Миз Чамлиг разозлилась не на шутку. Смех тут же смолк, сменившись вежливыми аплодисментами. Чамлиг послушала минуту, потом опустила руки. Хуан ощутил, как она сканирует всех. Обычно она не обращала внимания на граффити, но сегодня искала кого-нибудь для распятия. Ее взгляд остановился там, где сидели старперы, и вид у нее был несколько удивленный.

– Очень хорошо, Роберт. Это все, на что у нас сегодня хватило времени. Класс, домашнее задание для каждого – совместной работой улучшить то, что вы уже сделали. Перед нашей следующей встречей пришлите мне составы групп и план игры.

Унизительные Подробности будут в письме к тому времени, как они придут домой.

Тут прозвенел звонок – на самом деле его включила Чамлиг. Когда Хуан поднялся со стула, он оказался в хвосте бешеного потока, летящего к двери. Он был еще слегка ошалелый от той странной формы виртуально виртуальной реальности, что создал Роберт Гу.

Оставшийся позади Гу наконец сообразил, что урок окончен. Он тоже выйдет через несколько секунд. Это мои шанс завербовать его для Ящера. А может быть, и не только. Хуан вспоминал волшебные слова старика. Может быть, может быть, они станут работать вместе. Все ржали над Робертом Гу. Но до того, как запустили Надутую Птицу, до того, как все заржали, Хуан Ороско ощутил благоговейное молчание класса. И он это сделал одними только словами…

Когда Роберт вышел и встал перед классом, он больше был раздражен, чем нервничал. Он ошеломлял студентов тридцать лет подряд. И сейчас ошеломит стихами, которые сочинил на сегодня. Он обернулся, посмотрел на класс.

– Стихотворение. Триста слов. Я расскажу вам о земле Северного графства, как она есть, здесь и там.

Стихотворение было пасторальным клише, написанным накануне вечером по воспоминаниям о Сан-Диего и виденному по пути в Фэрмонт. Но на несколько минут его слова захватили аудиторию, как бывало в прежние дни.

Когда он закончил, настал момент абсолютной тишины. Какие впечатлительные дети! Он оглядел взрослых из образовательной программы, заметил кривую, враждебную улыбку Уинстона Блаунта. Такой же завистник, как и был, Уинни?

А потом заржала пара олухов в первом ряду. От этого по классу разбежались смешки.

– Класс, к порядку! – Чамлиг вышла вперед, и зааплодировали все, даже Блаунт.

Чамлиг сказала еще несколько слов. Потом прозвенел звонок, и ученики бросились к дверям. Он направился за ними.

– А, Роберт! – окликнула его миз Чамлиг. – Пожалуйста, задержитесь ненадолго. Этот звонок звенит не для вас. – Она улыбнулась, явно довольная своей литературной аллюзией. – Так красиво было ваше стихотворение… я хотела бы принести вам извинения за поведение класса. Они не имели права выкладывать… – Она сделала жест рукой в воздухе у него над головой.

– Что?

– Ничего. Боюсь, это не слишком способный класс. – Она посмотрела на него испытующе: – Трудно поверить, что вам семьдесят лет. Современная медицина творит чудеса. У меня были ученики старшего возраста, и я понимаю ваши проблемы.

– Ах, понимаете?

– Все, что вы делаете в этом классе, идет на пользу другим. Я надеюсь, что вы останетесь и им поможете. Они могут у вас многому научиться, а вы у них – тем навыкам, которые сделают этот мир для вас удобнее.

Роберт улыбнулся в ответ. Кретины вроде миз Чамлиг будут всегда. К счастью, она тут же нашла другую тему.

– Ой! Посмотрите, который час! Мне уже пора начинать урок удаленного поиска. Прошу меня извинить.

Чамлиг повернулась и, выйдя на середину комнаты, ткнула рукой в воздух:

– Здравствуйте! Санди, перестань играть с единорогами! Роберт вытаращился на пустой класс, на женщину, разговаривающую сама с собой. Так много технологии…

На улице ученики разошлись. Роберт остался обдумывать свою новую встречу с «академической жизнью». Могло быть и хуже. Это стихотвореньице – более чем хорошее для этих людей. Аплодировал даже Уинни Блаунт. Произвести впечатление на человека, который тебя ненавидит, всегда в какой-то степени триумф.

– Мистер Гу?

Голос прозвучал просительно. Роберт вздрогнул. Тот самый мальчик, Ороско, притаившийся за дверью класса.

– Привет! – сказал он и выдал мальцу великодушную улыбку.

Возможно, слишком великодушную. Ороско вышел из тени и зашагал рядом с ним.

– Я… я хотел сказать, что ваше стихотворение просто чудесно!

– Вы слишком добры.

Мальчик показал рукой на залитую солнцем лужайку.

– У меня было такое чувство, будто я в самом деле там, бегаю на солнце. И все это без гаптики, без контактов или носимых. – Его взгляд уперся в лицо Роберта – и ушел в сторону. Это было выражение почтения, которое могло бы что-то значить, если бы сам говоривший представлял хоть какую-то ценность. – Я готов спорить, что вы не хуже любого из самых лучших рекламщиков.

– Я тоже готов спорить. Мальчик на мгновение смутился.

– Я заметил, что вы не носите. И мог бы в этом вам помочь. Может быть, мы могли бы составить команду. Вы мне со словами помогли бы работать… – Еще один быстрый взгляд на Роберта, и остальное мальчишка просто выпалил: – Мы могли бы друг другу помочь, и еще я мог бы вам одно дело предложить. Это может быть куча денег. Ваш друг мистер Блаунт уже записался.

Еще шагов десять они прошли молча.

– Так, профессор Гу, что вы скажете?

Роберт добросердечно улыбнулся Хуану, мальчишка просиял, и тогда Роберт ответил:

– Ну, молодой человек, я скажу, что раньше ударит мороз в аду, чем я вступлю в одну команду со старым дураком вроде Уинстона Блаунта – или с молодым дураком вроде вас.

Бэмс!

Мальчишка отшатнулся, как от удара в лицо. Роберт пошел дальше, улыбаясь. Мелочь, конечно, но, как и стихотворение – это только начало.

07

ИНЦИДЕНТ С ЭЗРОЙ ПАУНДОМ

В утренних озарениях Роберта была и плохая сторона. Иногда он просыпался не с грандиозным решением, а с жутким осознанием, что проблема реальная, непосредственная и явно неразрешимая. Это была не тревожная одержимость, а форма защитного творчества. Иногда угроза оказывалась полностью неожиданной, но чаще это было ранее известное неудобство, ставшее вдруг смертельно серьезным. Такой панический приступ обычно вел к реальным решениям, как когда он изъял из печати свое первое стихотворение, спрятав от публики его наивность и поверхностность.

Очень редко случалось, что новая проблема действительно неразрешима, и остается только трепыхаться в приближении неминуемой катастрофы.

Вчера вечером, уходя с презентации в Фэрмонте, он чувствовал себя отлично. На мелкоту он произвел впечатление, да и на таких, как Уинстон Блаунт – более утонченная разновидность дураков, – тоже. Жизнь налаживается, я возвращаюсь. Роберт за ужином витал в облаках, отключившись от назойливой Мири, которая все приставала к нему насчет того, как она может ему помочь. Боб до сих пор не вернулся. Роберт, не напрягаясь, донимал Элис вопросами о последних днях Лены. Она его не звала перед концом? Кто был на ее похоронах? Элис казалась терпеливее обычного, но все равно – не очень обильный источник информации.

С этими вопросами он и ушел спать.

А проснулся с готовым планом поиска ответов. Когда Боб вернется, они поговорят о Лене чистосердечно. Какие-то ответы Боб ему даст. А остальные… на уроках «поиска и анализа» Чамлиг упоминала «Друзей приватности». Есть методы проникнуть сквозь ложь. Роберт все лучше и лучше овладевал методикой поиска и анализа. Так или иначе, а пропавшее из памяти время с Леной он восстановит.

