— Ага, — кивнул Степа и вздохнул. — А все одно неловко. Вроде как грабим. Вот ружье…

С большим трудом удалось извлечь оружие из закоченелых рук убитого. К разочарованию Степы, ружье оказалось совершенно незнакомой конструкции — не только ствол раструбом, но и в казенной части стоял какой-то совершенно непонятный механизм. Стреляло оно, судя по мешочку, найденному на поясе мертвеца, черным порохом. Еще в одном мешочке был запас самодельных свинцовых пуль.

— Тю! — вымолвил Косухин. — Оружие, чердынь-калуга, времен Ивана Грозного. Вот притча!

— У нас в Туркестане такое ружье называется карамультук, — пояснил капитан. — Вы совершенно правы, Степан, это кремневое оружие. У нас в училище такая штука хранилась в музее. Смотрите!

Он довольно ловко показал, как действует кремень, затем зарядил ружье и протянул Степе:

— Держите, господин красный командир! Будете меня охранять, чтобы не скрылся.

Степа протянул руку к карамультуку, но поглядел на иронически улыбавшегося капитана и хмыкнул:

— Не-а, ты, беляк, сам эту штуку потащишь! Хватит с меня и мешка.

— А убегу?

— А куда ты денесся?! Сам стреляй из своего… как его там?

— Карамультука…

— Во-во… Вот если маузер найдешь, тогда точно отберу.

Капитан, не став спорить, закинул карамультук за спину и аккуратно спрятал мешочки с порохом и пулями. Кремневое ружье вовсе не было безобидной хлопушкой, как, судя по всему, решил Косухин. Ростислав знал, что из подобного антиквариата можно уложить человека шагов за двадцать пять, а в горах ничего иного и не требуется. Пули же у карамультука были не в пример современным — чуть ли не со сливу величиной. Так что красный командир Косухин остался с мечтой о маузере, а интеллигент Арцеулов наконец-то получил в руки оружие. Ружье приятно оттягивало плечо, Ростислав сразу же почувствовал себя здоровым и сильным. Его жизнь вновь получила цену…

Оставаться среди пустых домов и засыпанных снегом трупов не тянуло. В мешок уложили немного найденного риса и полупустую жестяную банку с китайским чаем. В одном из домиков, совершенно пустом, с разбитой и сорванной с петель дверью, Арцеулов обнаружил на земляном полу большую рыжую шубу. Вернее, она была большой для ее прежнего хозяина, который не достигал Ростиславу и до плеча. Для него же это скорее был добротный полушубок.

— Держите, Степан, — предложил Арцеулов. — Это будет получше шинели.

Косухин вначале отнекивался, не желая брать чужое, но потом, рассудив, что теплые вещи нужны живым, переоделся. Вид у него стал весьма живописным — лохматая шуба, доходившая до колен, удачно сочеталась с черной шапкой. Там же, в пустом домике, удалось разыскать две пары рукавиц.

— В общем, ниче, — рассудил Косухин, — извините, ребята! — крикнул он, обращаясь к мертвым разбитым окнам. — Мы эта… Не от жадности…

Капитан перекрестился и негромко прочитал заупокойную молитву. Смерть, кружившая по России, казалось, черным вихрем пронеслась вслед за ними через границу и теперь сопровождала среди этих дальних гор…

— Тех не меньше взвода было, — рассудил Косухин, когда мертвое селение скрылось за поворотом, и тропа стала прежней — узкой, так что и плечам тесно.

— И вооружены они кое-чем поновее, чем кремневые ружья, — добавил капитан. — Я видел гильзы. По-моему, это японские семизарядки. «Арисака», кажется…

— Видел такие, — кивнул Степа. — Точно бьют, заразы! Навидался я ваших япошек. Наприглашали!

— Я навидался ваших венгров, немцев и китайцев. Зрелище столь же мерзкое. Впрочем, ваши жидки из ЧК ничуть не лучше…

— Ах ты… — задохнулся возмущением Степа. — Семит… То есть, антисемит, чердынь-калуга! Наши венгры и прочие — это не интервенты, а эти… интернациолисты, то есть интернаци… Ну, в общем, за народное дело! Темный ты, Ростислав, а еще интеллигент!

— Куда уж мне… А ваши собачки-оборотни — тоже за народное дело? А Венцлав — из интернационалистов?

