение, и дед с пулеметом один прикрывал их отход. И погиб. А бабушке объявили, что он добровольно сдался в плен, и она вскоре умерла опозоренной. А моего отца, тогда еще маленького, взяли к себе дальние родственники. А после войны его нашли оставшиеся в живых весемь бывших бойцов отряда его отца, моего деда, и — усыновили. Они присылали его родственникам деньги, помогли ему закончить институт, пытались вернуть доброе имя его погибшему отцу, моему деду. Но никаких документов не было, ничего доказать они не смогли, и он так до сих пор и считается добровольно сдавшимся в плен. И когда мне сейчас Гамсахурдия и Костава говорят, что Россия лишила Грузию свободы, я вспоминаю, что русские сделали для моего отца, для мамы да и для меня, в конце концов. Разве я не права, тетя Нина?

— Ты права, девочка, — вздохнула хозяйка.

— Я же говорю: дружба народов, — сказал Вахтанг. — Не госчиновников, а наших народов. Самое главное завоевание, а то и вообще… единственное завоевание советской власти. Извини, конечно, дорогой, возможно, ты по-другому думаешь.

Я не стал уточнять, что я думаю, потому что сложившийся разговор был мне почему-то неприятен. И я довольно неуклюже попытался перевести его на иные рельсы:

— Кем вы мечтаете стать, девочки? Есть планы об институтах?

— Я буду детским врачом, — не задумываясь, ответила Нателла.

— Ната уж третий год режет лягушек в биологическом кружке! — со смехом (она вообще была смешлива) сообщила подружка.

— А ты, Тина?

— Я?.. — Тина почему-то смутилась, быстро глянула на мать и Нателлу, хитро — на меня. — Я не знаю. Я еще не решила.

— Но ведь ты о чем-то мечтаешь?

— Тина мечтает научиться хорошо готовить и быстро стирать пеленки, — улыбнулась Нателла.

— Ну и что в этом плохого? — Тина зарделась.

— Ничего. Только это не мечта… — Нателла задумалась. — Это — надежда.

— Тина мечтает быть любимой любимым мужем и детьми, — очень серьезно сказала Нина. — Об этом мечтает каждая девушка, но все — тайно, а моя Тиночка — откровенно.

— Это — святая мечта, — сказал Вахтанг. — Библейская.

— Библейская, — почему-то задумчиво сказала Нателла и вздохнула. — Вы очень точно определили это, дядя Вахтанг.

2

Утром следующего дня Вахтанг где-то раздобыл приятеля с машиной, который повез нас в горы недалеко от Тбилиси. Там стоял древний храм, которым гордилась вся Грузия. Храм действительно был стар и богат всяческой историей, а его настоятель угощал нас отличным вином и не менее отличным сыром. Он с тревогой расспрашивал о молодежном митинге, но мы не могли ничего толком ему рассказать, а потому на обратном пути решили посетить продолжавший шуметь митинг.

Вернувшись, мы прошли по проспекту Руставели. Митинг теперь располагался напротив Дома правительства, перед которым проспект образовывал нечто вроде четырех-угольной площади, заполненной молодыми. Они не стояли, как во дворе университета, а, разбившись на кучки, сидели на этой площади и уходить отсюда, по всей видимости, скоро не собирались. Их веселое настроение, песни, перезвон гитар были фоном звонкого молодежного праздника для себя самих… Я немного потолкался среди них, и мне показалось, что собрались они тут отнюдь не в целях политических. И даже кое-где развешанные лозунги не создавали ощущения протеста, а антисоветскими их можно было считать только с большой натяжкой. Это была форма их весеннего непослушания, поскольку музыка, песни и танцы выражали всего лишь бьющую через край юношескую радость. Что-то тут было от карнавала, и пусть кто-нибудь попробует обнаружить политическое содержание в бразильских или итальянских дерзких уличных шествиях.

Я сказал об этом Вахтангу, когда мы наконец-таки вылезли из шумной толпы. А он вздохнул озабоченно:

— У нас не Бразилия с Италией, дорогой. У нас — «по четыре в колонну, шагом марш на праздник!..» Вот что у нас.

— Ты начал беспокоиться? С чего вдруг?