Это были хорошие новости. Плохие всплыли, когда он лежал, дремал и планировал, как ему превратить технологии в прожектор поиска Лены… Плохие новости – абсолютная, нутряная уверенность, которая заменила смутное беспокойство ранних дней. Вчера мои стихи произвели впечатление на сосунков. Тут нечему радоваться, и дурак он, что позволил этой радости согреть себя хоть на миг. Любое приятное тепло должно было тут же схлынуть, когда этот Хуан Как-Его-Бишь объявил, что Роберт талантлив, как рекламщик-копирайтер. О Господи!

Но Уинстон Блаунт аплодировал небольшому этюду Роберта. Уинстон Блаунт, который наверняка разбирается достаточно, чтобы судить. И здесь утреннее озарение Роберта подставило ему аплодирующего Уинни, размеренный ритм рук, улыбку на его физиономии. Это не взгляд врага, превзойденного и пораженного. Никогда бы в прежние дни Роберт это за такой взгляд не принял. Нет, Уинни над ним издевался. Уинстон Блаунт говорил ему то, что он и сам должен был знать с самого начала. Его стишок навынос – дерьмо и годится только для публики, которая привыкла жрать дерьмо. Роберт долго лежал неподвижно, стон застрял в горле – он вспоминал банальные слова стихотворения.

Вот это и было гениальным озарением в темноте раннего утра – вывод, которого он избегал каждый день с тех самых пор, как восстал из мертвых. Я утратил музыку слов.

Каждый день на него накатывали идеи, но ни одной стихотворной строчки. Он говорил себе, что его гений вернется вместе с другими умениями, что он возвращается медленно, небольшими стихами – и все это был мираж. Сейчас он уже понял, что это мираж. Внутри он мертв, его дар превратился в ничто, оставив случайные механические курьезы.

Это мы еще посмотрим!

Он скатился с кровати и пошел в ванную. Воздух был прохладен и недвижим. Роберт выглянул из полуоткрытого окна ванной в садик, на кривые хвойные деревья, на пустую улицу.

Боб и Элис отвели ему комнату наверху. Приятно было снова бегать вверх и вниз по лестницам.

На самом деле ничего в его проблемах не изменилось. У него не было новых доказательств, что увечье его неизлечимо. Просто вдруг – с полной определенностью Утреннего Наития – он в этом уверился. Но черт побери, ведь может же быть хоть раз, что я паникую без оснований! Может быть, одержимость смертью Лены навалилась на него, и теперь он всюду видит смерть?

Да. Никаких проблем. Никакой проблемы нет.

Утро он провел в панической ярости, пытаясь самому себе доказать, что может писать. Единственной бумагой у него была эта страница, и когда он на ней что-нибудь писал, каракули превращались в аккуратные строчки ровного шрифта. В прошедшие дни это раздражало, но не настолько, чтобы заставить искать настоящую бумагу. Сегодня… сегодня он видел, как из его слов высасывают душу прежде, чем он заставит их петь! Окончательная победа автоматики над творческой мыслью. Все на свете вне пределов досягаемости его руки. Вот что мешает ему воссоединиться со своим талантом! И во всем доме – ни одной настоящей книги, созданной из бумаги и чернил.

Ага. Он побежал в подвал, вытащил плесневеющую картонную коробку – одну из тех, что Боб привез из Пало-Альто. И там, внутри, были настоящие книги. В детстве Роберт просто целое лето жил на диване в гостиной. Телевизора не было, но каждый день он приносил домой новую стопку книг из библиотеки. В те годы летом, лежа на софе, он проглатывал легкомысленный мусор и глубокую мудрость – и больше узнавал об истине, чем за весь школьный год. Может быть, там он и научился заставлять слова петь.

Книги в основном оказались никчемными. Каталоги тех времен, когда Стэнфорд еще не перешел полностью на онлайн. Материалы, отксеренные для студентов.

Но – да, несколько сборников стихов. До слез мало, и последние десять лет их читали только чешуйницы. Роберт встал и уставился на коробки, стоящие в темной глубине подвала. Конечно, там должны быть еще книги, пусть даже выбранные слепым случаем после того, как Боб продал дом в Пало-Альто. Он посмотрел на книгу у себя в руках. Киплинг. Духоподъемная джингоистская музыка, черт бы ее побрал. Но это уже начало. Это тебе не библиотека, плавающая в киберпространстве, это можно подержать в руках. Он сел на коробки и начал читать, стараясь опережать слова, стараясь вспомнить, стараясь творить – то, что должно быть продолжением стиха.

Прошел час. Два. Он едва заметил, когда Элис пришла позвать его на ланч, и нетерпеливо от нее отмахнулся. Тут было гораздо более важное. Он открыл новые коробки. В некоторых оказалось барахло Боба и Элис, еще более бессодержательное, чем то, что они привезли из Пало-Альто. Но он нашел еще с десяток книг стихов. И кое-какие… кое-какие были хороши.

День клонился к вечеру. Роберт все еще мог наслаждаться поэзией, но это было одновременно и страдание. Я не могу написать ни толики хороших стихов, кроме того, что удается вспомнить. Им овладевал панический страх. Наконец Роберт встал и запустил в стену томиком Эзры Паунда. Корешок старой книги треснул, и она распростерлась на полу, как порванная бумажная бабочка. Мгновение Роберт таращился на нее. Никогда в жизни он еще не рвал книги, будь это даже самые мерзкие в мире строки. Он подошел, опустился на пол возле обрывков.

Как раз этот момент выбрала Мири, чтобы сбежать вприпрыжку по лестнице.

– Роберт! Элис разрешила мне вызвать воздушное такси! Куда ты хочешь поехать?

Слова были шумом, скребущим открытую рану отчаяния. Роберт подобрал книгу и мотнул головой.

– Нет. Поди прочь.

– Не поняла. А зачем ты здесь копаешься? То, что тебе нужно, можно найти куда проще.

Роберт встал. Его пальцы пытались снова сложить Эзру Паунда. Глаза отыскали Мири. Теперь он обратил на нее внимание. Улыбается, и так в себе уверена, в самом своем командирском настроении. И сейчас она не поняла, что значит огонь в его глазах.

– Это как, Мири?

– Дело в том, что нельзя рассматривать сразу все, что вокруг нас. Вот почему ты сюда спустился, да? Ты получаешься как ребенок – но это хорошо, хорошо! Взрослые – вроде Элис и Боба, – у них куча неправильных привычек, которые им мешают. А ты начинаешь почти заново. И тебе легко будет научиться новому. Но не на этих уроках для тупиц, да? Давай я тебя научу носить.

Те же самые надоедливые приставания, но сейчас она думает, что нашла новый подход.

На этот раз Роберт не собирался ей спускать. Он шагнул к ней.

– Так ты за мной следила? – произнес он ласково, собираясь для того, что хотел сделать.

– Ну, только в общем. Я…

Роберт еще раз шагнул к ней и ткнул изувеченной книгой ей почти в лицо.

– Ты слышала про этого поэта?

Мири прищурилась, разглядывая порванную обложку:

– Эз… а, Эзра Паунд? Ну… да, я читала. Давай я тебя покажу, Роберт! – Она поискала взглядом, увидела обзорную страницу на картонном ящике, взяла ее в руки, и страница ожила. Побежали заглавия, песни, эссе – и даже, Боже упаси, последние критики из бессмысленных глубин двадцать первого века. – Но смотреть на этой странице – это как через замочную скважину, Роберт. Я тебе могу показать, как увидеть это прямо вокруг себя, вместе с…

– Хватит! – Роберт понизил голос до спокойного, острого, подчеркнуто разумного. – Ты дура. Ты ничего не понимаешь, и думаешь, что можешь руководить моей жизнью, как помыкаешь своими подружками?