Степа засопел носом, но смолчал, не желая отвечать на провокационный выпад. С Венцлавом он разберется. И не этому недорезанному судить о неизбежных ошибках, возникающих в трудном деле борьбы за Мировую Революцию.

Арцеулов видел, что припек-таки краснопузого, и это доставило ему некоторое удовольствие. В последнее время Степа стал излишне задаваться.

«Пусть подумает, — решил капитан. — Это и пролетариям иногда полезно…»

Он хотел было добавить жару, припомнив кое-что из виденного в Иркутске — ну, хотя бы чудо-богатыря товарища Чудова — как вдруг, вздрогнув, схватил Степу за руку.

— Голоса! Впереди…

Степа прислушался — где-то далеко, но все же не очень, в полукилометре от силы, кто-то разговаривал. Точнее, переговаривались несколько голосов. Даже не переговаривались, а ругались, чуть ли не кричали.

Арцеулов неторопливо снял с плеча карамультук. Оба ускорили шаг, внимательно поглядывая на пустую, покрытую снегом, тропу. Кто бы ни был там, впереди, здесь он не проходил. А это уже становилось интересно…

Голоса смолкли, но через несколько минут раздались вновь — громкие, сердитые и очень недобрые. Послышался крик. Там, совсем уж недалеко, что-то явно происходило…

Тропа резко сузилась, так что и одному пройти трудно, но затем резко пошла вширь, подведя к очередному повороту. Крики слышались совсем рядом. Степа рванулся вперед, но Арцеулов, твердо отстранив его, внимательно осмотрел затвор карамультука и выглянул первым.

За поворотом была каменная площадка, каких они уже нимало повстречали на пути. Правда, тут имелось кое-что новое — влево шла еще одна тропа, нырявшая в узкое ущелье. Впрочем, эти важные подробности Арцеулов заметил походя, рассматривая то, что происходило в нескольких метрах, как раз возле входа в ущелье…

На земле валялось несколько мешков, какие-то вещи и брошенный прямо в снег карабин. Возле вещей толпились пятеро невысоких, но крепких парней в одинаковых серых полушубках и шапках с меховым козырьком. Двое держали оружие наизготовку и, весело посмеиваясь, наблюдали за тем, чем занимались их товарищи. А те, уже без всякого смеха, а напротив, с руганью и криками, что есть силы били еще одного — шестого, — худого высокого парня в меховой куртке нараспашку. Шапка лежала рядом, тут же в снегу торчал нож, похоже только что выбитый из рук.

Парень отбивался как мог. Его пару раз сбивали в снег, но он откатывался в сторону, вскакивал и успевал врезать одному из нападавших в челюсть или в грудь, прежде чем снова упасть. Те, что пытались с ним расправиться, сердились и снова бросались на парня. Когда тот вновь упал, один из нападавших замахнулся ногой, но тут же рухнул в снег, сбитый ловкой подсечкой.

— Дает! — шепнул Косухин. — Ну, чего, капитан, пошли?

Арцеулов помолчал, оценивая ситуацию. Тех, с оружием, пятеро. У парня нет даже ножа, значит, можно рассчитывать лишь на собственную ловкость и на карамультук…

— Ты чего? — возмутился Степа. — Их же пятеро на одного…

Ростислав не ответил и, быстрым движением расстегнув полушубок, скинул его в снег. Затем передал ружье Косухину и сжал в руке нож.

— Первого, кто поднимет оружие!

Между тем обстановка изменилась. Один из тех, кто стоял в стороне и посмеивался, вдруг стал очень серьезным и что-то громко крикнул. Трое, избивавшие парня в куртке, отскочили в сторону, оставив жертву лежащей в снегу. Тот, кто отдал приказ, лениво поднял ствол карабина. Парень успел вскочить, но тут же замер, увидев направленный на него ствол. Косоглазое лицо дернулось в злобной ухмылке, палец лег на спусковой крючок…

…И послышался грохот. Карамультук, нацеленный Степой, окутался черным дымом. Косоглазый рухнул в снег — пуля угодила точно в висок. Другой, в таком же сером полушубке, попытался обернуться, но, захрипев, начал сползать в снег — Арцеулов уже был рядом и вынимал из его бока окровавленный нож. Один из оставшихся, не успев выхватить оружие, кинулся на капитана, но получил резкий удар в грудь, бросивший его навзничь.

