- Покуда еще только начинаем... Я вот к матери ездил, билет брал, думаю, тут, у Семена Сергеича останусь...

- Что же этот Семен Сергеич - хороший человек?

- Страсть! - с увлечением сказал Федя. - Что он для меня делает, так это только подивиться... Каким я к нему пришел и что я стал? Теперь же по крайности я могу со временем делать людям пользу.

- Что ж, это хорошо! - пробормотал мой язык, привыкший в том обществе, из которого я ушел, болтать ничего не значащие слова.

- Потому что, - продолжал Федя с прежним одушевлением и уверенностию, я так думаю, что надо жить на пользу другим... Вы не поверите, сколько есть несчастного народу на свете... То ему надо помочь...

- Как же ты поможешь?

- Буду делать пользу!

Нельзя было не улыбнуться при виде несомненности, с которой была произнесена эта фраза.

- А те, - продолжал Федя, - которые есть не полезные люди, тех надобно искоренять, потому что от них вред...

Ежели бы я прежде об этом знал, то другое бы было, а то сколько лет прошло занапрасно, теперь только стал входить в смысл...

Лицо Феди сделалось совершенно серьезным.

- Я бы уж давно, - продолжал он, - мог бы что-нибудь искоренить, а теперь, может быть, еще года три надо дожидаться... А три года - это ведь сколько времени-то!

К тому времени страсть сколько народу может погибнуть г-анапрасно, потому что я, сколько ни гляжу, не вижу старания на пользу ниоткуда, но более есть народу, который поступает не на пользу. Этого нельзя!

Последняя фраза была сказана с таким убеждением, что я не посмел засмеяться, хотя и действительно было чему.

Господи, подумал я, такие ли еще вещи могу я понимать и говорить о пользе! Сколько знаю я относительно существующего "вреда", и как отлично и убедительно могу я издожить бесчисленные мысли мои по этому поводу, - а между тем я чувствовал и знал, что мое "этого нельзя" ровно ничего не значит, тогда как Федино - слово вполне живое, нераздельное с ним и поэтому непременно что-нибудь значит, а для него, для его развития значит очень много. Этого нельзя было не видеть и не слышать, глядя и слушая, как он говорит. Я не смеялся поэтому, когда Федя в дальнейшем разговоре принялся излагать более подробные взгляды свои на существующий вред, высказывая их в форме тех азбучных, так сказать, изречений: "Бедный работает, но богатый только получает, почему? Этого невозможно. Разве бедный тоже не человек? Скажите, пожалуйста! Кто это вам сказал? Нет, бедный тоже человек, это я вам могу вполне доказать, да", - и т. д. и т. д.

Слушал, слушал я эти азбучные, но вполне искренние слова, и образ деревенского Феди, того, который с босыми ногами сидел у меня в школе, размеры его тогдашнего понимания, и Федя теперешний, с теперешними потребностями мысли, - совсем оказывались непохожими друг на друга. Как случилась такая перемена?..

- Отчего ты бросил школу? - прервал я его.

Федя остановился не сразу: он еще несколько секунд продолжал договаривать свои азбучные фразы, не имея возможности остановиться, так как высказать то, что владело всей его душой, ему было необходимо. Договаривая, он смотрел на меня как-то странно, как на человека, который тоже "неполезный", должно быть. Но окончив и успокоившись, он произнес:

- Отчего я тогда перестал в школу-то ходить?..

- Да. Ведь ты отлично учился...

- Скучно стало! - сказал он, улыбаясь мне прямо в глаза.

Мне даже стало неловко: "скучно!" - вот результат всех моих хлопот на пользу отечества. Это не много.

- Скучно? - зачем-то переспросил я. - Отчего же?

- Не по мне было... Я уж такой уродился: что мне не надо, мне сейчас скучно. Ведь я почему в школу к вам пошел? Мне битву с кабардинцами захотелось прочитать самому... К нам в избу хаживал Андрюшка, - знаете, вор известный был в наших местах; он хаживал к нам по осени либо зимой, когда вору плохо, и что же? За лето он всех обворует, целое лето за ним гоняются с дубинами, сторожат, - и попадись - убили бы, а зимой придет, и ничего, потому что он отлично сказки рассказывал... В избе темнотемно, скучно-скучно, а Андрюшка как начнет свою канитель, все так и притаятся... Глядишь, от соседа пришла за чем-нибудь баба, а стала слушать Андрюшку, так и сидит с горшком на коленях часа два... Целую зиму его и прокормят. К весне мужики начинают подумывать, как бы его связать да представить в тюрьму, но он всегда уйдет так, что не успеют опомниться... Вот этот-то Андрюшка и корень всему делу... Страсть, как я любил его сказки... В избе у нас уж какая жизнь? Там ох, тут о-о-ох, - скука!

