— Просто я три недели торчал в море. И потом, я без ума от тебя.

Майо потянулась к ночному столику и, взяв сигарету, прикурила; ее кончик мерцал в темноте.

— Ну и что ты теперь намерен делать? — спросила она.

— Немного подождать и попытаться еще.

— О, это мне известно. Если бы я хоть сколько-нибудь в этом сомневалась, то давно сама бы тебя совратила. Бедненький, ты просто сама невинность, взращенная в военных училищах! — Майо затянулась сигаретой. — Я хотела узнать, что ты намерен предпринять по поводу твоего отца и тех денег, которые он тебе оставил?

— Три вещи, — ответил Ромстед. — Я думал об этом сегодня вечером, по дороге домой. Поскольку это касается и тебя, то я начну с третьей. Вместо того чтобы торговать лодками, я для разнообразия собираюсь сам приобрести одну из них. С деньгами проблем не будет. За недвижимость я получу около ста пятидесяти тысяч, примерно столько же у меня своих сбережений, да еще плюс то, что мне заплатили в Коста-Рике…

— Деньги от ЦРУ?

— Тебе еще не надоело? Я же говорил тебе, что работал на себя.

— Ладно-ладно. Ты всего лишь законопослушный бизнесмен. Давай дальше, про лодку.

— Скажем, тридцатипяти-, сорокафутовую двухмачтовую яхту, которой можно без особого напряжения управлять вдвоем. На ней будет все, что нужно: автоматический штурвал, радиотелефоны, эхолот, запасной дизель, баки для горючего на четыреста миль хода, генератор, холодильник. Все это хозяйство вполне можно разместить на небольшом судне, если рассчитывать его только для двоих; удовольствие обойдется тысяч в шестьдесят, а то и меньше. Отправимся в долгое плавание вдоль Западного побережья, до самой Панамы; потом — к Галапагосам, обратно к Гавайям, а оттуда назад, через Мариинские и Каролинское острова. Ну как?

— Мммм… пока не знаю. Я должна подумать.

— Чего тут думать?

— Давай сейчас не будем вдаваться в детали. А что ты думаешь предпринять во-первых и во-вторых?

— Для начала я разыщу того сукиного сына, который убил старика. А потом закурю одну из отцовских сигар и буду курить ее очень медленно, пока этот ублюдок не станет умолять меня вызвать полицию.

— И ты еще удивляешься, откуда у меня сомнения насчет брака с тобой?

— А в чем дело?

— А в том, что ты самонадеянный, самоуверенный и безжалостный тип, под стать своему старику. Собираешься учинить самосуд, и плевать тебе на законы.

— А ты слышала когда-нибудь о месте под названием Мурманск? — спросил Ромстед.

— Конечно. Это русский порт в Арктике. А что?

Ромстед усилием воли подавил в себе волну холодной ярости, которая давала о себе знать на обратном пути из Невады, и как можно спокойнее рассказал Майо о штормах со снегом и дождем, о кораблях, намертво вмерзших в лед, об атаках пикирующих бомбардировщиков, о вражеских подлодках и постоянном безжалостном холоде, способном за считанные минуты убить оказавшегося в воде человека. Конечно, сам он не испытал ничего подобного, — он тогда был еще мальчишкой, беззаботно взрослевшим в одном из привилегированных районов Гаваны. Но узнал об этом позднее, когда прочитал о морских конвоях Второй мировой, о том, что это такое — везти авиационный бензин и взрывчатку через самую макушку мира, когда немцы и безжалостное Баренцево море изо всех сил стараются стереть тебя в порошок. Его отец проделывал все это в течение многих месяцев до самого конца войны — вместе Со многими другими, кто мог бы без особых усилий подыскать себе более спокойные воды и держаться в стороне от войны.

— Тогда ему повезло, и он уцелел. Выбрался из настоящего ада, ушел от смертельных врагов, и после всего этого его вывозят на мусорную свалку — связанным, с повязкой на глазах, — и какая-то дерьмовая шпана убивает его выстрелом в затылок.

— Но ведь полиция ищет убийцу? — спросила Майо.

— О да, конечно! Но только совсем не тех людей и не по тем мотивам.

— Что ты имеешь в виду?

— Они подозревают его в торговле героином. Мне кажется, что отца подставили. И ловушка сработала, по крайней мере — пока. Они добились чего хотели: убийство произошло в Колвиле, поэтому дело находится в ведении местного шерифского управления, а там убеждены, что преступление совершено профессиональными головорезами из Сан-Франциско. Конечно, полиция Сан-Франциско оказывает им всемерную поддержку, но они вовсе не собираются лезть из кожи вон из-за мертвеца в Неваде — у них хватает и собственных покойников, морги переполнены, и с каждым часом «жмуриков» становится все больше. «Будем держать связь, ребята. Какая там у вас погода?» И ни одна полиция — ни в Колвиле, ни в Сан-Франциско — не намерена затевать крестовый поход из-за убитого торговца героином. «Ну что ж, еще одним сукиным сыном меньше; им стоит почаще разделываться друг с другом».

