Она именно так и думала про себя — про «кошмары сегодняшней ночи» и про то, что «больше не может!..»

Утром она позвонила Валентину и все ему рассказала.

Он пришел в невообразимое бешенство.

Он орал и визжал так, что растерянно улыбавшаяся в трубку Мика должна была отнести ее подальше. Она пугалась, когда так кричали возле самого ее уха.

— Идиотка! — орал Валя. — Дура, мразь! Сколько раз я повторил тебе, что нужно сделать, а что ты сделала?! Ну, что ты сделала?!!

Она хотела заплакать и не могла — от потрясения. С ней никто и никогда не разговаривал таким тоном, даже бывший муж, хам и деревенщина. Бывший муж если и орал, то как-то необидно, легко, через пять минут забывал, что орал, становился ласковым и обычным.

Кроме того, он никогда ее не оскорблял. Мика даже представить себе не могла, что ее можно… оскорблять.

Разве можно? Никак нельзя. Она такая… славная, милая, чудесная женщина. Нежное существо. Тонкая натура. Разве таких… оскорбляют?!

— Овца!!! — отчетливо выговаривал в трубке Валентин. — Последняя безмозглая овца!! Пропади ты пропадом со своим паршивым папашкой! Знать тебя не желаю!

— Валенька, но как же так?! Я сделала все, как ты мне говорил. Я только потом увидела, что… что произошло, что случилось!.. Я тогда уже не могла… Я хотела, но не могла! Я не знаю, как я выбралась оттуда, Валенька!

— Вот теперь пойди и забери все оттуда. Прямо сейчас. Как хочешь, так и забирай. Отдашь мне и можешь считать себя свободной, твою мать!.. Поняла, дура?! Ты пойдешь и сделаешь это немедленно! В три часа я жду твоего звонка, а до того не смей мне звонить, дубина, корова!

— Валя, я не могу! Как я туда попаду?!

— А меня это не интересует, мать твою так! Как хочешь, так и попадай, я не знаю, как с вами, овцами, можно дело иметь!.. Или ты меня подставить хочешь?! Говори! Хочешь меня подставить, стервозина проклятая?!

Мика все держала трубку в вытянутой руке и растерянно ей улыбалась.

— Валя, я не хотела, просто так получилось…

— Получилось! Я же, мать твою, для тебя старался и для твоего папашки полоумного! Ты все мне вернешь и можешь считать себя свободной, поняла? И ни минутой раньше! Или я тебя урою, блин! Ты так и запомни, сука безмозглая! Не вздумай меня кинуть, слышишь? Овца, блин!

— Валя, я не знаю, о чем ты говоришь. Я… я так старалась, я так боялась, я чуть не умерла, когда… когда… это все…

— А мне плевать, блин, как ты там старалась или не старалась! Ты мне должна вернуть то, что ты у меня взяла!!! И все, все! В три в «Ле Кадо»! И чтобы все было при тебе!.. Или я тебя… так что никакой папочка не найдет!..

— Валя, ты… о чем?

— У меня ключи есть от твоей квартиры, помнишь?! Сука! И не вздумай в ментуру кинуться! Я тебе кинусь! Я и тебя, и твоего папашку вшивого урою, поняла?

Он больше не кричал, говорил тихо, и Мика почему-то все продолжала слушать его и выключила телефон, только когда от коротких гудков заломило висок.

Она долго держала трубку в руке, рассматривала узкие клавиши, будто в этом был какой-то смысл.

Потом включила музыкальный центр, и из колонок грянула кантата Баха, но оказалось, что она не может слышать кантату Баха. Поэтому она быстро и нервно переключила кнопку на какую-то радиостанцию.

В утреннем шоу безобразничала какая-то парочка, мальчик и девочка. Безобразничала талантливо и с огоньком.

— Андрюша, — говорила девочка, — сейчас мы будем играть с нашими радиослушателями в одну веселую игру. Мы будем спрашивать у них, знают ли они, какое нижнее белье надел сегодня утром их супруг или супруга. Бойфренд или герлфренд. Андрюша, у тебя есть бойфренд?

Андрюша радостно проблеял, что бойфренда у него нет, и вообще он не понимает таких намеков.

Девочка развеселилась и сказала, что никаких намеков она не делает, а все говорит исключительно прямо.

Мика ходила по комнате и слушала.

Слушала затем, чтобы не оставаться наедине с тем, что только что голосом Вали наговорила ей трубка. Она еще до конца не верила, в происшедшее, как не верила всю ночь в то, что случилось с ней, когда она была… там.

Почему-то ночью ей было не так страшно, как сейчас, после разговора.

Она знала, что, как только выключит радио, ей придется остаться наедине со всеми словами, которые наговорил ей Валя, ее любимый Валя, ее друг, ее надежда и опора, ее единственное спасение.

Не только ее, но и отца!..

Она не могла остаться наедине с собой.

Она была близка к истерике.

Просуществовав некоторое время в таком состоянии, словно ее, голую, при всем честном народе привязали к дереву и забросали собачьим пометом, Мика решила, что нужно что-то предпринять.