А как придет Андрюшка да начнет рассказывать, так так башка и загорится вся... Какой-нибудь великан едет... срубил у змеи двенадцать голов, искоренил, я очень рад; хвать, а наместо двенадцати пятьдесят выросли, тут нас всех ровно варом обдает, - что тут делать? Чистая беда. И когда тот справится - так уж как хорошо-то!.. Тут Андрюшке - что хочешь! Словно бы он сам ото всего этого отбился... Ну, вот от этого мне и вошло в ум учиться, думаю, сам примусь обо всем об этом читать - больше узнаю; вот я и пошел в школу... Мне хотелось выучиться читать... Как я выучился азбуке, так мне и стало скучно у вас...

- Однако, - проговорил я, чувствуя себя слегка задетым за живое, - ведь я и кроме азбуки в то время говорил уже то, чему вот ты теперь только начинаешь учиться...

- То-то не так я был в то время налажен... Не шло мне тогда ваше в душу... Мечта действовала... Конечно, что всякий человек должен поступать по рассудку и не дозволять себе потакать в разных там пустяках. От этого может быть другим не польза, но вред (Федя произнес несколько фраз такого рода и доказал справедливость своих мнений), но в то время у меня орудовала мечта. Чтоб жгло бы внутри, вот... Я уж ждал не дождался, когда выучился читать, а выучился - и бросил школу... Потому мне стало скучно...

У меня в голове одно, а вы, извините, как начнете пхать туда...

- Знаю, знаю! - сдавался я без боя. "Пхать"! - неизгладимо мелькнуло у меня в голове.

- Особливо помню под светлый день (ведь я ушел от вас под светлый день, на шестой неделе)... Мы все мальчики этот день любим, - сами судите, сколько тут чудес случилось. Так, бывало, сердце и изнывает, как начнешь думать об этом... Я думал, вы расскажете все-все подробно, а вы как начали пхать...

- Знаю! Помню! - второй раз сдался я и не без краски в лице представил себе этот урок, приноровленный заботливыми педагогами ко дню такого большого праздника.

Я представил себе, как ко мне собралась толпа детей, ждущих, что я расскажу им об этом празднике не так, как дома, в иэбе, рассказывает им старуха, а со всеми подробностями, со всеми чудесами, так весело гармонирующими с пробуждающеюся весной.

что же делал я для удовлетворения желании, с которыми пришли ко мне эти люди? По всей вероятности я, дорожа временем, рассказал всю историю в трех строках и, не удовлетворив сотой доли любопытства моих слушателей, перешел к извлечению из этих трех строк того обилия энаний и сведений, которыми никто не интересовался...

А между тем мне надо было тогда знать, что делается в душе моих слушателей, я должен был бы ответить на вопрос этих душ, а не "пхать", как говорит Федя... Впрочем, припомнилось мне, ведь с часами в руках высчитано, что у этих мальчишек, будущих мужиков, решительно нет времени на разглагольствия...

Последнее соображение не убавило, однако, конфуза, который я испытывал под влиянием речей Феди. Кое-как замяв воспоминания его относительно урока, после которого он окончательно оставил школу, я поспешил спросить его:

- Куда же ты делся, когда оставил школу?..

- Мне даже удивительно это сказать теперь вам, куда я делся... Как я выучился читать, то принялся за чтение.

Отец меня, разумеется, колотил, я озлился... Дело было летом... Однажды я порешил, что больше дома жить не буду. Нельзя.., И попадись мне в это время Андрюшка-вор...