— Значит, ты считаешь, что его убили из-за денег, которые он взял из банка? Кто-то узнал об этом?

— Нет. Его заставили взять деньги из банка, и потом те же самые типы убили его. Да можно было посинеть и лопнуть с натуги, но черта с два он взял бы эти деньги по доброй воле и принес им на блюдечке с голубой каемочкой.

— Значит, вымогательство? — спросила Майо. — Ему угрожали?

— Да.

— Но каким образом? Ведь тебе сказали, что в банк он пришел один. Что мешало ему позвонить в полицию?

— Рихтер просто ошибся, вот и все. Наверняка его кто-то контролировал, а они в банке этого не заметили. Какие есть еще формы вымогательства? Он был достаточно крепким орешком, чтобы выложить деньги шантажистам, даже если у них нашлось бы против него что-то серьезное, чему я ни за что не поверю. Похищение? Но я единственный близкий родственник, и меня никто не пытался похитить.

— Может, они начитались «Вождя краснокожих»?7 — спросила Майо.

— Весьма остроумно.

— Ну и как ты собираешься вести розыски?

— Для начала — поговорю с Рихтером и Винегаардом.

— А тебя обучали в ЦРУ технике расследования? Или только как вести допросы — всякие там «испанские сапоги» и бастинадо8.

— Ты перестанешь когда-нибудь? Придумала тоже — ЦРУ!

— А ты знаешь, что ты разговариваешь во сне?

— Я?

— Что, испугался? Говоришь все время, правда, по-испански. Я уже подумывала, не записаться ли мне на курсы изучения испанского языка.

— Возможно, что во сне я разговариваю с другими водителями — на курсах такому испанскому не учат. Да и почему бы мне не говорить на нем? Моя мать была кубинкой, и до четырнадцати лет, пока она не умерла, я прожил в Гаване.

— Знаю, а потом ты забросил карьеру профессионального бейсболиста, чтобы сделаться скучным бизнесменом в Латинской Америке…

— Ты не поверишь, но для кетчера9 со ста шестьюдесятью очками интеллекта довольно легко бросить профессиональный бейсбол.

— Не перебивай меня. И это произошло как раз накануне заварушки в заливе Свиней10. Все это довольно странно, не правда ли?

— Послушай, а если я признаю свою вину по всем статьям обвинения, смогу ли я снова заняться с тобой любовью?

— Ну…

— Вот теперь мы хоть до чего-то договорились. И почему я раньше не догадался сознаться во всех своих прегрешениях. А знаешь ли ты, что это я поднял Боксерское восстание в Китае, а потом развязал Войну гангстерских кланов в Чикаго?..

Ромстед проснулся, когда еще не было девяти, стараясь не шуметь, побрился и принял душ, потом отнес свежий костюм и все остальное в гостиную. Пару раз до его уха донеслось сонное бормотание Майо, слов разобрать было невозможно, за исключением чего-то насчет чертова носорога.

Ромстед думал, что ничего съестного в доме нет, — он ничего не оставил, отправляясь в Калифорнийский залив. Однако Майо припасла кое-какую еду, по крайней мере, на завтрак хватит. Он поставил на огонь кофе, выжал немного апельсинового сока и подогрел в электропечи булочку с корицей. До открытия банка оставался еще целый час, поэтому вполне можно успеть переговорить с Винегаардом. Отыскав номер в справочнике, Ромстед снял телефонную трубку.

— Да, — ответила секретарша, — мистер Винегаард пришел и будет рад встретиться с вами. Да, минут через пятнадцать.

Ромстед нацарапал Майо записку, что вернется до полудня, и вышел на Монтгомери-стрит. Утро выдалось солнечным, но все же несколько прохладным для настоящего калифорнийского лета.

В комнате для посетителей стоял ряд столов и больших кресел. На стене висела грифельная доска, на которой отмечались котировки акций. Двери в кабинеты партнеров находились в дальней части комнаты. Пол в кабинете Винегаарда был застелен дорогим ковром, на нем стоял массивный письменный стол, а в углу висела засушенная тихоокеанская рыба-парус. Винегаард оказался примерно одних лет с отцом Ромстеда — щеголевато одетый загорелый мужчина со старомодно подстриженными, слегка тронутыми серебром волосами. Он поднялся и пожал Ромстеду руку, потом указал на кресло для посетителей.

— Все это очень печально, — произнес Винегаард. — И я не понимаю, совсем не понимаю, в чем тут дело.

— Как и я, — сказал Ромстед. — Однако не теряю надежды все выяснить. До сих пор мне приходилось довольствоваться информацией из вторых рук, вот почему для меня так важно поговорить с вами, мистер Винегаард. Вы ведь давно были с ним знакомы?

— Двадцать… э… уже двадцать семь лет.

— Значит, вы не сомневаетесь, что он сделал эти деньги на фондовой бирже?

— Конечно нет. А что?

— Похоже, полиция в этом не очень уверена.

— Не понимаю, почему. В зарабатывании денег нет ничего предосудительного. Все достаточно просто: любой человек, у которого есть хорошая работа и немного денег, может ежемесячно вкладывать кое-что в ценные бумаги и стричь купоны. — Винегаард слегка улыбнулся, как бы припоминая давно ушедшие золотые деньки. — А потом оказаться на бирже в тот момент, когда акции «Доу» скакали в цене от двухсот до трехсот долларов за штуку, когда за надежные акции можно было получить пяти-, шестикратную прибыль и на рынок чуть ли не каждый день выходили большие, многообещающие компании.

Впервые я встретился с Гуннаром Ромстедом в 1945 году. Я только что уволился из армии и работал с Меррилом Линчем. У вашего отца тогда было что-то около двадцати тысяч долларов и, на мой взгляд, вполне здравые идеи насчет того, как и куда их инвестировать. С тех самых пор я вел его дела. Мы довольно часто спорили, и в большинстве случаев Ромстед одерживал верх, и я должен признать, что чаще всего он оказывался прав.

О шкиперах и моряках принято говорить как о «морских волках» и старых чудаках, отставших от времени на целый век, однако капитан прекрасно ориентировался в настоящем и превосходно угадывал тенденции будущего. Он верил в новые технологии — особенно в электронику, компьютеры и освоение космоса. Он ведь и сам был радистом…

— Я ничего об этом не знал, — прервал его Ромстед.

— Неудивительно. Видите ли, ему вручили первый офицерский диплом, когда он еще плавал на норвежских судах — пока не получил гражданство США. А в то время считалось совершенно обычным делом, — как он мне объяснил, — чтобы один из помощников капитана имел специальность радиста. Таким образом, у него было два свидетельства. И ничего странного в том, что он почувствовал потенциальные возможности новых электронных компаний вроде «Амекса», «Вариана» и «Хьюлетт Паккарда». Кроме того, он покупал дорогие акции «Ксерокса» и Ай-би-эм — еще до того, как у них начался спад. И разумеется, шкиперы в те времена получали хорошее жалованье, так что большую часть акций ваш отец приобрел, пока плавал под американским флагом. И уже в 1965 году его портфель ценных бумаг стоил не меньше миллиона долларов.

— Хорошо, — кивнул Ромстед. — С этим более-менее разъяснилось. А теперь расскажите мне о том, как он ликвидировал акции на сумму двести пятьдесят тысяч. Спустя двадцать семь лет вы могли ожидать от него чего-либо в таком духе? Это похоже на него?

— Совсем нет, — решительно заявил Винегаард. — Как говорят мои внуки, это не лезет ни в какие ворота.

— Вы считаете, он поступил необдуманно?

— То же самое мог сделать ребенок, вооружившись ножницами. — Винегаард взял со стола список, состоящий из трех скрепленных между собой листов. — Это копия нашего последнего отчета. Здесь упомянуты все акции, которые мы держим для капитана Ромстеда на Уолл-стрит. Он велел продать все с первой страницы, за исключением одного незначительного параграфа в самом низу. Не вдаваясь в детали, скажу только, что в этот пакет входили две акции, которые мы купили для него на прошлой неделе и на которые возлагали большие надежды, и еще одна — Ромстед приобрел ее меньше месяца назад, и она теперь росла в цене даже лучше, чем мы предполагали. Продавать их не имело ни малейшего смысла.

А на следующих двух страницах есть акции, от которых мы уже почти решили избавиться. Приблизительно на ту же сумму — около ста девяноста тысяч. Я спорил с ним, — точнее, пытался, — но он весьма резко оборвал меня. Сказал, что не желает говорить на эту тему. Велел продать все сразу после открытия биржи и как можно скорее перевести выручку на его счет в банк.

Ромстед почувствовал, как в нем нарастает волнение:

— Скажите, не говорил ли он, что ему нужно именно двести пятьдесят тысяч?

— Нет. Конечно, из предыдущих котировок он с точностью до нескольких тысяч знал, сколько денег принесет ему этот список, если не считать изменений, произошедших на рынке за ночь, И действительно, выручка после продажи составила чуть больше двухсот пятидесяти трех тысяч.

— А что за акции включал в себя параграф в конце первой страницы, которые он не стал продавать?

— Ерунда. Кое-какие гарантийные обязательства. Все вместе тысячи на полторы долларов.