Он приказал ей что-то сделать, тот ужасный человек из телефонной трубки. Тот безумец, который орал отвратительные слова. Он не мог быть Валей, но все-таки это был он, и она его боялась.

Так боялась, что даже заплакать не могла.

И она не знает, что ей делать!

И еще она близка к истерике!

Поэтому она позвонила Илье — а что ей оставалось?! Ее муж, хам и деревенщина, тем не менее был самым надежным человеком из всех, с кем ей приходилось встречаться. На жизненном пути, добавила она про себя, ожидая, когда телефон соединит с Ильей. С которым приходилось встречаться на жизненном пути.

Бывший муж к телефону не подходил. То ли трубку забыл в машине, то ли занят, такое с ним случалось — он совершенно забывал про телефон, если его одолевали дела. Мика представляла себе дела в виде мелких мух, которые вьются над мужниной бритой головой, а он с тоской во взоре пытается их отогнать и все шлепает и шлепает себя по лысине.

…И что это их всех теперь потянуло на бритые головы, думала она, торопливо одеваясь и улыбаясь все той же странной улыбкой! Эта улыбка как появилась при телефонном разговоре, так и осталась на лице. Странная и неуверенная. И этот актер, с хриплым голосом и немыслимым носом, нынче почитающийся красавцем, и какой-то певец, а может, спортсмен, и ее муж? Странная мода, по Микиному мнению, происходящая от недостаточной образованности!

Она кое-как оделась и даже не посмотрела на себя в зеркало. То, что не посмотрела, она отметила про себя с некоей печальной гордостью. Вот до чего довела ее жизнь — ей уже не до зеркала!

Мике очень хотелось есть, но на кухню она не заходила, ибо там, в раковине, лежал ее ночной трофей, с которого она тщательно смыла кровь, держа двумя пальцами за пластмассовую ручку. Потом намотала на кисть ком бумажных полотенец, морщась, старательно протерла его и все полотенца засунула в пакет, а нож, отвернувшись, как нашкодившая кошка от содеянной в углу кучи, кинула обратно в раковину.

Она не знала, что с ним делать! Ну откуда она может знать! Она тонкая, нежная, трепетная и вообще находящаяся на грани истерики!

Косясь, Мика проскочила дверь в кухню, замерла, подышала открытым ртом и выскочила на лестницу.

Она должна ехать.

То, непонятное и опасное существо в трубке, приказало ей действовать, и она должна действовать.

Прямо сейчас, немедленно.

А потом она придумает, куда девать нож. Обязательно придумает.

* * *

Дело сделано. Оно была сделано даже лучше, чем предполагалось сначала, потому что неожиданные обстоятельства облегчили ему работу.

Нет, все-таки все бабы — дуры. Даже не просто дуры, идиотки!..

Ту, что предала его так ужасно, он накажет.

Нет, он уже наказал ее, и ему весело было думать, как она сейчас страдает. Он заставил ее страдать, а она — коза драная! — думала, что ему это не под силу.

Однажды он слышал интервью со следователем Генеральной прокуратуры. Следователь был молодой, ироничный мужик, на собеседников посматривал малость свысока — ах, как он мечтал, чтобы у него самого получалось так посматривать на людей! — и говорил всякие интересные вещи.

Такие интересные, что он даже не пошел к холодильнику за второй бутылкой пива, что редко с ним случалось.

Следователь объяснял, что есть разные категории преступлений. В частности, две. Первая — преступления, которые раскрываются, и, соответственно, преступники, которых удается поймать. И вторая — преступления, которые не раскрываются, и, соответственно, преступники, которых поймать не удается.

И об этих, вторых, ничего не известно! То есть решительно ничего — их нет! Их так и не удалось поймать! Никто не знает, какие они. Никто не знает, что они думают, что чувствуют и как ведут себя, когда готовят свои преступления. Иногда эти преступления бывают очень сложными, иногда менее, но про людей, которые их совершили, все равно ничего не известно.

Вот поэтому все зависит от того, кто совершает преступление.

Если человек достаточно умен и осторожен, изобличить его нельзя.

Нельзя!..

Он не даст так называемому следствию ни малейшего шанса. Он слишком умен и хитер, чтобы позволить себя поймать. Он обведет всех вокруг пальца, а те, кто пытается его изловить, ничего не смогут с ним поделать, потому что они ничего про него не знают. Про его психологию, мысли и чувства!..

Потому что он умнее их.

С тех пор, с той самой передачи, он знал, что отомстит, но сделает это так, что никто и никогда не сможет до него добраться? Он долго планировал свое преступление, он знал, что оно должно быть сложным, но не слишком, с упоением рисовал схемы и чертил ведомые только ему одному знаки.

Да. Так и только так.

Он накажет беспутную бабу, переведет все стрелки на того, кого ненавидит, он уберет с дороги врага.

И это будет победа! Его победа, и в тайне он станет смяться над ними, потому что они никогда не узнают, кто так ловко и безошибочно сумел отомстить сразу всем, всем!..

Он представлял это себе так живо, так отчетливо, что даже по ночам ему снился его триумф и их поражение.

Он воображал, как баба будет рыдать и метаться, как она станет биться головой о стену — он видел такое в кино, — как тюлень будет ворочаться, не понимая, как такое случилось и почему его вот-вот поволокут на убой.

Он воображал, как тюлень будет чувствовать себя на зоне, такой важный, такой уверенный в себе, такой большой начальник, которому до всего и до всех есть дело — с уголовниками в лагерном бараке! Они, по слухам, не любят выпендрежа, а тюлень горазд повыпендриваться, и жизнь у него там будет не сахар. Хорошо, если не «опустят», а ведь могут, могут!.. Он хохотал, представляя себе тюленя в роли последней лагерной шлюхи. Он на самом деле хохотал, и пиво проливалось на живот и на майку, и ему радостно было думать о том, что он уже все знает, что он уже давно все решил, а они еще ничего не знают, и остались уже считанные дни — совсем немного!

Дело, подвернувшееся ему попутно, казалось гораздо менее значительным, но и его он доведет до конца. Отныне он все свои дела станет доводить до конца, не зря же следователь из телевизора учил его именно этому!

Он не войдет в историю, потому что о нем никто, никогда и ничего не узнает. Он убивает не за тем, чтобы попадаться.

Он не войдет в историю, да ему и не надо, самое главное, что он накажет их всех, разом, и один будет знать, что это дело его рук. Ему достаточно того, что об этом знает он сам.

Да, вполне достаточно.

Он сейчас же отправится туда и станет свидетелем собственного триумфа!

Он знал, что преступления, как правило, раскрываются по горячим следам, и был абсолютно уверен, что никаких следов не оставил.

Он ни за что не попадется, и это самое главное.

* * *

Анфиса Коржикова вошла в тесный асфальтовый двор, заставленный большегрузными машинами — откуда они взялись в центре Москвы? — и огляделась по сторонам.

Посреди двора, как-то боком к выезду, стояла здоровенная представительская машина, и было видно, что стоит она тут как бы «неспроста», и Анфиса вдруг подумала, что стряслась беда.

Ощущение беды было разлито повсюду — даже в том, как стояла эта машина, мешая всем, и фуры, выстроенные в ряд за ней, выглядели беспомощными, как слоны в клетке, недоумевающие, как они туда попали. И в том, как возле крыльца с длинным козырьком столпились какие-то мужики и курили, тоже было ощущение беды. Они казались странно возбужденными и как будто сдерживающими возбуждение. На Анфису посмотрели мрачно, даже разглядывать не стали, а обычно ее разглядывали.

Она отвернулась от мужиков и осмотрела асфальт, на котором таяла переливчатая масляная пленка. Худосочные московские липы по периметру асфальтового пятачка выглядели очень черными, словно сожженные огнем или морозом. На них сидели нахохлившиеся галки, по две на каждой. За низкой кирпичной стеной грузили что-то металлическое, сильно лязгающее.

— Коля, Коля, тудыть твою!.. — громогласно распоряжались там, за забором. — Ты тудой не бросай, ты сюдой бросай!..

Под стеной еще не растаял снег, из-под темной кучи текли ручьи, смывали масляную пленку с асфальта, под фурами собирались лужи.

Анфиса точно не знала, куда идти, но дверь была всего одна — в углу, та, у которой курили мужики, и она решила, что идти надо туда, и даже спрашивать не стала. Ну их, этих мужиков!..

На лестнице было сыро, пахло кошками и штукатуркой, а у стены валялся огнетушитель. Может, ночью здесь был пожар?..

Лестничка поднималась до третьего этажа. На втором стояли два продавленных кресла и кофейный автомат, а дверей никаких не было. Анфиса задумчиво изучила автомат, задрала голову и посмотрела наверх. На площадке стояли еще какие-то люди, гомонили, голоса эхом отдавались от стен.

Анфиса оробела.

Она дошла до третьего этажа, люди на площадке расступились и примолкли, и Анфиса очутилась в тесной приемной, где почему-то орал телевизор и за высокой стойкой сидела секретарша с совершенно бессмысленным лицом.

Анфиса никогда не видела у людей более бессмысленных лиц.

— Здравствуйте, — сказала она осторожно. — А как мне увидеть… Илью Решетникова?

Секретарша скривилась, будто собиралась зарыдать, но раздумала и выпалила, что Илья Решетников сейчас занят и разговаривать с посторонними никак не может.

Этого Анфиса не ожидала. В конце концов, кто кого просил о помощи — она его или он ее?!..

— Но он назначил мне встречу и просил меня…

Хлипкая белая дверь распахнулась и на пороге возник непосредственно сэр Квентин. Выглядел он скверно.

— А-а, — промычал он, завидев Анфису. — Здрасьте.

И прошел мимо нее к секретарской стойке.

— Здравствуйте — поздоровалась Анфиса с его спиной.

— Раиса, позвоните моей матери и скажите, что вечером я приехать не смогу, — распоряжался сэр Квентин. — Всех водителей, которые должны были сегодня уехать — немедленно ко мне. Вызовите Серова с Дмитровки, скажите, что он мне срочно нужен.