– Долго?
– Шесть лет, до службы… А в чем дело, ребята?
Высокий улыбнулся и протянул мне листочек с адресом.
– Вы слышали о ниндзюцу? Если вам интересно, то приходите в среду по этому адресу. Начало в двадцать один ноль-ноль. Будет набор. Удачи.
Парни развернулись и пошли прочь. Посмотрев им вслед, я повертел листок в руках и спрятал в карман. Становилось все интереснее.
И конечно, в среду я был по указанному адресу.
Запущенный зал районного спорткомплекса производил довольно мрачное впечатление. Поначалу, пока толпа кандидатов клубилась у главного входа, все оживленно переговаривались, делились слухами и ожиданиями, знакомились. Но когда нас впустили внутрь и деловитые ребята в черном собрали приглашения, разговоры сами собой стихли. Редкие лампы дневного света горели тускло. Трибуны терялись в полумраке, словно ступени, ведущие неизвестно куда. Все ждали. Чего? Стояла гулкая, звенящая тишина. Только гудели лампы да слышался шорох одежды, когда кто-нибудь шевелился. Инструкторы молча выстроили нас рядами, как на плацу, и отошли в сторонку. Они тоже ждали. Напряжение разливалось в воздухе удушливыми, почти физически ощутимыми волнами. Волны двигались в неком особом ритме. И ритм этот убыстрялся. Я стоял в третьем ряду, чувствуя, как сами собой сжимаются мышцы брюшного пресса. Ожидание давило на психику. Я ждал, начиная потихоньку нервничать. Рядом кто-то прерывисто вздохнул. И тут… Идет! Нет, я не слышал шагов, и никто не появился в проходе между трибун. Но…
Нечто приближалось. Именно нечто. Не кто-то конкретный, а … Словно некая бестелесная сущность проникла в зал и темной волной накатилась на ряды кандидатов. Накатилась, предвещая.
Мы ждали, но он появился внезапно. Просто возник в проходе, идущий размеренной мягкой походкой. В темном плаще, руки в карманах. И шаги его нарушили ритм моего сердца. Я никогда не встречал человека, который произвел бы на меня такое впечатление, пока я еще не успел заглянуть ему в глаза.
Все застыли, будто загипнотизированные. Он подошел ближе и остановился. Плащ взметнулся темными крыльями, рука взлетела вверх и в сторону – указательный и средний пальцы жестко выпрямлены.
– Ю!!! – это был не просто возглас. Низкий, басовитый рык, швырнувший нас всех на одно колено и заставивший согнуться в поклоне. Никто не объяснял нам, как надо кланяться. Однако все – почти четыре сотни человек – сделали одно и то же движение. Я стоял на колене, глядя в пол, а в голове металась мысль: «Он! Это Он!»
Его звали Чон Ли. Почти как ван-даммовского супротивника. Хотя у него было и нормальное русское имя: Владимир Васильевич Кутузов. А в некоторых других кругах у него был прозвище – Китаец. Инструкторы же называли его просто: Учитель. И он, черт возьми, был Им.
– ЗАЧЕМ ВЫ ПРИШЛИ СЮДА?
Он стоял перед нами, спокойно глядя сквозь. Будто просвечивал кандидатов рентгеном. Он казался огромным. Хотя мы уже поднялись с колен, и многие из нас были выше его ростом.
– ЗАЧЕМ? КТО СКАЖЕТ? ТЫ!
Он ткнул пальцем в одного из парней в первой шеренге. Тот замялся и пробормотал что-то невразумительное. Кутузов поморщился.
– ТЫ! – Он указал на другого. Тот понес что-то про тайну и тому подобное. Этот ответ тоже показался Учителю невнятным. Он начал спрашивать всех по очереди, но никто не мог сказать ничего толкового. В моей голове воцарилась пустота. Я видел, что скоро настанет моя очередь. Вот Он уже совсем рядом… Учитель остановился прямо передо мной и посмотрел в глаза. Но вопроса не задал… Просто посмотрел, кивнул и прошел дальше.
Через одного от меня стоял коренастый крепкий парень. Кутузов остановился перед ним.
– ТЫ!
Парень снова упал на колено, коснувшись ладонью пола.
– ПУТЬ, УЧИТЕЛЬ! ПОКАЖИ МНЕ ПУТЬ!
Кутузов шагнул назад.