Что ж вы думаете? Сманил ведь! Мне было тринадцать лет, как я пошел с ним. Пошел я потому, что был сердит, а Андрюшк-а ежели воровал, то тоже не просто, а потому, говорит, что тоже "сердит" был. "Сегодня, говорит, вот куда пойдем - к Илюшке-кабашнику в Старые Хохлы, - я на него еще с прошлого года сердит". В ту пору мне представлялось, будто все его дела справедливы, вот я и пристал к нему и приказания его исполнял. Потому верно выходило...

Такая школа, заменившая собою ту, которую Федя только что бросил, признаюсь, нисколько не разъяснила возможности появления в нем тех идей, какие он высказывал теперь на пароходе.

- Как же потом?

- Ну, а потом очень натурально попались в краже, попали в острог.

Я не удивился этому.

- Тут, я вам скажу, мне было вполне превосходно.

Этому я не мог не удивиться.

- В остроге - превосходно?! - воскликнул я.

- Редкостная была жизнь! Я говорю ведь правду, мне от вас скрывать нечего, я вам за азбуку век благодарен...

Но верно говорю, отлично!..

- Да почему же? Что ж там кормят, держат хорошо?

- Вот - корм! Нашли что! Я говорю - весело, Это было мае в ту пору по душе. Как сам я шлялся с Андрюшкой, то я шлющий народ знал, я их так понимал, как себя...

От этого они меня приняли хорошо. Конечно, я все перенес с первого началу, меня и били и на лицо мне садились, но я не сержусь, со всеми то же бывает... Это как экзамен...

И главное, что мне было весело, это, я вам скажу, - фальшивая монета! Ей-ей. Весьма было интересно! В первый раз я тут занялся прилежно... Дома по хозяйству, признаться, меня не тянуло; ну, что за интерес целый день, например, вколачивать где-нибудь кол? - окроме, что измучаешься, ничего нет. Или в лес ехать, - вырубишь на гривенник, а проедешь туда да назад сутки... Не по характеру мне это, потому пользы нет, хоть целый год изо дня в день езди в лес да колы вколачивай - все бедность...

Ее лучинкой не подопрешь, не поправишь... Это я еще тогда чуял, от этого мне и скучно было... А тут, когда я при фальшивой монете состоял, совсем другое; тут я за свою братию стоял - первое, а второе, что наделаем пятиалтынных, всего накупим... Я так тогда понимал, что не грех обманывать лавочников, они богатые, и много народу, что в остроге сидели, были на них сердиты и меня подстроивали. А я в то время был согласен с ними... И они меня страсть как любили... Когда я вышел из острога...

Я подумал, что вот, наконец, где должна быть разгадка.

- ...Так заскучал, так зарыдал...

- Но как же ты, - не вытерпел я, - сделался таким, каков ты теперь?

- Да все же через фальшивую монету! Ежели бы не она, я бы, кажется, прямо в родительский дом ушел, был бы простым работником, возил бы воду, не имел понятия.

Но через фальшивую монету я получил большую пользу.

- Это очень любопытно. Расскажи, пожалуйста.

- Это я вам сейчас скажу. Видите, когда мы подделывали мелочь, мы ее, надо говорить прямо, подделывали искусно. Это уж говорить нечего. Был один изъян в нашей работе - звон; звуку не было. Ежели так ее взять в руку, настоящая вполне, а ежели об стойку брякнуть, в ней тону нет. Видите. Когда я вышел из острога, мне и пришла в голову мысль, думаю: "Дай я поучусь тон подпускать да опять как-нибудь попаду назад, - то-то, думаю, мне обрадуются..." А еще в остроге слышал я, что очень хорошее средство стекло пускать в свинец; мы пробовали пускать, только нет, не выходило... Вот я и принялся искать человека знающего. Долго ли, коротко ли, говорят мне: "Сходи вот к такому-то, он может..." Вот я и пошел. "Скажите, ваше благородие, сделайте милость, говорю я, не знаете ли, каким манером звон в свинце делать и сколько на какую часть свинцу класть?" - "А зачем это тебе, друг любезный?" - "А, говорю, в монету фальшивую..." Тот и обомлел. "Как в фальшивую монету?" И глаза вытаращил.

