Она вышла в крохотную комнатку, служившую приемной, где стоял секретарский стол и всегда паслись водители, уезжающие за границу. Перед самым отъездом они получали бумаги в «центральном офисе», как шикарно это называлось в конторе.

Мика не любила здесь бывать, потому что водители таращились на нее во все глаза, и под их веселыми и внимательными взглядами она чувствовала себя голой.

Здесь и сегодня было много народу, но знала она только одного, Гену, который возил Илью время от времени и саму Мику, и даже ее родителей, когда им нужно было уезжать за границу. Гена был красив киношной, совсем не водительской красотой, обладал чувством юмора и известным шиком.

В комнатке все затихло, как только Мика вышла из кабинета, хотя было шумно — и голоса доносились сквозь тонкие стены, и русалочий хохот секретарши, и самодовольные мужские смешки.

Все уставились на нее. Щеки у Мики загорелись.

Трудно, ах, как трудно возрождать в себе «веру в народ». Помогать своим мусульманским сестрам в их стремлении избавиться от многовекового рабства и угнетения — значительно легче.

— Марина Николаевна!

— Здравствуйте, Гена!

— Вас не подвезти?

— Да нет, спасибо, я на машине.

— Как Илья Сергеевич сегодня? В настроении? — Это был вопрос, как бы возвышавший Гену над остальными, признававший за ним право разговаривать так с «барыней», хоть бы и бывшей.

Тишина стояла такая, что было слышно, как на улице чирикает удрученный непогодой воробей, а за стенкой что-то басит Илья. Слов было не разобрать.

— Он неважно выглядит, — сказала Мика и расправила плечи — что она, в самом деле, так их боится! — Наверное, от усталости.

— Да ему с нами несладко приходится, Марина Николаевна! — и Гена подмигнул остальным, признавая себя одним «из этих», но все же гораздо, гораздо выше! — Мы ребята непростые, к нам особый подход нужен!..

Мика кивнула и все в той же тишине обратилась к секретарше — вечно она забывала, как ее зовут!

— Вы, пожалуйста, дайте ему яблок. Тех, что я привезла. Это семеринка, он их очень любит.

Секретарша кивнула, кажется, едва удержавшись, чтобы не прыснуть.

— Вас проводить? — Это опять Гена с его мелитопольской учтивостью.

— Нет-нет, — поспешно отказалась Мика. Еще не хватало, чтобы ее провожал водитель. — Я знаю дорогу.

Он шикарно распахнул перед ней дверь, и она вышла, натягивая тесные белые перчатки. И как только створка захлопнулась, в комнатке зашумели, как обвал с горы сорвался, но она не стала слушать.

Сегодня. Все будет сделано сегодня, и проклятая проблема перестанет изводить и мучить ее.

В конце концов, такие, как Илья, существуют в природе, чтобы служить таким, как Мика. Иначе зачем они нужны?

* * *

Ночевать Анфиса опять поехала в Аксаково, потому что ей обязательно надо было посоветоваться с бабушкой. Детективное расследование — да еще такое, настоящее, серьезное, вовсе не пропавшие договоры! — надвигалось неотвратимо.

Зачем она согласилась?!

В приемнике пели про весну, которая, как водится, «пора любви», и трещали про то, что, как только снег сойдет окончательно, всем немедленно и непременно нужно влюбиться, потому что весна — пора любви.

Анфиса никогда не влюблялась весной.

Впрочем, она вообще никогда не влюблялась и удивлялась, почему на радиостанциях несут такие глупости.

Потом весна и любовь ей надоели, и она выключила приемник.

— Зачем, зачем, — пропела Анфиса, поворачивая направо с Дмитровского шоссе, — вы удалились, моей весны златые дни?..

Кажется, в романсе было «куда», но «зачем» в данном случае подходило больше.

На извилистой дорожке, которая сначала шла по лесу, а потом сваливалась к ручью, Анфиса прибавила скорость и открыла окно — она всегда так делала. Ветер был студеный и крепкий, все еще морозный.

Она ехала и думала про весну.

Кажется, я знаю, кто во всем виноват.