– ВСЕ СЛЫШАЛИ? УЧИТЕСЬ! – повернулся и пошел прочь из зала, по пути бросив инструкторам: ОПРОСИТЬ ВСЕХ. КТО НЕ ГОТОВ – ВЫХОД ТАМ! – Его рука снова взлетела, указав на темный проход в трибунах. Нам всем он показался туннелем на тот свет. Бр-р! По спине промчалась волна озноба. А парень, давший правильный ответ, вдруг подмигнул мне, как бы говоря: «Мы-то с тобой знаем!»
Однако мы не знали главного. Для тех, кто готов, выход не был предусмотрен совсем…
И завертелось. Тренировки, работа, тренировки… Покупка кимоно. Я в одних трусах на кухне помешиваю палочкой жуткое варево в эмалированном тазу. Черная от красителя вода кипит. Одежда ниндзя должна быть темной как ночь… Октябрь. Падает первый снег. Стройплощадка, освещенная прожекторами. Я таскаю кирпичи. Бегу в валенках по краю стены. Слева – обрыв высотой в девять этажей. Справа внизу, в полутора метрах – подмости. На них, матерясь, суетится стропальщик Валера. «Куда! Мать твою! Куда майнуешь?![12]» – орет он крановщице. Тренькает звонок крана. Подмости скрипят под тяжестью банки[13] с раствором. «Вира!!!» Белые хлопья снега оседают на Валеркином подшлемнике. Звон строп и вой электромоторов. Пустые банки уносятся вверх. Работа… А вечером – в зал. Я несусь в валенках по краю девятиэтажной пропасти и понимаю, что счастлив…
Удельная. Ларьки, торгующие всякой всячиной. «Хочешь, познакомлю с классной девчонкой?» – спрашивает Олег. В его светлых глазах хитрый блеск. Я киваю: «Конечно!» Впрочем, в положительный результат что-то не верится. Но Олег хватает меня за локоть и тащит к одному из ларьков. Они напористые, эти карелы. В ларьке – цветы и мандарины. Такой вот набор. Их продает симпатичная девушка в спортивном костюме. Темно-каштановые волосы. Волевой подбородок. Что-то неуловимо восточное в очертаниях лица. «Знакомьтесь, – говорит Олег, – это Света». – «Игорь», – я исполняю шутовской поклон. Девушка улыбается…
Глава 3
Санкт-Петербург. Декабрь 1991 г
– А-ах! – Судорожный вдох. Я рывком сел в постели. Лунный свет заливал комнату льдистым призрачным серебром. Тренога мольберта казалась кошмарным насекомым, порожденным бредом больного воображения. Холодные лучи стекали с подвесок люстры. Тишина. Нет, на кухне капает вода. Надо завернуть кран.
Я спустил ноги на пол и стал нашаривать тапочки. Светящийся циферблат часов утверждал, что сейчас – полчетвертого ночи. Проклятие, что же мне снилось? Я с силой потер ладонями лицо и удивленно уставился на мокрые ладони. Атас! Да я плакал во сне! Вот откуда ком в горле… Пощупал подушку. Мокрая. Ни фига себе! Воровато оглянулся. Нет. Светка спит. Сбросила одеяло, и холодные лунные блики лежат на высокой груди. Я немного посидел, разглядывая спящую. Красивая у меня все-таки женщина. Как мечта. Правда, безбашенная, с темпераментом. Но это пока не мешало…
– Кап-кап! – кран на кухне. Да. Надо закрыть. Я встал и босиком прошлепал в коридор. Черт с ними, с тапочками. Кухня встретила меня тихим урчанием холодильника. Справившись с краном, я выудил из холодильника пакет с апельсиновым соком. Набулькал себе с полстакана и с наслаждением выпил.
Что же такое со мной? С чего бы это мне рыдать в подушку, как девица? В последний раз я делал нечто подобное еще в начальной школе… Что же снилось? Что-то серьезное. Раз ниндзя, которому по определению не подобает рыдать… И тут я вспомнил.
Это было поле битвы, переполненное воинами в странных доспехах. Долина, стиснутая склонами гор, и крепость, запирающая долину. Все пространство между горами усеивал сплошной ковер трупов. Что-то жирно горело у ворот крепости, и над ее серыми стенами тоже поднимался дым. Битва закончилась, но оставшиеся в живых…
Это была даже не паника. Какой-то массовый психоз. Люди в забрызганных кровью измятых доспехах выли как волки, сбившись в беспорядочную толпу в центре долины. Лезли друг на друга, будто стараясь пробраться к середине и увидеть что-то находящееся там. Тяжкий стон стоял над полем. Беспредельное, физически ощутимое отчаяние и боль рвали душу на части. Какой-то гигант в черной броне, дико крича, сорвал с себя панцирь и вонзил себе в сердце меч. Кто-то, обезумев, принялся рубить соседей. Те падали, даже не думая о защите. Затем кто-то вонзил кинжал в грудь безумца. Это показалось мне актом милосердия… Потом что-то изменилось. Безумие отхлынуло, и люди стали потерянно разбредаться в стороны. Кто-то падал, не в силах сдвинуться с места. Кто-то стоял обнявшись. Бородатые лица, залитые слезами.