Парень в куртке, сообразив, что пришла подмога, кинулся на ближайшего косоглазого и повалил его в снег, вцепившись в горло. Пятый — последний — дернул из-за пояса револьвер, но подоспевший Степа обрушил на его голову приклад. Бандит в сером мягко ткнулся лицом в труп своего товарища. Сцепившийся со своей недавней жертвой тип сумел вырваться и подхватить с земли карабин, но хлопнул сухой короткий выстрел, и Арцеулов сунул за пояс трофейный револьвер. Дело было сделано.

Степа первым делом бросил верно послужившее ружье и закинул за плечо новенькую винтовку. Теперь и он почувствовал себя прежним — уверенным и сильным. Арцеулов ткнул носком унта лежащего в снегу косоглазого, которого оглушил удар затылком об лед, и без особых сантиментов добил его выстрелом в голову. После чего, оглядев место побоища, слегка поморщился и направился надевать сброшенный полушубок.

— Сэнк-ью, бойз! — произнес спасенный, весело улыбаясь и вытирая снегом окровавленное лицо. Досталось парню крепко, но оптимизма он, похоже, не потерял.

Степа понял, что его благодарят и промычал в ответ что-то неопределенное.

— Амэрикэн? — продолжал между тем парень.

— А! — сообразил Косухин. — Никак нет, браток, не оттуда.

Парень с интересом прислушался, вновь улыбнулся и неуверенно проговорил:

— То… пан поляк?

— Вот, чердынь-калуга, непонятливый. Русские мы!

— Шердынь… — удивленно пробормотал парень, затем его лицо прояснилось, и он четко, почти без акцента произнес:

— Спасибо, товарищ!

— Вот это дело! — обрадовался Косухин. — Это по-нашему! Видал, Ростислав, понимает!

— Вы американец? — заинтересовался Арцеулов, успевший накинуть полушубок и теперь поправлявший ремень.

— О, йес! — охотно согласился неизвестный. — А'м Тэд Валюженич, Джонсвилл, Индиана стэйт. Бат… бойз, д'ю андестэнд Инглиш?

— Немного, — ответил Ростислав по-английски. — Похоже, мистер Валюженич, у вас были некоторые проблемы?

— О, да! И я могу лишь поблагодарить Творца, что он занес таких решительных русских парней в самую жуткую дыру на Тибете!

— Значит, все-таки Тибет… — проговорил Арцеулов и еле заметно нахмурился…

4. УБЕЖИЩЕ

Тэд Валюженич верил Богу, американской Конституции, законам природы и — отчасти — президенту Вильсону. Во всех остальных вопросах он оставался ярым скептиком, каким и положено быть молодому ученому в двадцать два года.

Предок Тэда — люблинский маршалок Тадеуш Валюженич — прибыл в Штаты еще в конце XVIII века. С тех пор Валюженичи считали себя истинными янки, а от польских предков оставили лишь несколько пергаментов с давними королевскими привилегиями, а также имена Тадеуш и Криштоф, которые получали старшие в семье. Так младший Тадеуш — Тэд — получил свое имя, а Крисом — Криштофом — был его отец, известный филолог-медиевист, в последние годы работавший по приглашению Британской Королевской Академии наук в одном из английских университетов. Тэда, не желая создавать ему тепличные условия, отец отправил в Сорбонну, посылая ему денег, которых как раз хватало на квартирку в пригороде и на чашку кофе по утрам. Поучившись год и вдоволь наслушавшись о миннезинге и трубадурах, Тэд в конце концов взбунтовался и перевелся на отделение археологии, что больше подходило к его живой натуре. Отец воспринял решение своего отпрыска кисло, но ограничился лишь урезанием ежемесячной субсидии, так что утренняя чашка кофе отпала сама собой.

Впрочем, Валюженич-младший не унывал и уже через полгода добился именной стипендии и места лаборанта в отделе молодого, но уже знаменитого профессора Луи Робера. Тэду помогли поистине сизифово трудолюбие, а так же знание языков. Отец, готовя свое чадо в филологи, заставлял его учить не только язык предков — польский, но и древние языки заодно с современными европейскими. Польский Тэд как следует так и не выучил, по-русски, как выяснилось, мог понимать лишь с пятого на десятое; зато досконально зал древнегреческий, а за последний год увлекся восточными языками — от суахили до наречия тибетских бхотов.