Во всем виноват тот самый вождь того самого племени, которое с теплого юга забралось в болотистый холодный бор. Бор девять месяцев в году был завален снегом, а в оставшиеся три его то заливало дождями, то изничтожало пожарами, а племя во главе с вождем, вместо того, чтобы убраться куда-нибудь, где посветлее и потеплее, упорно продолжало «осваивать территории».

И освоило, на беду всех тех, у кого весна — пора любви.

Не освоило бы, жили бы мы сейчас, к примеру, под Мадридом, где объявляют чрезвычайное положение и в школах отменяют занятия, если температура падает до минус трех.

Там, под Мадридом, наверное, не ждут весну так, как ждут ее тут — истово, из последних сил, сжав остатки воли в замерзающих кулачках. И вряд ли про нее, про весну, глупости всякие придумывают, вроде той, например, что весна — пора любви.

На самом деле, Анфиса знала это совершенно точно, любовь никак не зависит от метеорологии или вращения нашей планеты вокруг Солнца.

Вот великая мудрость, ослепительная и сияющая в своей простоте: любовь — это состояние души, а вовсе не время года!

Ждать весну, чтобы влюбиться, так же глупо, как читать поваренную книгу, чтобы найти там рецепт вечной молодости!

Весна хороша сама по себе, ибо местные жители, именуемые северянами, — потомки все тех же незадачливых племен, выбравших для жизни болотистый бор, а не солнечную лужайку. Поэтому так и радуют незатейливые весенние штучки — искрящиеся лужи, теплый ветер, добытые из глубин шкафа темные очки, потому что, оказывается, на небе все еще есть солнце, оно все еще светит и даже попадает в глаза! Дни становятся длиннее и ярче, и четыре часа — это еще не ночь, а, наоборот, разгар веселья, и от души работается и славно гуляется.

И все это не имеет никакого отношения к любви, вот как думала Анфиса Коржикова, вдыхая холодный воздух ближнего поля!

То есть она, любовь-то, хороша в любое время года. И кто ее знает, может, осенью, или летом, или зимой — ужас какой! — она бывает даже лучше, чем весной. Или хуже, чем весной, — а все потому, что ни при чем, вовсе ни при чем тут время года!

Совсем немного осталось, и все, все будет — лужи, солнце, яркие дни, вкусный воздух, новая жизнь.

Может, и любовь будет, у кого новая, у кого старая, у кого большая, у кого маленькая — она всегда бывает разная, независимо от времени восхода солнца и количества градусов по Цельсию. Или по Фаренгейту.

Весна никакая не «пора любви».

Весна, как и любовь, вот-вот должна прийти просто потому что — пора!..

Так потихоньку философствовала Анфиса Коржикова, и ее машинка летела по пустынной дороге, и закатное солнце уже было золотым и даже грело немного, и впервые после потери родителей она вдруг подумала, что ничего не кончилось.

У нее есть бабушка, аптека, Наталья и даже Юра. У нее есть ее детективная история — самая настоящая, не чета каким-то там пропавшим договорам! У нее есть это поле и дорожка, сваливающаяся к ручью, и беседка над Клязьмой, и самовар, который Клавдия взбадривает к ее приезду, — семья, целый мир, устойчивый и надежный, как волжский утес, и этот мир не подведет ее, как подвели родители, оставившие ее в одиночестве!

Последний поворот она пролетела очень лихо, притормозила и привычно осадила своего скакуна перед коваными железными воротами.

Странное дело. Ворота были распахнуты настежь.

Сколько Анфиса себя помнила, они никогда не стояли нараспашку. Бабушка подозревала всех окрестных жителей в опасном желании влезть к ней на участок и чего-нибудь непременно своровать, потому и ворота были до неба, с острыми пиками, и Юра то и дело патрулировал территорию, и домофон был куплен самой последней модели — с видеокамерой и записывающим устройством.

От неожиданности она даже не сразу поняла, что можно въезжать, и зачем-то высунула руку и нажала блестящую кнопочку на переговорном устройстве.

Устройство запиликало, но никто не отозвался.

— Черт возьми, — пробормотала Анфиса.

Паника, охватившая ее, была мгновенной и страшной, как лесной пожар в разгар засухи.

Что-то случилось. Что-то страшное произошло. Ворота открыты, и никто не отвечает.

Сзади вдруг послышалось урчание мотора и шуршание шин, которое стремительно приблизилось и смолкло прямо за ее багажником. Анфиса напряженно взялась рукой за щиток и заставила себя посмотреть в зеркало заднего вида.

Это была машина ее бабушки, джип, купленный, чтобы разъезжать «по хозяйству». У нее еще были комфортабельный седан и огромный зверского вида мотоцикл — специально для Юры.

От страха и напряжения Анфиса не сразу поняла, что это «свой» джип, так и сидела, вцепившись рукой в переднюю панель. Открылась водительская дверь, и Юра спрыгнул на асфальт.

У него было озабоченное лицо, и он был небрит.

— Здравствуйте, Анфиса.

— Юра, что случилось!?

— Ничего особенного не случилось, не волнуйтесь. У нас… маленькие неприятности.

Он нагнулся к ее открытому окну так, что перед носом у нее оказался его светлый свитер крупной вязки. Под свитером просвечивала широкая золотая цепочка. Почему-то Анфиса не могла отвести от нее глаз.

— Какие неприятности, Юра?!

Он секунду подумал, словно прикидывая, имеет смысл сообщать ей новость или нет.

— Юра!

— Петр Мартынович, сосед… Он умер.

— Как?!..

Юра пожал плечами. Вид у него был какой-то неуверенный.

— Юра! Он вчера был жив и здоров, и его пугало какое-то привидение! Бабушка мне об этом рассказывала! А Клава это привидение даже видела под елкой!

— Мне не хотелось бы…

— Юра, я не курсистка и не член общества любителей поэзии Бальмонта! Что случилось?!

— Ночью он умер. Милиция считает, что.. сам по себе умер, и все. А я считаю, что его задушили. Подушкой. То есть мы с вашей бабушкой так считаем.

Она поверила сразу — и именно в то, что его задушили.

Вчера ночью в саду явно кто-то был, она не видела, но чувствовала это присутствие очень отчетливо.

Анфиса зашарила рукой по автомобильной обшивке, нащупала ручку, дернула и распахнула дверь. Бедный Юра едва успел отскочить.

Не успел бы, получил бы серьезный удар железной дверью в самое что ни на есть чувствительное место.

— Кто его задушил?! Что вы такое городите, Юра?! У нас тут никогда и никого…

Она осеклась, понимая, что вряд ли он только что выдумал всю эту историю, что это правда, от начала до конца.

Соседа Петра Мартыновича, любителя гуано, жившего в двух шагах, нынешней ночью задушили подушкой.

— А… как вы узнали?!

— Марфа Васильевна утром повезла ему пироги. Такая у нее идея возникла почему-то…

— Не почему-то, а из-за собаки Баскервилей!

Юра помолчал.

— Из-за чего?

— Из-за собаки Баскервилей, но это долгая история. Впрочем, вы знаете, наверное.

— Я знаю, что его кто-то пугал. Но… не собакой.

— Собака — это просто так, — с досадой сказала Анфиса. — Ну, дальше, дальше!..

Руки у нее стали совсем ледяными и она сунула их в карманы.

— А дальше… ничего. Мы приехали, дом открыт, а сосед… лежит. И уже не спасти, конечно. Ну, я вызвал милицию, «Скорую», а Марфу Васильевну отвез домой.. Все.

— Господи боже мой, — пробормотала Анфиса. Щеки ее тоже похолодели, и она подумала так, словно думала не она, а кто-то другой: какая холодная нынче весна:

— Так не бывает.

— Бывает, как видите.

— Только не у нас.

— И у нас бывает.

— А… почему ворота открыты? И куда вы ездили?

Он вдруг усмехнулся. Ему очень хотелось ответить, что на свидание, но он не стал. Она была напугана, и ему хотелось защищать ее, а не дразнить.