И над этим всем звучала песня. Всего один куплет. Но именно она остановила безумие. И слова этой песни… Что-то с хрустом сломалось внутри. Сокрушительная печаль охватила меня. Я тоже сел и заплакал вместе со всеми. Потому что ОН умер! ЕГО больше нет с нами…
Тонкостенный стакан с хрустом лопнул у меня в ладони. Сок потек по предплечью, мешаясь с кровью. Я смотрел, как эта странная смесь капает с локтя на линолеум пола. Эта песня… она была на чужом языке. Но я понял, о чем в ней пелось… Кажется, я снова заплакал. Утрата слишком велика. Мы потеряли ЕГО.
Через некоторое время я пришел в себя, стоя у окна и уткнувшись лбом в холодное стекло. Порезанная ладонь обмотана полотенцем. Вроде не болит. Я стоял и бездумно таращился на покрытый снегом ночной город. По Энгельса с шорохом проносились редкие машины. Сколько времени? Отклеившись от стекла, я потащился в ванную. Из зеркала над умывальником на меня глянула покойницкого вида бледная физиономия. Может, я спятил? Шизнулся, рухнул с дуба, сбрендил, сдвинулся по фазе? Ведь это всего лишь сон! Какого пня? Так недолго и боты заломить!
Однако что-то внутри говорило мне, что это –
Однако, пока прибирался, спать расхотелось. Да и страшновато как-то. Вдруг снова приснится эта жуть. Я осмотрел свое ранение. Не такая уж и большая дырка. До свадьбы заживет! Налил еще соку в новый стакан и вернулся в комнату. Там все еще властвовала луна. Но я это дело пресек, включив торшер, и уселся за стол. Может, зарисовать сон? Но почему-то мне показалось, что это не самая лучшая мысль. Вместо сна я набросал карандашом на листе бумаги спящую Светку. Лунные полусферы грудей, темные соски, изгиб бедра, мягкую складочку между бедром и низом живота. Это место мне кажется особенно сексуальным.
Светка что-то пробормотала во сне и повернулась на бок. Ее грудь… Оп-с! А мы не спим!
– Что, художник, – проворковала она, – будешь только смотреть?
– Отнюдь, – сказал я и бросил карандаш. Идет он к воронам, этот сон.
Я не знал тогда, что это – только начало.
В кои-то веки я надел каску. Никогда не надевал. Это особый шик. Обычно на стройплощадке в касках не ходит никто. Хотя положено. Каску может надеть прораб или другое начальство, но мы, каменщики и стропаля, – не надеваем. Западло. Однако я надел. И она спасла мне жизнь.
Серые от ошметков раствора подмости. Серый снег. Мы выводим десятый этаж. Я положил два облицовочных кирпича ложком,[14] один тычком, для перевязки, и, остановившись, поискал взглядом молоток-кирочку. Нужно отколоть «собаку». Молоток обнаружился возле полупустой банки с раствором. Я бросил кельму на выведенную стену, сделал пару шагов и наклонился за молотком. Подать-то некому. Я молодой, а потому – без подсобника. Кирпич, раствор – все сам…
Рукоятка кирочки, отполированная до блеска рабочими рукавицами, как влитая легла в руку. Я взвесил в ладони кирпич и наметил точку удара. В этот момент кто-то спрыгнул на мою подмость, но я не обратил внимания. Правильно отколоть «собаку» – это особое умение… Что-то щелкнуло меня по каске. Легонько. Маленький сухой комочек раствора. Он еще медленно поворачивался у меня перед глазами, падая на грубые доски подмости, когда внутри меня что-то предательски дрогнуло. «Откуда раствор?! Я же на самом верху!» Взгляд взлетел к небу и встретился с беззвучно падающими на меня днищами трех поддонов с кирпичом, перехваченными стальными змеями строп. На мгновение возникло и пропало видение ущелья, переполненного дико кричащими людьми в доспехах. А потом поддоны с грохотом врезались в доски подмости, выбив из них сухое крошево старого раствора…
Как я успел откатиться? Помогло ниндзюцу? Так я занимался без году неделю… Стропальщик, а это он спрыгнул на мои подмости, сказал емкое «Бля!» и принялся надсадно орать на крановщицу. Та неслышно материлась в ответ с высоты. Я стоял на одном колене, словно в поклоне перед Учителем. Сердце кузнечным молотом колотилось где-то в гортани. Не надень я каску… Нипочем бы не услышал. И тяжелые поддоны впечатали бы меня в подмость… Вдруг оказалось, что я уже на ногах. Было такое чувство, что, оттолкнись я сейчас, и улечу куда-то далеко-далеко. Жив! Но как?
