- Акушерство! - кричал он... - Акушерство! Нет, взять бы хорошую дубину... Как-кая силоамская купель, скажите пожалуйста!.. Эх, вы-ы... акушерки!..

- Отец дьякон! - перебил его речь Иван Иваныч. - Вы что ж это? Опять?

- Да! - твердо и вызывающе отвечал дьякон.

- Отлично!

- Превосходно! А вы полагали, что дурака нашли? Перед обедом и перед ужином по порошку?.. На-ко - вот, съешь!..

Сконфузило это Ивана Иваныча. Он так и не ответил ему ни слова, а стоял и молчал.

- Эх вы-ы, - продолжал между тем дьякон, - ученые!

Что ни спросишь - ничего не знаете... Какого вы черта смыслите? Порошки... Дубье вы со всеми вашими книгами.

У человека душа болит, а вы, прохво...

- Затворите окно! - сказал Иван Иваныч, очевидно совершенно разгневанный. - Пусть его! Это постоянно... А завтра опять приплетется...

Долго за запертым окном слышался юлос ругавшегося дьякона... "Эх вы, акушерки-молодки..." "Порошков бы вам, ворам, принять железных, авось вы перестанете красть..."

"Хелиасты поганые!" "Почитай-ко, что у Бокля сказано, - свинья!" "Ох, если б Бисмарк вас распалил!"

- Только уж больше я с ним разговаривать не буду!

Нет! - говорил Иван Иваныч. - Нет, это мне надоело...

На следующий день, как того ожидал Иван Иваныч, готовившийся отделать дьякона за вчерашнее, последний не показывал глаз. Не было видно его и вечером, причем семейство Антоновой ругалось одно, собственными средствами. И только через два дня, вечером, я снова увидел его.

Он был худ, еле жив, грустен, болен. Долго сидел он молча, на приступке дверей своей бани, не отвечая ни одного слова на остроты, направленные из полчища отдыхавших на крылечке подсудимых, хотя последние, видя, что он совершенно бессилен сегодня, направили на него весь запас ненависти, которую должны бы были сегодня израсходовать друг на друга. Вследствие этого обстоятельства они были очень веселы.

- Принять бы и мне порошок! - говорил кто-то на крыльце, - авось меня из-под суда освободят...

- Что ж: попробуй. Вон отец дьякон принимает... говорит - совсем, говорит, поправляюсь...

- Да, ловко он третьего дня поправился!..

- Не ту положил препорцию... Надо бы полштоф - и порошок, полштоф - и порошок. А он полштофов-то выпил штук шесть, а порошок-то один... Вон оно и...

- Да-да-да! А то бы и ничего?

- Чего ж лучше! Вполне облегчает... Даже так, что и жена опять возвращается к мужу...

- О-о-о! Какое чудесное лекарство...

- Не веришь! Ей-богу!.. Отец дьякон! Сделайте милость, скажите... Что, ежели, например, заняться чтением и, например, штофа четыре?..

Смех не дает говорить. Долго хохочут. Дьякон молчит и трет лоб.

- А что, супруга опять же к вам возвратится?

- Чего-с? - сиплым голосом спросил дьякон.

- Супруга, говорю, возвратится к вам?

- А зачем ей в этом хлеву быть, позвольте узнать?

- Вы, значит, это ее колотили, чтоб она в хлеву не была?

- Значит, из хлеву гнали по шее-то ее?

- Да замолчите ли вы, мерзавцы, наконец? - вне себя вдруг больным, надорванным голосом заговорил дьякон, вскакивая. - Что это такое? Когда меня господь вынесет отсюда!.. Господи! Бил, бил я! Мерзавцы этакие! От этого я и боле-ен! О-о! господи! Да это - омут!

Хохот не прекращался. Омут чувствовал, что он - действительно омут, и, сознавая в себе это качество, был безжалостен.

- Колотит жену по шее, а сам болен! Какая удивительная болезнь!

- О, господи! Изверги!..

- Ха-ха-ха...

- Отец дьякон! - не вытерпел я. - Подите сюда, пожалуйста!

Участие постороннего человека сразу прекратило сцену.

Омут ужасно пуглив; заслышав чей-то чужой голос, увидав чье-то постороннее вмешательство, он сразу струсил, притих и помаленьку-помаленьку стал расползаться.