На Тибет Валюженич попал отчасти из-за бхотов, чьими древностями серьезно заинтересовался, а отчасти из-за своего приятеля Шарля Карно. Молодой аспирант, потомок знаменитого математика и генерала Революции, Шарль был аспирантом у Робера и на свои средства организовал экспедицию по центральному Тибету, дабы обследовать несколько малоизвестных буддийских монастырей. Профессор Робер лишь покачал головой, узнав о безумном замысле своих учеников, но в конце концов благословил, вручив письма во все возможные официальные и научные учреждения Китая и Британской Индии.

Валюженич вместе с Карно, наняв нескольких проводников, три месяца ездили по глухим закоулкам Тибета, перезнакомились с десятками бритоголовых мудрецов в оранжевых одеяния и сумели правдами, а больше неправдами, собрать большую коллекцию тибетской старины. Ближе к зиме, когда даже самые смелые проводники опасались вести экспедицию дальше, Шарль Карно решил во что бы то ни стало добраться до главной святыни бхотов — монастыря Шекар-Гомп. Местные власти предупреждали, что возле Шекар-Гомпа небезопасно — там объявились какие-то вооруженные отряды, захватившие монастырь и нападавшие на окрестные селения. Карно был готов рискнуть, и Валюженич, естественно, тоже.

Все уже было готово, но в начале декабря Шарль внезапно заболел. Он пролежал в горячке три недели, затем начал поправляться, но ни о какой дальнейшей поездке, да еще зимой, не могло быть и речи. Тогда Тэд решил рискнуть сам. Тут даже Карно испугался, попытавшись не пустить друга в эту авантюру, но Валюженич был тверд. Он, истинный янки, воспринимал случившееся как вызов. Непокорный сын профессора был готов вызов принять, и в начале января, оставив Шарля под присмотром нескольких соотечественников-французов, нанял проводников и отправился в путь.

Вначале все шло наилучшим образом. По дороге Тэд завернул в несколько монастырей, которые не были даже отмечены на карте, и коллекция древних рукописей и реликвий заметно пополнилась. Осталось добраться до Шекар-Гомпа. Но тут начались трудности. В последнем селении, встретившемся на пути, проводники, поговорив с местным старостой, категорически отказались идти дальше. Уговоры не помогли, проводники были готовы даже вернуть аванс, что для тибетцев являлось делом невиданным. Они объясняли, что хозяин ада Шинджа вместе со своей подругой Лхамо, сев на своих призрачных коней, выбрались на землю как раз у Шекар-Гомпа. Монахи оттуда бежали, а слуги ада разорили монастырь, превратив его в свою обитель.

Тэд Валюженич не верил в хозяина ада Шинджу. Убедившись, что суеверия в этом далеком от западной цивилизации крае излишне сильны, он решил ехать сам, надеясь нанять проводника по дороге. Тем более, путь до Шекар-Гомпа несложен — дорога была прямой и достаточно удобной, естественно, по местным меркам. Из-за зимы и отсутствия корма он решил не связываться с лошадьми, наняв огромного черного яка. Три дня пути прошли нормально. До Шекар-Гомпа оставалось не больше двух, но тут случилось изрядная неприятность: як, которого Тэд прозвал Вильгельмом за скверный нрав, оборвал ночью упряжь и сбежал. Возвращаться из-за козней норовистой скотины не хотелось, и Тэд, взвалив вещи на спину, пошел пешком.

Его встретили как раз у перекрестка. Пятеро солдат не стали ни о чем спрашивать, не поинтересовались документами, а сразу забрав у растерявшегося Тэда оружие, принялся лупить его, словно полисмены нашкодившего пьяницу. Валюженич вспыхнул и дал сдачи. Дрался он действительно неплохо, но у косоглазых в одинаковых серых полушубках были винтовки, и дело приняло скверный оборот. Тэд это понимал и уже был готов к худшему, когда из-за скалы прогремел Степин карамультук…

Арцеулов предложил тут же убраться подальше от места схватки. Валюженич выразил полное согласие.

Трупы, по совету Степы, скинули прямо в пропасть, где шумела речка, туда же полетело лишнее оружие, снег был заново утоптан и даже кое-где присыпан, чтобы скрыть пятна крови. Критически оглядев место побоища, Косухин решил, что полностью скрыть случившееся не удалось, но следопытам, буде таковые явятся, придется изрядно повозиться. После этого он взвалил на спину мешок и выразил согласие идти дальше.

Дальше — означало к Шекар-Гомпу. Никто не предложил поворачивать назад, хотя было ясно, что главные проблемы впереди. Зато теперь у каждого имелось по карабину и револьверу, достаточно продуктов и целых две фляги со спиртом. С таким снаряжением, по мнению всех троих, можно было без страха атаковать целых три Шекар-Гомпа, обороняемых всем воинством царя ада.

Тропа стала настолько широкой, что по ней можно было идти втроем. Впрочем, шли не плечом к плечу, а уступом — Арцеулов и Тэд рядом, Степа — чуть позади. Такую позицию Косухин избрал сознательно. Беляк и свалившийся как снег на голову американец пустились в беседу на неведомом Степе английском языке, и гордый Косухин предпочел чуток отстать, дабы не делать умное лицо, не понимая ровным счетом ни черта. Сначала рассказывал Валюженич — громко, жестикулируя обеими руками, потом стал говорить Арцеулов, очень спокойно, и, как показалось Степе, тщательно подбирая слова.

Так оно и было. Выслушав рассказ американца, Ростислав почувствовал себя в некотором затруднении. О многом, например о «Мономахе», вести речь он не считал возможным, а путешествие в отряде Джор-баши выглядело настолько странным, что о нем лучше было вообще умолчать. В конце концов, капитан избрал золотую середину, отчего их с Косухиным история приобрела вполне благопристойный вид. Оба они оказались военнослужащими российской военной базы в Китае, название и местоположение которой он предпочел не уточнять, попавшими в плен и оказавшимися после дальних странствий на Тибете.

Американец выслушал внимательно, затем его взгляд скользнул по торчавшему из-за пояса капитана рогу — подарку Джора — после чего Тэд произнес: «Оу!» и воздержался от комментариев.

Степе было обидно, что Арцеулов, пользуясь своим буржуйским образованием, отсек от него их нового знакомого. Но тут Валюженич, оглянувшись, что-то спросил у Ростислава, после чего, оставив капитана, сместился чуть назад.

— Мистер Косухин… — начал он торжественно.

— Да чего там! Степа я… Степан, — подобрел тот.

— Оу? Сте-пан… Стив! Велл?

— А че? — Имя «Стив» неожиданно понравилось.

— Стив! Я вери бардзо… плохо… русски. Бат… але… хчу ще един раз высловить вам…

— Да ну! — совершенно смягчился Степа. — Чего там, Тэд! Сегодня я, завтра — ты… Ростислав, переведи, будь добр, что пословица есть: сделай добро и брось его в пропасть…

Арцеулов, удивленно поглядев на Степу, перевел, после чего американец улыбнулся и что-то заговорил в ответ, на этот раз уже по-английски.

— Тэд говорит, что он слышал эту пословицу, — перевел капитан. Только он слыхал ее в Ираке. Она звучит так: «Сделай добро — и брось в реку Тигр». Степан, а вы где ее узнали?

— Ха! — только и ответил Степа, довольный произведенным эффектом.

Теперь уже все трое пошли рядом. Пользуясь этим, Ростислав пересказал Степе историю студента-археолога.

Между тем Косухину пришла в голову какая-то важная мысль. Что-то существенное они упустили, когда, скинув трупы бандитов в пропасть, двинулись дальше. Что-то важное.

Тут его осенило…

— Мужики! — он даже остановился от того, насколько важным и очевидным было то, что он понял. — Вы эта… косоглазых помните?

Арцеулов перевел вопрос. Между тем Степан продолжал:

— Коней у них не было. Так? И даже этих… ну, яков. Как же они туда попали? Не в снегу же ночевали?

Капитан быстро переводил. Тэд сразу стал серьезным.

— Я шел по другой тропе, чем вы, ребята — но ни одного такого там не было. Значит, они пришли с другой стороны!

— Во! — кивнул Степа, выслушав перевод. — Мы таких тоже не видели. Значит, кубло у них впереди — больше негде. И близко, иначе они пешком бы не ходили. А мы топаем себе..

Наступило молчание, после чего Арцеулов покачал головой, негромко заметив: «Кретин!». Затем пояснил:

— Это я кретин, господа. Для кадрового офицера не сообразить такое «дважды два» — позор. Косухин, передаю вам командование и перевожусь обратно в юнкера..

— Брось, Ростислав, — соизволил смилостивиться Косухин. — Это мы по горячке. Я тоже хорош, когда только понял! Но чего делать-то?