Тупо взглянув на кирпич в руке, я резко ударил молотком. Классическая «собака»! А что-то внутри сказало: «Это предупреждение! Поддоны – это предупреждение…» О чем?
Тогда я не мог этого знать. А вскоре происшедшее забылось. Вал новой информации обрушился на меня. Тренировки отнимали все свободное время. В промежутках приходилось торчать с парнями у метро, отлавливая кандидатов в ниндзя. Временами мне снились яркие удивительные сны про мир под изумрудно-зеленым небом. Но эти сны были светлы и полны тайны. В них больше не было надрыва и боли. И предупреждение спряталось в тайниках памяти.
Зима пролетела как одно мгновение.
Глава 4
Санкт-Петербург. Парк Екатерингоф. Март 1992 г
– Это здесь! – Колька остановился. Вокруг нас шелестели под холодным ветром голые ветви кустов. Минус двадцать. Снега по колено. Вот такая хреновая весна.
– Где?
– Там, за кустами. Тут должна быть тропинка…
– А ты говорил, что здесь никто не бывает.
– Зимой – да. – Коляныч пригнулся, что-то высматривая. – Ага! Вот она. Пошли, только тихо.
– Так никого же…
– Т-с-с! – Он приложил палец к губам. – Никого – это точно. А вот насчет «ничего»… Что-то здесь точно есть…
Конечно, Колька знает, о чем говорит. Он занимался у Кутузова еще три года назад, когда я бороздил моря. Бросил через год по причинам, о которых предпочитает умалчивать. Учитель его не вспомнил, когда он пришел записываться снова и, единственный, правильно ответил на вопрос. Еще бы! Он уже знал ответ…
А это место… Коляныч говорит, что здесь они в ту пору занимались. Прямо посреди парка. А Учитель выбрал место неслучайно. По словам моего друга, здесь живет Дух. И Колька, добрая душа, решил мне его показать. В такой-то дубак!
Я поежился – куртка у меня дохленькая – и следом за другом полез через сугробы к едва заметному просвету в кустах.
Оба на! Да ведь тут настоящий остров! Окруженный глубоким рвом, поросший здоровенными деревьями, он показался мне мрачным и заброшенным. Наверное, из-за того, что мост, переброшенный через ров, представлял собой две обледенелые металлические балки, сиротливо чернеющие на фоне белого льда под ними. Когда-то сверху был настил. Широкий, метра три, а в длину – все двадцать.
– Ты что, – свирепо прошептал я, – хочешь туда перейти? По этим ниточкам?
Я не преувеличивал. Балки были шириной в ладонь или чуть больше, скользкие даже на вид. До поверхности льда от них – метра два.
Колька прищурился.
– Что, страшно? – Вот зараза, издевается!
– Если один из нас гробанется, думаешь, второй дотащит его?
– Ладно тебе, – примирительно прошипел он, – неужто не интересно? Если хочешь, можешь рассматривать это как Малое Посвящение.
Тоже мне, сэмпай! Хотя праздновать труса и упираться – западло. Я кивнул.
– Хорошо. Показывай пример, Сусанин.
Он фыркнул и ступил на балку. Я молча смотрел, как он медленно идет, раскинув руки в стороны. Бесенок внутри так и подзуживал меня громко заорать, чтобы Колька испугался и… Нет. Я сдержался. Еще действительно навернется вниз головой…
Он благополучно пересек ров и махнул мне с той стороны: иди, мол.
Это оказалось не так трудно, как я думал. Главное – расслабиться и смотреть только на балку перед собой. Осторожно переступая, дышать, смотреть и идти. На стройке я бегал в валенках по краю стены на уровне девятого этажа. Но там с одной стороны все же было не так высоко, как с другой. Да и стена – в два с половиной кирпича – всяко пошире этой балки…
Добрался благополучно. Колька хлопнул меня по плечу и снова прижал палец к губам. Понял, понял. Молчу как рыба об лед. Ну, и где Дух?