- Это вы животные, - кричал дьякон, направляясь ко мне: - не понимаете, что вы - свиньи, я-то знаю!.. Вот уж именно животные... Да помилуйте, торопливо вбегая ко мне в комнату, весь бледный и дрожащий, продолжал он: - помилуйте! Я и болен от свинства; от чего ж это я лечусь-то, как не от свинова элементу? Господи помилуй! Да не только бил, невесть что творил! Вспомню только - и моря водки мало, чтоб залить это... А они, негодные, еще разжигают...

- Отдохните, отец дьякон! Сядьте!.. - сказал я.

- О господи... Я и не поздоровался!.. Да что! Совсем пропадаю... Ей-богу... Ничего не поделаешь!

Он сел к столу, устало наклонив голову и тяжело дыша.

- Что ж такое?

- Да совести ужасть сколько надо... а душа-то у нашего брата свиная, вот и разрываешься на части!.. Это зачем я порошки требую? все для этого!.. И книжки тоже, все для того же...

- Для чего?

- Да душу-то хочу свою из свиной в человечью обратить...

вот для чего!.. Ну и начнешь... Индия, обезьяны какие-то...

горшки подземные... нет, не убавляет свинова элементу!..

Примешься лечиться, пьешь-пьешь, и перед обедом и после обеда, и вдруг пожелаешь сделать гадость - ну и кончено, и все бросишь и... вон как третьего дня - напьешься и проклянешь всех... О-ох! Странное дело совесть!.. И сколько она теперешнее время народу ест!.. Страсть!

- Как теперешнее время, а прежде?

- Прежде этого не было. Это только теперь стало.

- Будто?

- Верно вам говорю. Что такое новое время, позвольте узнать, как по-вашему?

- Говорите - вы!

- По-моему так - правда во всем, чтобы по чистой совести, вот!., а прежнее - кривда, кривая струя... вот как...

Ну и помираешь!..

- Почему же?

- Да не прям, а крив, и душа крива, и совесть - тудасюда... и к свинству любовь...

- Будто любовь?

- А то что же! И я это все вижу и ничего сделать не могу...

А отчего? От совести! Совесть проснулась в душе и, как ключ под навозной кучей, развезла эту кучу по всему двору, стало все расползаться грязь! Умирай! И мрут, страсть как мрут...

- Отец дьякон! - перебил я его. - Не можете ли вы рассказать мне, как все это случилось с вами?

- Как случилось? - переспросил он и задумался. - То есть как совесть-то проснулась и как куча-то расползлась?

- Да! все, что было с вами!

- То есть вообще про болезнь?

- Ну да!

- Извольте! Видите, как я заболел-то... Видите, как...

Надо вам сказать, что случилось это со мной годов пять тому назад. Был я в то время не таким прохвостом, как теперь, не пьяницей, не распутником, не запрещенным, был я тогда, как следует быть отцу дьякону: степенно, солидно ходил в рясе, имея молодую, здоровую жену, и читал с полным удовольствием многолетия - словом, жил и во сне не видал стать пропащим человеком... Было у меня в детстве, в семинарии, когда я был мальчиком лет семнадцати, было у меня что-то грустное, тяжелое на душе, что-то как будто саднило... Тянуло меня куда-то прочь; но что-то другое, чего я еще не знал и что потом оказалось свиным элементом, держало и не пускало... Саднило, говорю, от этого на душе, и так даже было однажды, что купался я, схватила меня судорога, пошел я ко дну и думаю: "вот-вот этого мне... как хорошо не жить!.." Ну вытащили. Помню, принесли меня на квартиру чуть живого - и, как на грех, в ту самую минуту приехал из деревни мой отец, тоже дьякон, старый, престарый... Как увидел я слезы его (когда он узнал, что я тонул), как представил я всю его жизнь, с пирогами, крестинами, со всеми мучениями его ни с чем не сообразной жизни, мне стало так совестно - что я хотел умереть, что и сказать не могу. И не то чтобы жить мне захотелось или жалко стало отца, - нет: у меня только перестало саднить на душе и перестало меня тянуть куда-то, и мне представилось, когда я припомнил жизнь отца, что и мне почему-то нужно тянуть ту же лямку, что она для меня почему-то неизбежна... Мне стало покойно, и я стал тянуть эту лямку... Первым долгом женился я так, койкак; любви тут не было никакой, а свинство было. Когда я увидал невесту - мне не понравилось ее лицо. Какая-то тень мечтаний зашевелилась у меня в голове: не такую невесту представлял я своею... Но это было не долго... "У нее дом!" - сказали мне, и мне стало легче... И стало мне легче, и пробудилось во мне что-то еще: не понравилось мне у невесты лицо, глаза, но стали нравиться мясистые плечи, шея белая и толстая... Я вам говорю уж все по чести.