Мири отступила на шаг. Она была потрясена, но в словах это пока не выразилось.

– Да, Элис тоже говорит, что я слишком люблю командовать…

Роберт сделал еще шаг вперед, и Мири оказалась прижата к лестнице.

– Ты всю свою жизнь играешь в видеоигры, убеждаешь себя и своих друзей, что чего-то стоишь, но ты – всего лишь безделушка. И ручаюсь, у твоих родителей хватает глупости говорить тебе, какая ты умная. Но знаешь, что я тебе скажу? Не очень красиво стараться быть главной, когда ты – всего лишь толстая безмозглая девчонка!

– Я…

Мири поднесла руку ко рту, глаза у нее широко раскрылись. Она неуклюже шагнула назад, вверх по лестнице. Теперь его слова попадали в цель. Прямо на глазах с нее сползал лоск самоуверенности и назойливой жизнерадостности. Роберт не отступал;

– Я, я, я! Вот это и все, о чем думает твой мелкий эгоцентричный умишко, иначе ты бы сама не вынесла своей никчемности. Но впредь подумай об этом, если еще когда-нибудь захочешь командовать мной.

Слезы выступили у нее на глазах. Она повернулась, понеслась вверх по лестнице, и шаги ее звучали не с гулкой силой детского топота, а осторожно – как будто она вообще боялась напомнить о своем существовании.

Роберт постоял минуту, глядя на пустую лестницу. Как будто стоишь на дне колодца, а наверху клочок дня.

Он вспомнил. Было время, когда ему было пятнадцать, а сестре Каре около десяти, и тогда она стала независимой и невыносимой. У Роберта были тогда свои проблемы – совершенно пустячные с высоты теперешних семидесяти пяти, но тогда очень значимые. И он, раздолбав невесть откуда возникшее самолюбие сестрицы, заставив ее понять, как мало значит она в общем ходе вещей, испытал колоссальный прилив радости.

Роберт смотрел вверх, на клочок дня, и ждал прилива.

Боб Гу освободился после доклада об операции в субботу к вечеру. Он чувствовал себя виноватым, что не следил за событиями дома, но парагвайская операция поглощала все внимание полностью. Ну, это, конечно, попытка оправдания, но все равно правда. Под взятым в заложники сиротским приютом лежали атомные снаряды. Там, в Асунсьоне, он заглянул в бездну.

И потому лишь приехав домой, он узнал местные плохие новости.

Дочь была уже слишком большой и взрослой, чтобы сидеть у него на коленях, но она сидела рядом на софе и позволяла держать себя за руки. Элис сидела с другой стороны, вид у нее был спокойный, но Боб знал, что она вне себя. Последствия обучения плюс эта домашняя проблема оказались чуть ли не выше ее сил.

Так что он с опозданием взялся за свои семейные обязанности.

– Ты ничего плохого не сделала, Мири.

Она покачала головой. Под глазами у нее легли темные круги. Элис сказала, что девочка только час назад перестала плакать.

– Я хотела ему помочь, а…

Фраза повисла в воздухе. В голосе Мири не было и тени той уверенности, что вырастала в ней последние два-три года. Черт бы побрал! Уголком глаза Боб видел, что отец все еще сидит, запершись в комнате наверху, и доволен, вывалив свою кучу дерьма на всех. Ладно, зайти к папочке – следующий пункт повестки дня. Старика ждет сюрприз.

А пока что надо исправить более серьезную вещь.

– Я знаю, Мири, что ты пыталась. И я думаю, ты дедушке много в чем помогла за то время, что он с нами живет. – Если бы не это, старик до сих пор бы искал свое место в мире. – Ты помнишь, мы с тобой говорили, когда дедушка приехал? Он не всегда бывает приятным человеком.

Только когда ему что-нибудь надо, или он тебе хочет подставить ножку – тогда он кого угодно способен очаровать.

– П-помню.

– То, что он говорит, когда хочет тебя задеть, не имеет никакого отношения к тому, какая ты на самом деле: хорошая или плохая, умная или глупая.