— Другими словами, он полностью игнорировал остальные две страницы. А когда вы попытались завести разговор о нескольких акциях, вписанных в них, он оборвал вас?

— Н-да. Примерно так все и было.

— И каким он вам показался? Не было ли чего-нибудь необычного в голосе или манере выражаться?

— Нет. Ничего такого я не почувствовал.

Напротив, ваш отец — будем смотреть правде в глаза — мог быть очень грубым, бесцеремонным и нетерпимым. В этом я имел удовольствие еще раз убедиться во время нашего с ним последнего разговора. Он не хотел слушать никаких разумных доводов.

— Нет, — возразил Ромстед. — Я думаю, он оборвал вас совсем по другой причине.

— Что вы имеете в виду?

— Я считаю, что отца заставили ликвидировать эти акции, и люди, которые принудили его к этому, по какой-то причине не знали о существовании еще двух страниц. Иначе они , забрали бы все.

— Боже правый! Вы думаете, это возможно?

— А какое еще можно придумать объяснение?

— Но как они собирались заполучить деньги? Это должно было произойти в банке, но перед тем как обналичить чек на четверть миллиона долларов, там принято требовать удостоверение личности.

— Нет. Они хотели получить деньги наличными и добились своего. Перед тем как убили его.

Выходившие на улицу двойные стеклянные двери и широкие окна на фасаде Первого Национального банка Калифорнии позволяли рассмотреть его роскошный внутренний интерьер. Операционный зал с полированным мраморным полом и высоким потолком, с которого свисали вычурные люстры, был разделен на две зоны бархатным канатом. Слева пол был застелен ковром, там располагались столы банковских служащих. В дальней части зала размещались кассовые окошки, а еще дальше, за барьером, сидели несколько девушек со счетными машинками. Рядом с ними виднелся загороженный железной решеткой вход в подвал с личными сейфами. В центре зала находились три стойки для письма.

За столом возле лестницы, ведущей в подвал с сейфами, сидел охранник, облаченный в форму. Другой раскладывал стопки чистых бланков на самой последней стойке. Трое кассиров уже открыли свои окошки, и возле них стояли несколько посетителей. «Здесь они и провернули дело, — взявшись за ручку входной двери, подумал Ромстед, — на глазах у всех. А эти парни — не дураки».

Стол Оуэна Рихтера размещался с самого края устланного ковром пространства. От худощавого седеющего мужчины веяло таким консерватизмом и компетентностью, что Ромстед был вынужден признать, что эти глаза за стеклами очков без оправы вряд ли могли упустить что-либо из происходящего в банке или составить ложное впечатление об увиденном. Он представился и объяснил, зачем пришел. Рихтер покачал головой:

— Боюсь, ничем не смогу вам помочь, мистер Ромстед. То же самое я сказал полиции и адвокату, как его — Боллингу? Ваш отец приходил за этими деньгами, находясь в здравом рассудке, полной памяти, и я абсолютно уверен, что он был один.

— Но такое безрассудство совершенно не в его характере, он просто не мог так поступить! — настаивал Ромстед.

— Ну, насчет этого я с вами полностью согласен. Я был знаком с капитаном Ромстедом почти десять лет. Он был весьма здравомыслящим и на редкость консервативным человеком, к тому же превосходно разбирался в финансах. Я хорошо знал капитана, и поэтому подозрение у меня зародилось еще когда он в первый раз позвонил мне, в тот понедельник перед снятием денег со счета, и сообщил, что хочет получить всю сумму наличными. Обычно так не поступают. А самое главное — это глупо и очень опасно. Я старался отговорить его, но ничего не добился. Он потребовал поскорее очистить деньги от пошлин, сказал, что зайдет за ними в среду, и повесил трубку.

Может, вы знаете, что существует определенный тип мошенников, охотящихся за состоятельными пожилыми людьми. И хотя я был совершенно уверен, что тот жулик, который выберет в качестве жертвы вашего отца, совершит самую роковую ошибку в своей жизни, все-таки решил на всякий случай удостовериться, не выглядывает ли из-за ширмы третья заинтересованная сторона. Кроме того, я предупредил мистера Уилкинса, дежурного офицера охраны в зале. Он знал капитана Ромстеда в лицо.

— А вам, случайно, не известно, откуда отец звонил в понедельник?

— Нет, он не сказал. И теперь это уже невозможно установить: звонили через коммутатор, а они там тоже не знают, откуда поступил междугородный вызов.

— Он сказал, что перезвонит в среду утром, чтобы убедиться, готовы ли деньги. А сами вы не предлагали позвонить ему?

— Предлагал. Но капитан сказал, что не стоит беспокоиться, он позвонит сам.

— И когда он это сделал?

— Где-то в десять тридцать утра, в среду. Я сообщил ему, что деньги уже готовы, и он сказал, что прибудет минут через десять.