- Пожалуйста...

- Уж что ж... Я даже не говорил с ней, а уж чувствовал, что могу обнять ее, и - что-то жадное приятно текло в крови...

Словом, свиной человек преоборол и победил... Это - первое.

Второе явление свинова элементу было в посвящении в дьяконы, и тут на первом плане более важным и существенным казались мне такие вещи, как то, что мне достанется "дом" и "сад", что доход хорош, чем то, что налагает на меня сан, чем мои нравственные обязанности... Помню, когда посвящали меня, мне пришло в голову "Не грех ли это? Не бессовестно ли?"

Но дом, да сад, да жирный бок жены... он представлялся мне во время посвящения, в церкви... упругий, молодой бок эдакий, - и сомнения исчезли... Видите, как было мало совестито у меня! Да у всех-то больше ли ее было? Все, что жило тогда вокруг меня, было воспитано уважать дом, землю, деньги больше, чем правду своей души... "По крайности дом, по крайности деньги", - говорил всякий, оправдывая какой-нибудь глубочайший проступок против своей совести. И никому это не казалось удивительным. Теперь пошло как раз навыворот...

Ну, да что... буду рассказывать, как было!.. Вот как попрал я таким манером свою совесть-то, стал я жить поистине припеваючи. Правда, когда я ехал с молодой женой после посвящения в село, - случилось со мной что-то вроде прежнего, засаднило будто опять. Оглянулся я так-то на нее (сидели мы в телеге) и думаю зачем? Хочу сказать ей что-нибудь - и вижу, что нечего... потому что совсем чужой человек со мной сидит...

Хотел подумать об этом, тяжело как-то стало, страсть как тяжело, заломило во всех суставах... взял и обнял ее... и легче..

Это случилось только раз... А потом, как только приехали, устроились, все пошло как по маслу. Мой начальник - отец Иван, священник - сильно успокоил меня и сразу установил меня на настоящей точке... Руб, гривенник, "бумажка" - словом, деньги во всех видах и качествах; это был его бог, это была его подлинная вера, надежда, любовь и софия-премудрость - всё! Он, отец Иван, есть не более как кошелек, - я думаю, он и сам так представлял себя, - кошелек одушевленный. Это был кошелек, да и сам он если не считал себя кошельком, то не отказался бы от этого прозвания, а вся вселенная, все, что есть между небом и землей, все это не более как вместилище разного рода крупных и мелких денег, которые частью должны перейти в кошелек отца Ивана. И как только какая-нибудь монета, вращавшаяся во вселенной, попадала к нему, он был счастлив и доволен, и цель его жизни поддерживалась как нельзя лучше.

Любо было смотреть на его маленькие глазки, когда в руках его оказывался руб, гривенник... Он сам был маленький, грязненький, толстенький и неряшливый человек; но когда ему попадала бумажка, все грязцо, и сало, и масло, которыми он был пропитан и пахнул, таяло, сверкало и расплывалось от тепла душевного. Уже одна эта искренняя радость при виде денег необычайно успокоительно действовала на меня: миросозерцание делалось определенным, особливо если принять в расчет, что разговоры отца Ивана, разговоры искренние, без сомнений и колебаний, тоже были исключительно о деньгах и действовали поэтому не менее сильно... "Вот он червь-то!" - говорил он, пряча рубль, полученный с мужиков за молебствие против червя, и, добродушно улыбаясь, звонким поворотом ключа запирал его в столик. И мне было так легко, когда я глядел на него в это время. В самом деле, что же могло выйти из всей истории о черве? Кто прав в ней? Мужики ли, которые служили молебен, или отец Иван, запиравший рубль? Разумеется, он... Я теперь ни за что, кажется, не сумею пересказать вам, как он изощрил свой ум на то, чтобы знать, видеть, где, и как, и у кого можно получить копейку... И как он был приспособлен достать ее!.. Как он извивался перед помещиком, как грустно упрекал мужика в нерадении к храму божию, как искусно притворялся перед начальством, выпрашивая пособие на учебные принадлежности, как добродушно и ядовито улыбался, запирая в столик деньги, полученные от барина, как самодовольно поглаживал бороду, когда растроганный мужик, радея к храму божию, целый день возил, например, из лесу дрова на двор к отцу Ивану. Всего не перескажешь; но по совести скажу, что этот человек с такими определенными, непоколебимыми взглядами на божий свет как на рубль или гривенник, а главное, искренность этого взгляда произвели на меня самое успокоительное впечатление.

Мало-помалу я стал терять возможность иначе смотреть на белый свет: все устроено, чтобы нам получать, и не нам одним, а всем. Тревоги этого получения - труд, а жизнь - это отдых с женой, еда, сон... Вот и все! Положение мое в денежном отношении было недурное: у жены дом и деньги; жили мы одни, потому что вдовый отец ее пошел в монастырь доживать свой век. Жажды к копейке у меня не было, да я и не нуждался в ней... Я даже мог, как бы сказать, либеральничать над теорией отца Ивана, - но что теория эта настоящая, я не мог, или перестал, сомневаться.

Стало мне очень покойно...

Любо мне было, завалившись с женой на кровать, проспать до утра, потом отправиться с требой, поесть, попить и воротиться с деньгами... Серьезно вам говорю - есть, знаете ли, жрать - было приятно. Выпьешь водки, поешь и ляжешь...

Вот какое животное... Разговаривать идешь к отцу Ивану и тут тоже хорошо проводишь время... Сидит какой-нибудь гость с загорелым лицом, с талией, перетянутой ремнем, человек, очевидно, практический (у отца Ивана знакомые все - практичные люди), и ведет какой-нибудь разговор, ну, например, такой...

- И стал он, как полая вода, ездить на лодке по моему лугу и рыбу ловить... Думаю, ведь луг-то мой... Да и вода-то, стало быть, хошь она и полая - тоже моя, ежели она на моей земле, а следовательно, и рыба ведь тоже моя... Так ли я говорю?

- Тва-ая! чистке дело, твоя! - глубоко убежденно вторит отец Иван.

- Н-ну, - продолжает собеседник: - ну, судари мои, думаю, ведь надо бы мне с него взыскать?. За рыбу-то... Думал, думал - нет! Поймать ежели насильство!.. Честью говорить - не даст ни копейки!. Что же ты думаешь?

Замирали мы с отцом Иваном в такие минуты. Ожидаешь какого-то чуда, чего-то восхитительного... А восхищал нас процесс поимки рубля, который, по-видимому, совершенно не дается...

- Что ж ты думаешь? Ведь придумал!..

Тут обыкновенно рассказчик останавливался, он знал, что доставляет нам удовольствие, что длить это удовольствие - вещь приятная, и приостанавливался. Вся потная от жару и от чаю, попадья наливала новые чашки, батюшка вскочил и захлопнул дверь, чтобы не мешали цыплята, и все приготовилось слушать, у всех настоящая жажда, даже в горле саднит от предстоящего удовольствия. Наконец рассказчик начинает, но не сразу.

- Думал, думал, - говорит он опять: - ничего не придумал, не выходит! так ежели взять - попадешься, а так - промахнешь!.. Что тут делать?.. Советовался там-сям... Заплатил одному адвокату три рубля... Помямлил-помямлил - путевого ничего нет... Погоди ж, думаю!

Опять перерыв, с самым напряженным ожиданием.

- Взял я... - по словечку, точно по золотому, даря нас, медленно и отчетливо говорил рассказчик: - взял я и засадил луг-то яблонями... пять яблоночек посадил...

- А-а-а... - шипит отец Иван, прищуривая глаз и догадываясь.

- И вышел у меня, - тоже шепотом, тихо-тихо и тоже прищуривая глаз, захлебывается рассказчик: - и выш-шел у меня - сад!

- Хха! - точно к студеному ручью припадая в жгучей жажде, издает отец Иван.

- Да как пришла полая-то вода, - возвышая голос с каждым следующим словом, продолжает рассказчик: - да как поехал он, судари вы мои, по лугу-то лодкой, и наткнись на дерево, да и сломай!..

Это слово рассказчик кричит, потому что это означает победу!..

- Ну, и...

Рассказчик не продолжает. Мы и так уже понимаем, в чем дело. "Ну, и..." Это значит - ну, и подал к мировому, что в фруктовом саду поломано деревьев на сумму, примерно, до полутораста рублей пятидесяти трех копеек... и т. д.

Договаривать этого нечего и незачем.

- И много ли ж? - спрашивает отец Иван.