А я, признаться, не совсем аккуратно понимал, что такое фальшивая, что не фальшивая... Мне хотелось нашей братии осторожной угодить. "Как, каналья этакая, говорит, в фальшивую монету? Да кто ты? Да что ты такое?" - "Я, говорю, из острога..." и все рассказал барину, а баркн этот и есть Семен Сергеич... Как рассказывал я ему, он даже ни словечка не промолвил и не обругал... Вот он-то и перевернул у меня все в уме... "А что, ежели за твой пятиалтынный посадят, а то и в Сибирь сошлют невинного человека? Что ж, ты пользу этим ему сделаешь?" С этой точки он меня и пробрал... Я два дня, кажется, слез не осушал, как с мыслями сообразился да по-новому и деревенскую и острожную жизнь разобрал...

Федя замолк, молчал и я.

- Вот моя жизнь, Андрей Иваныч! - прибавил Федя. - Конечно, я дурное делал, но я не понимал; как у меня душа говорила, так я и делал... А теперь всей моей душой не вред, но пользу хочу оказать, а зло искоренить...

И искореню! - закончил он, сверкнув полными слез глазами.

V

Второй день моего путешествия и пребывания на пароходе подходил к концу. Остановились на гладкой поверхности возле плота и барки и стоим неподвижно; только широкий и высокий вал пароходной волны, незаметно подбежав под неподвижно стоящий плот, коробил его с одного угла на другой, вместе с десятком человек народу, усевшегося без шапок вокруг чашки с вечерней едой. Вылетавшие из пароходной трубы клубы дыма подолгу висели во влажном и начинавшем холодеть воздухе. На мачтах остановившихся на ночлег барж засветились огоньки... Хорош был этот вечер, потому особенно, что на душе у меня было тоже хорошо и покойно, чему особенно много способствовал рассказ Феди, разъяснивший мне и в моем прошлом и в том, на что я теперь, в течение этого дня, смотрел и что слушал, - очень многое.

Я не намерен здесь передавать в подробности все, что я переслушал, находясь с раннего утра до теперешнего тихого вечера в толпе. Я могу сказать положительно, что все рассказы и разговоры, слышанные мною в толпе, если не касались барышей, "дел" и т. д., блистали самою неподдельною дикостью и мракобесием; чего-чего только я не наслушался здесь! Если бы записать всю эту дикость и мракобесие, отделив тщательно от рассуждений о практических делах, то читатель бы подумал, что я представляю ему дом сумасшедших, а не обыкновенный пароход, наполненный обыкновенными пассажирами. Я знаю многих из очень развитых соотечественников, которые, проехав верст три-четыре тысячи по русской земле, чувствовали себя словно в дремучем лесу, не находили человека, с которым бы можно было сказать слово, хотя сотни тысяч народу прошло и проехало мимо них, и были рады-радешеньки, когда, наконец, где-нибудь в пустыне отыскивали нумер "Сына отечества", являвшийся при таких обстоятельствах истинным благодетелем, потому что в самом деле трудно себе представить, о чем только и как разговаривают эти сотни тысяч чуек, армяков, лисьих шуб и т. д. Не говоря уже об дикости понятий, в которых к тому же и разобрать еще с непривычки ровно ничего невозможно: самый язык, которым говорят эти народы, преграждает всякий путь и надежду на какое-либо понимание их сумасшедшей чепухи.

Вот, например, кто-то из этих людей произнес слово "прокламация", а другой сказал: "с прокламациями" - и захохотал. Тот, кто захотел бы принять это слово в том смысле, какой оно должно иметь, - очень скоро должен бы был почувствовать себя не совсем ловко. "Где прокламации?" Отвечают: "В буфете!" В буфете сидят два купца, играют в шашки, один человек спит, один умывается, - а прокламаций нет как нет. "Где же они?" "А вот, - говорит с затаенным смехом буфетчик, указывая на того, кто умывается, - он с самого утра так-то полощется; уж чего-чего не было: вынул этакие щипцы не щипцы, ножи не ножи какие-то, эво сколько, - как принялся выделывать эти самые прокламации, - боже милосердый!.. И в нос к себе лезет и за ногтем роется... Купец тут рядом с ним спал, так весь даже в мыле проснулся".

Вот каким языком разговаривают эти люди; но, несмотря на то, что язык этот - верх безобразия, что идеи переполнены дикости и мракобесия, вера в них и настойчивость, с которою они проводятся этими армяками, лисьими шубами и полушубками в жизнь, достойны полного удивления и доказывают, что между этими армяками, лисьими шубами и полушубками существуют массы сильных натур, могучих характеров. Как, например, последовательно осуществляет в жизни свои странные идеи старик, рассказывавший о неопалимой купине! С какой искренностью вспыхнули стыдом щеки девушки после того, как ее взгляды на казанского мещанина были разбиты вдребезги седеньким старичком! Глядя на эту искренность, можно было сказать с полной уверенностью, что после афронта, нанесенного девушке стариком, взгляды ее будут уж не те, что были, а несравненно лучше... Точно так же, если бы в жизни старика, так неразрывно сплоченной с 3 казаниями неопалимой купины, произошло что-нибудь, разбивающее стройность и целость его теории, он не стал бы придумывать пустяков и софизмов, а, может быть, либо умер, зачах, не видя более почвы под своими ногами, либо взялся за что-нибудь другое, что точно так же уясняло бы ему все, как прежде уясняла неопалимая купина.

"Дай попробую, узнаю, - говорил он в своем рассказе- - сама она или не сама хочет ко мне? Как цена?" - "Два с полтиной". - "Руб хочешь - бери!" С него взяли рубль, - стало быть, сама! И действительно, все пошло как по маслу... Ну, а если бы Преображенский батюшка запросил не рубль, а, например, рубль шесть гривен? Оказалось бы, что "не сама", что во всей этой истории есть какая-то фальшь, что-то неладно; оказалось бы, что и "в напутствие" и "в сретение" в сущности ровно ничего не значат, что подряд удачный попался не по божьей воле, а, может быть, по наущению дьявола и т. д. и т. д. Я живо представляю себе состояние духа несчастного купчины после этого огорошивающего рубля шести гривен: все семейство его ходит на цыпочках, потому что он сердит; все ему "не так", потому что это "не так" сидит в нем; все домашние и служащие оказываются обманщиками и ворами потому, что он обманут сам и вполне надут дьяволом...

Наконец - запой и появление уж настоящих бесов.

"Но, - приходило мне в голову, - все эти удивительные характеры, все эти люди с необыкновенно прочными верованиями веруют все-таки же в самую подлинную чепуху и, кроме непроходимого невежества, ничем в сущности не могут порадовать внимательный взгляд наблюдателя. Что же тут хорошего? При таком характере да при таком невежестве какой чепухи не сумеет сделать такой человек с своим ближним?" Такие соображения, не смотря на очевидную основательность, не особенно тревожили меня в настоящую минуту. Припоминая похождения Феди, я убеждался, что сфера невежества и дикости вовсе необязательна для хорошо сформированного характера. Мальчик, который ушел из школы воровать, - вор, сидящий в остроге, фальшивый монетчик; уж это ли не потерянное существо, уж это ли не человек, который более других способен наброситься на вас и схватить за горло? А на деле выходит совсем другое. Строго повинуясь указаниям своей мысли, он вышел сам собой на настоящую дорогу, прямо к свету... Этот путь к свету не заказан никому из массы чуек, армяков, лисьих шуб; этот путь даже неизбежен для всех их, и если области невежества и умственного вздора остаются для них обязательными, то причину необходимо искать не в них.

Рассказ Феди, хотя отчасти, указывает на эту причину.

Выражения: "мне стало скучно, я хотел, мне не шло в душу", - выражения, которыми был переполнен его рассказ, невольно пришли мне в голову... Повинуясь этому настойчивому я, он бросает школу, учреждение несомненно полезное, особливо сравнительно с подделкой фальшивых пятиалтынных, и идет воровать. Как это могло случиться?

Стоит только припомнить намерения, с которыми Федя шел в школу, и сравнить с теми, которые с своей стороны имела школа, чтобы понять, что общего между теми и другими не было ничего, что Федя должен был непременно бросить школу, если хотел сохранить свою самостоятельность, если не хотел пустить в душу того, что не шло туда само собой. Следовательно, путь к свету, предлагаемый школой, угрожал Феде потерею нравственной самостоятельности и заставил его уйти, быть вором, шататься по чужим амбарам, по острогам.

Что делать! Должно быть, только в этой темноте, в этих темных углах, где не видно ни капли свету, и возможна эта нравственная самостоятельность! Разве старик со своей купиной не напоминает филина на церковной колокольне, забившегося от людей в такую высь и такую трещину, куда до него не дохватит ни один камень? Быть может, и эта трещина сохраняет его нравственный мир таким, каким сам он считает его лучше и удобнее для себя. Иначе вообще почему же эти характеры прячутся по мурьям, по острогам, гнездятся где-нибудь в темном углу, как совы, которые видят только в темноте? Их тут не трогают и не мешают быть самими собою...

И опять образованные люди куприяновской свалки пришли мне на память. Все они, бесспорно, исповедывали лучшие идеи, чем эти чуйки, лисьи шубы, армяки; все они шли в своем развитии по более торным путям, - и что же?

есть ли в них хоть тень той силы в своих убеждениях, какою обладают невежественные лисьи шубы? Вспомните процесс, и вы убедитесь, что он служит самым прочным доказательством отсутствия веры в эти убеждения. Неужели же в развитии их не было тех благоприятных условий, какие Федя нашел в своей странной жизни или купец-филин, воспитывающий себя в глухой трещине под колокольней? Я припомнил ход своего развития, развития моих знакомых и товарищей и убедился, что на торных путях к свету нет в нашей стране возможности сохранить характер и личность.

Федя ушел, как только ему "не пошло в душу"... Кто из нас, из всех этих "куприяновцев", уходил когда бы то ни было от этого "не идет в душу"? На торных путях нет никаких средств уберечь эту бедную душу на собственную свою пользу. Едва она попала сюда, как тотчас же начинаются над нею эксперименты, не ставящие ее в грош и имеющие в виду цели, ей вовсе посторонние. Находясь еще в школе, она приучается то думать об известных вещах, то не думать, потому что это кому-то нужно. И затем эти акции и реакции мысли, не зависящие от вас, начинают действовать без остановки во всю последующую жизнь. Поставленный в необходимость раз двадцать в жизни переменить направление мысли, человек теряет к ней всякий аппетит и может завещать своему сыну только то, что все эти мысли в сущности вздор, потому что не прочны, потому что завтра могут быть другие. И прочным и неизменным остается только то, что делает человека очень, очень маленьким.

Мне пришло в голову и припомнилось великое множество населяющих русскую землю людей, жерты этих внезапных акций и реакций мысли, от самих людей не зависящих, и я бы непременно теперь же представил их читателю, если бы не произошло следующее.

Пароход, описывая полукруг и жалобно гудя в ночной тишине, стал подходить к какой-то пристани.

На склоне горы темнели бараки и белели церкви. Несколько огоньков светилось на пристани.

- Село Немудрово! - сказал капитан.

- Немудрово! - раздавалось по каютам, где лакея будили заспавшийся народ, которому нужно было здесь вылезать.

Я не спал.

- Прощайте, Андрей Иваныч! - сказал, появляясь с узелком под мышкой, Федя.

- Куда ты?

- Я здесь вылезаю...

- Разве здесь твой Семен Сергеич?

- Как же, здесь... У того купца он на фабрике... У седова, что вы давеча слушали... Первый фабрикант и первый кровопиец... А вы куда едете?

Этот вопрос заставил меня подумать, куда собственно я еду. Оказалось, что, садясь на пароход, я не взял даже билета.

Удаление Феди и скука одинокой езды на пароходе, притом еще неизвестно куда, навели меня на мысль сойти в Немудрове...

Я так и сделал.

И хотя это обстоятельство прервало на некоторое время нить моих мыслей, зато, ознакомившись с жизнью большого фабричного села, я могу теперь рассказать не только о старых моих знакомых, но и о положении целой деревни, испытывавшей на своем веку те же самые хоть и ненужные ей, но настойчиво приводимые в исполнение посторонние влияния.

"Очень маленький человек" (Страницы из одних записок). Первые три главы опубликованы в 1874 году в журнале "Отечественные записки" (No 2). Пятый номер, в котором шли четвертая и пятая главы, по постановлению цензуры был уничтожен. Эти главы под названием "Хорошая встреча" Успенский опубликовал в газете "Русские ведомости" (1874, N 288, 289).

Настоящий текст печатается по изданию: Г. И. Успенский.

Собрание сочинений в 9-ти т. Т. II. М., ГИХЛ, 1955.