— Но ведь…

— Да. Он всегда смотрит на меня так, как будто не видит. Но таких вещей он никому не позволяет.

Он странный человек, Билл. Я никогда не смогу его понять.

Я свернул направо, на Спрингер, и направился к мотелю. Мы как раз проезжали последний светофор, когда я услышал, как она ахнула:

— Билл, там этот человек!

Я бросил взгляд в том направлении, которое она указывала. Там было довольно много народу.

— Тот, что в белой рубашке! С закатанными рукавами!

Тогда я его увидел, но мы уже выехали на перекресток, и мне пришлось проехать дальше. Он шел в противоположном направлении, нам навстречу. На следующем углу я повернул налево, описал восьмерку вокруг квартала и вернулся обратно. Мы проехали всю Спрингер до самой реки, но его нигде не было видно. Я несколько раз сворачивал в переулки, но тоже безуспешно.

— Вы уверены, что это был он? — Я видел его мельком, и он соответствовал тому описанию, которое она дала мне утром, — высокий, худощавый, волосы песочного цвета, загорелый.

— Почти уверена, — ответила она. Потом засомневалась:

— Конечно, я не успела рассмотреть его как следует. К тому же на нем не было очков. Или были?

— Не было. Но в тот раз он мог надеть их только для бутафории.

Мы покружили еще минут десять, а потом остановились на Спрингер и осмотрели все закоулки, но безрезультатно.

— Я отвезу вас домой, — сказал я, — а потом вернусь сюда. Наверное, он все еще в городе, где-нибудь в пивном баре.

— Вы ничего не сделаете? — с тревогой спросила она.

— Нет. Мы даже, не можем требовать, чтобы его задержали, если вы не уверены, что опознали его. Если это не тот человек, он может подать на вас в суд за ложное обвинение. Если мне удастся его найти, я позвоню вам, чтобы вы еще раз на него взглянули.

Я поехал в мотель. Она открыла парадную дверь офиса, и я вызвал такси. Ключи от машины я отдал ей, и мы прошли в гостиную. В углу горела неяркая настольная лампа, отбрасывая слабый отсвет на ее волосы.

Она обернулась. Ее серые глаза внимательно смотрели на меня, как будто она хотела запомнить мое лицо — Вы ведь постараетесь быть поосторожнее?

— Конечно.

Она улыбнулась и протянула мне руки:

— Вечер был просто чудесный, Билл.

Я понял намек и скользнул ладонями по ее рукам до самых локтей, а потом прижал свои губы к ее губам, как будто собирался поцеловать ее перед сном, но не смог удержать себя в руках! В следующее мгновение я уже свирепо сжимал ее в объятиях и впивался в самые приятные и возбуждающие губы на свете, а ее руки сплелись у меня на затылке. Потом она уперлась руками мне в грудь и слегка оттолкнула, сердитая прежде всего на себя.

— Я сама не лучше вас, — нетвердым голосом произнесла она и отступила в сторону, покрасневшая и сконфуженная. — Дайте сигарету, — попросила она, прерывисто вздохнув.

— Это я во всем виноват.

— Спасибо, — лаконично поблагодарила она.

— За что?

— Не будем показывать пальцем, но виноваты мы оба. Это немного глупо, правда? Я знаю вас всего три дня.

— Я и не заметил, — ответил я. — Мой календарь и часы остались в другом костюме. Все, что я могу вам сказать, — вы настоящее чудо.

Она улыбнулась:

— Не беспокойтесь, Билл. Я не сомневаюсь, что вы — нормальный, здоровый тридцатилетний мужчина. Вам не нужно доказывать это.

— Я и не собирался.

— Было немного страшно. Я и не догадывалась, как девушки могут легко переходить к слезам.

— Это все?

— Не знаю. Не спрашивайте меня. Но вы не представляете, каким вы кажетесь мне храбрым, просто до безумия, когда беретесь за что-нибудь. Или насколько заманчивым мне несколько раз казалось ваше плечо.

— Оно свободно, — ответил я.

— Для чего?

Я взял ее лицо в ладони и запрокинул:

— Я скажу вам для чего. Я считаю вас изумительной. Вы очень славная, милая, сердечная женщина и знаете разные уловки, чтобы становиться все красивее всякий раз, когда я вас вижу.

Я поцеловал ее, — в этот-раз очень нежно, и посмотрел на прекрасные темные ресницы, которые отбрасывали тени на ее щеки. Она открыла глаза и улыбнулась.

— Ладно, может быть, вы тоже мне нравитесь, — прошептала она. — А теперь, Билл, не будете ли вы так любезны выйти отсюда?

— Не пожелав вам спокойной ночи?

— Мы уже пожелали друг другу спокойной ночи.

Я просто хотела, чтобы этот поцелуй остался воздушным. — Серые глаза стали задумчивыми и такими глубокими, что в них можно было утонуть. — Выметайтесь отсюда вместе с вашими проклятыми плечами.

На улице просигналило такси.

Мне нужно было закончить с делами. Я вынырнул из розовой дымки, затуманившей мои мозги, и вышел на улицу.

— Ладно, Джорджия, — сказал я, направляясь к шоссе, — я позвоню, если найду его.

К тому времени, когда мы подъехали к городу, я стер с лица следы помады и навел в голове порядок, чтобы вернуть себе способность здраво рассуждать.

Скорее всего, это вовсе не тот человек, который разлил кислоту. Описание было слишком неточным.

К тому же вряд ли он был настолько глуп, чтобы возвращаться в город. Но проверить стоило. Каким бы призрачным ни казался этот след, но пока что он был единственным.

Было уже половина десятого. Я расплатился с таксистом и начал пеший обход. Со вчерашнего дня я прекрасно ориентировался среди местных пивных баров. В первых двух я не встретил ничего интересного, кроме нескольких бессмысленных или неприязненных взглядов, но в третьем меня ждал выигрыш. Это был прокуренный, несмотря на кондиционер, подвальчик на улице, расположенной к югу от Спрингер, напротив железнодорожных путей. Я открыл дверь и в то же мгновение увидел его. В зале сидело шесть или семь человек, но мне в глаза бросилась белая рубашка, и мельком увидел в зеркале отражение его лица. Он меня не заметил. Я сделал вид, что не смотрю на него, и не спеша прошел на свободное пространство у витрины. Там у левой стены стояла пара автоматов для пинболла, а в глубине — пустая телефонная кабинка и музыкальный автомат, который сейчас молчал.

Я быстро соображал. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка пива. В следующую минуту он заказал вторую, и я понял, что уходить он не собирается. Я нырнул в телефонную кабинку и позвонил ей.

Мы могли посидеть в машине перед входом, пока он не выйдет. Она как следует разглядит его лицо, и, если будет уверена в том, что опознала его, тогда им займусь я. Я подумал, что никому не покажется странным, если я вызову сюда полицию, — вид этого заведения говорил о том, что такая необходимость здесь возникает нередко.

Заходя, я даже не взглянул на остальных клиентов, и теперь меня поразила странная и довольно зловещая тишина, которая воцарилась в зале. Я огляделся. Слева от меня сидел Фрэнки, тот самый парень, который в меня врезался. Рядом с ним маячило еще одно знакомое лицо с тем же выражением, напрашивающимся на неприятности. Это был тот бездельник, который отпустил замечание в наш адрес, когда мы возвращались из ресторана. Остальные были мне незнакомы, лица у всех были одинаково злобные. Бармен, толстый парень со слуховым аппаратом, бросал на них беспокойные взгляды.

Ну, что же, значит, будет еще один бессмысленный скандал. Их было слишком много, чтобы справиться в одиночку, к тому же меня беспокоило кое-что более важное. Оно было снаружи.

— Она дала тебе выходной? — спросил Фрэнки.

Я ударил его левой, и только успел поставить пиво, которое держал в правой руке, как сам получил удар, прежде чем Фрэнки потерял равновесие после того, как прыгнул на парня в белой рубашке и сбил его с ног. Третий, тот самый бездельник с угла, попытался вклиниться между ними, размахивая пивной бутылкой. Я схватил его за рубашку, вытащил из толпы и изо всех сил ударил в лицо. Падая, он увлек за собой Фрэнки, и они вместе обрушились на автомат для пинболла — послышался грохот разбитого стекла, и по полу покатились стальные шарики.

Кто-то, должно быть, сунул в музыкальный автомат монету, потому что он вдруг разразился бравурной музыкой, покрывшей шум драки, — зловещий топот и мясницкие удары кулаков, проклятия и хриплое сдавленное дыхание. Они все навалились на меня. Шансы мои равнялись нулю — я даже не чувствовал ударов, когда кому-нибудь из них удавалось до меня дотянуться. Я осознавал только то, что вокруг меня клокочет настоящий океан злобы, из которого, как мишени в тире, выплывают чьи-то лица. Они оттеснили меня за стойку бара, причем двое повисли у меня на руках, в то время как трое других приплясывали передо мной, выбирая подходящее положение, чтобы ударить. Их было так много, что они сами себе мешали: им не хватало места как следует размахнуться. Я рванулся вперед, пытаясь освободить руки, и мы все рухнули на пол сплошной брыкающейся массой. Я попытался пробиться сквозь них и вдруг, в самый разгар хаоса, начал смутно осознавать странный феномен. Они исчезли. Другого слова я подобрать не могу.

Как будто они были стаей птиц, дружно снявшейся с веток. Я повернул голову и увидел две мощных ноги, обтянутые хаки и, как видно, растущие прямо из пола.

Они принадлежали Колхауну. Он отрывал их от пола одного за другим и методично, без видимых усилий швырял за стойку, как некий гигантский и совершенно бесшумный механизм. Наконец, он оторвал от меня последнего, я, все еще разъяренный, поднялся на колени и увидел Фрэнки, висевшего на стойке как раз за его спиной. Я отшвырнул его и потянулся к Фрэнки, и тогда на меня рухнула крыша. Он поймал меня за плечо, развернул вокруг своей оси, после чего огромная, как окорок, рука двинула меня в грудь. Меня отбросило назад, я врезался в стену и сполз по ней на пол, рядом с руинами автомата для пинболла. Ощущение было такое, как будто меня переехал грузовик.

Глава 13

— Все в порядке, — рявкнул он, — все кончено!

Что касается меня, то туг он не ошибся. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Из рубашки на груди был вырван большой клок, который свисал из-под ремня. Обе руки были разбиты, а по лицу стекала кровь, сочившаяся из раны над правым глазом.

Я вытер ее. Сбоку что-то болталось и хлопало меня по шее. Я подумал, что это, должно быть, ухо или просто кусок скальпа. Но это был марлевый бинт, которым доктор перевязал мне голову, — он висел, держась на кусочке пластыря. Я оторвал его и, уронил на пол. Бросить не было сил.

Все остальные лежали рядком вдоль стойки и со страхом глазели на Колхауна. Мой приятель в белой рубашке, конечно, исчез. Наверное, и в городе его уже не было. То, что он бросился на Фрэнки, было, конечно, тонко продуманным маневром, в этом я нисколько не сомневался. От страшной слабости я даже не мог обругать себя как следует. Музыкальный автомат заткнулся, и в зале воцарилась напряженная тишина.

— Как вы оцениваете ущерб? — обратился Колхаун к бармену.

Последний нервно вышел из-за стойки и осмотрелся:

— Три табурета… автомат для пинболла не мой, но я должен его оплатить…

Колхаун выставил вперед указательный палец и произвел подсчет:

— ..четыре, пять, — он повернулся ко мне, — шесть. Семнадцать баксов с каждого. Гоните, — холодно приказал он.

Ропота протеста не последовало. Из карманов были вынуты бумажники, и на стойку посыпались деньги. У одного оказалось только одиннадцать долларов.

Колхаун пронзил его суровым взглядом:

— Принесешь завтра до полудня. Лучше, если к этому времени деньги уже будут здесь.

— Да, сэр.

Они были совсем ручными. Впрочем, я их вполне понимал. В свое время я насмотрелся на крутых парней, но Колхаун был чем-то особенным — огромная упитанная туша, в которой было фунтов двести шестьдесят внушительной мускулатуры, причем двигался он, как кошка, подкрадывающаяся к мыши.

— Ты тоже, Чатхэм, — сказал он.

Он сгреб меня за лацканы пиджака и повесил на стойку. Мне каким-то образом удалось вытащить бумажник, и я уже начал отсчитывать деньги, как вдруг дверь отворилась, и вошел Магрудер. Он уставился на меня холодными глазами и, грубо схватил за руку.

Потом он кивнул Колхауну:

— Я забираю этого бандита.

Колхаун уперся ему в грудь указательным пальцем:

— Возвращайся домой и утри нос, сопляк. Я сам разберусь с этим парнем.

Лицо Магрудера омрачилось.

— Он нарушитель спокойствия…

— Ты в черте города, приятель, — холодно возразил ему Колхаун. — Когда мне понадобится помощь, чтобы навести здесь порядок, я тебе позвоню; А теперь отпусти его руку.

Магрудер наградил меня свирепым взглядом, развернулся и вышел. Я снова обмяк на стойке — у меня не было сил вслушиваться в их юридическую перепалку. Я пропустил слишком много ударов в живот.

Палец Колхауна теперь указывал на дверь.

— Ну, парни, убирайтесь отсюда. И будет лучше, если сегодня ночью я никого из вас не встречу в городе.

Для меня это был сюрприз. Он только заставил нас заплатить за причиненные убытки, но никого не арестовал. Все прошли мимо Меня к двери, один или двое окинули меня угрюмыми взглядами. Я с удовлетворением отметил, что глаз того самого уличного бездельника заплыл настолько, что в ближайшие десять минут обещал совсем закрыться, а у Фрэнки премило вздулась губа и распухла челюсть. Наконец, я и сам оттолкнулся от стойки и нацелился к двери.

— Останься, Чатхэм, — сказал Колхаун, — ты пойдешь со мной.

«Только этого мне не хватало», — мрачно подумал я. Я был в чужом городе, и теперь мне собирались предъявить обвинение. Я остановился и устало привалился к стойке.

— Плесните ему виски, — обратился Колхаун к бармену.

Тот поставил на стойку стакан. Я выпил и потянулся к карману. Колхаун покачал головой:

— Это за счет заведения. Пошли.

Я последовал за ним нетвердыми шагами, и мы сели в седан, припаркованный напротив здания. Он рванул по Спрингер, проехал несколько кварталов на север, а потом свернул на запад. «Странно, — с недоумением подумал я, — тюрьма и полицейский участок находятся в восточном конце города, правда; тоже недалеко от реки, но на юг от Спрингер».

Мы оказались в плохо освещенном жилом районе, застроенном старыми и довольно ветхими домами.

Я представления не имел, что он задумал, и в какой-то момент даже хотел спросить его об этом. Он мог искать тихое местечко, чтобы как следует меня обработать; если это так, то мне вряд ли что-нибудь поможет.

В самом конце улицы он подъехал к тротуару и остановился под большими раскидистыми деревьями. Я заметил темный силуэт двухэтажного дома. Мы зашли в ворота, прошли по дорожке, но перед крыльцом свернули и направились за дом. Там было совершенно темно и тоже росли деревья. Под ногами я чувствовал поросшие мхом кирпичи дорожки. На заднем дворе оказался домик для гостей. Он толкнул незапертую дверь и повернул выключатель.

Судя по всему, Колхаун привез меня в собственную резиденцию. Стоило только переступить порог, и вопрос о том, женат ли он, отпадал сам собой. От одного взгляда на то, что там творилось, любая женщина завопила бы и убежала в ночную темень. Нельзя сказать, что там было неопрятно; просто во всем ощущался неистребимый и всепоглощающий мужской дух. Дом состоял из одной большой комнаты, к которой примыкали маленькая кухня и коридор, ведущий в ванную, расположенную слева. Бетонный пол был ничем не прикрыт, не считая двух маленьких индейских половичков. Кроватью ему служила металлическая койка, а остальная мебель состояла из старого обтянутого кожей стула, табурета и большого стола, заваленного журналами по охоте и рыбалке. На стенах висело множество военных фотографий с автографами, пара боксерских перчаток, выдубленные шкуры двух огромных гремучих змей, шкура аллигатора и два чучела окуня, каждый из которых, когда их поймали, весил, по крайней мере, фунтов по десять. В одном углу я заметил стойку с ружьями и винтовками, а в другом висели рыболовные снасти. Оба окна, затянутые сеткой, были открыты, очевидно, из-за отсутствия кондиционера. В комнате было душно и жарко, жужжали комары. Я вытер с лица кровь, пока она не начала капать на пол.

— Садись, — сказал он.

Я рухнул на один из табуретов, стоявших у стола.