Остров был почти идеально круглый, в поперечнике – метров сто. Деревья росли только по краям, а в центре зияла здоровенная плешь, покрытая снегом Девственно ровным, даже птичьих следов не видно, не говоря уж о человеческих. Мы нарушили эту девственность, обойдя плешь по кругу. Тишина. Даже ветер стих. Я вопросительно посмотрел на Кольку. Он с сомнением обозревал середину поляны, будто опасался, что оттуда что-нибудь выпрыгнет. Я дернул его за рукав. Он аж подпрыгнул и зло покосился на меня. Какого черта?! Потом, решившись, уверенно зашагал к центру. Слишком уверенно. Я поплелся за ним, думая, что мы зря сюда приперлись. Ничего здесь нет. Остров как остров, и зря Колян так себя накручивает. А вот если мы тут проваландаемся до темноты, то переход через мост резко осложнится. Солнце ведь почти село уже.
Дошли, остановились. Колька застыл столбом, медленно поворачиваясь по часовой стрелке. Я начал злиться всерьез. Какого пня он из себя изображает? Бесенок победил. Придвинувшись ближе, я наклонился к плечу Коляныча, набрал побольше морозного воздуха в легкие и заорал:
– Бу-у!!!
Реакция оказалась парадоксальной. Колька одним прыжком преодолел метра три, приземлился на корточки и обернулся лицом ко мне. Я собирался было заржать, когда увидел его лицо. Маску. Совершенно спокойную, ничего не выражающую личину. От этого меня пробрал такой ужас, что я едва не заорал снова. А Колька, уже не обращая на меня внимания, бросился прочь, к мосту. Остолбенев, я смотрел, как он несется, разбрасывая фонтаны снега, как будто за ним гонится тигр. Открыл рот, чтобы позвать его… И услышал позади себя громкий треск.
Мелькнула мысль, что все-таки меня разыгрывают. Колян договорился с парнями, они спрятались здесь и пугают. Треск раздался снова, гораздо ближе. Состроив небрежно удивленную мину, я обернулся. Но где же… И увидел.
Вмятину в снегу. Как будто на наст положили здоровенный шар диаметром в метр. Положили и убрали. Или… шар невидимый. Я еще смотрел на эту яму – она была метрах в пяти от меня, – когда раздался новый треск, и слева, уже в двух метрах, сама собой образовалась еще одна…
Нельзя сказать, что я испугался. Испуг – это нечто вполне объяснимое и в общем нормальное… То, что охватило меня, было первобытным, животным ужасом, содравшим с меня все человеческое. Установки, тренинги, контроль исчезли, будто сорванные ураганом. Осталась большая, неуклюжая обезьяна, потерявшая всякую способность соображать.
Я заорал. Я завизжал и завыл. Но все это я делал уже на бегу. Глубокий снег совершенно не оказывал сопротивления. Казалось, будто я лечу над поверхностью. Скорость превзошла всякое воображение. Мелькнули деревья, под странным углом зрения пронесся и исчез ров с замерзшей водой. Треск преследовал меня по пятам. Я почти ничего не слышал и, кажется, временно потерял способность видеть. Но потом сквозь гул крови в висках и настигающий треск я все же услышал:
– …ядь! Беги сюда! Твою мать! Сюда, придурок!!!
В себя пришел уже на мосту. Большую часть пролетев с разбегу, я застрял на последних метрах. Ни назад, ни вперед. Будто что-то схватило меня за шиворот и держит. Колька стоял у самого края балки и, судя по раскрытому рту, что-то орал. А лед под мостом вдруг затрещал и стал проседать. Сквозь разломы проступила черная, жуткая вода… Потом меня рвануло со страшной силой, и я оказался на берегу…
Мы валялись в снегу метрах в трехстах от кустов, через которые пробирались до этого к острову. Меня трясло. Зубы стучали. Колька (я вспомнил – это он выдернул меня с моста!) изысканно матерился, превзойдя даже боцмана, с которым мне довелось служить в свое время. А тот был великий матерщинник…
Через некоторое время Коляныч все же иссяк и принялся смеяться. Я, к своему удивлению, присоединился к нему. Истерика, вот что это такое! Я думал об этом и заходился в хохоте. Мы валялись в сугробе, смеясь и кашляя, а потом Колька кое-как поднялся на ноги и, продолжая похохатывать, произнес:
– Ну… Ну и… Ну ты… Игореха и кретин! Я… предупреждал! Надо молча… Но как ты бежал! По кругу… По кр… кругу! А орал! А на дерево!
– Как – на дерево? – Я даже смеяться перестал.
– Да просто! Бежал, бежал по земле, забежал на дерево, спрыгнул и дальше…
– Врешь!
– Да нет! Завтра днем, если хочешь, следы посмотрим. Там дерево чуть под наклоном растет…
Поделиться книгой: