Раздалось одобрительное посапывание. Высокий худосочный мушкетер с печальным лицом высморкался и, аккуратно сложив платок, заметил:

— Общая беда всех подрядчиков. Все они думают, что сантехники могут творить чудеса. Им надо, в конце концов, понять, что сантехники — такие же люди, как и все остальные.

— Я придерживаюсь другого мнения, — произнес только что подошедший гугенот. — По-моему, сантехники на самом деле являются кудесниками. Что нам нужно принять на вооружение — так это всю нашу американскую сообразительность, наше американское умение, нашу чисто американскую способность все учесть и рассчитать до мелочей. Вы заказываете мне канализационную систему в новом микрорайоне такого типа, какого еще никто никогда не применял, и никто толком не знает, какая от нее потребуется пропускная способность. И я рассчитываю всю систему трубопроводов даже с учетом дальнейшего расширения микрорайона, которая будет всегда прекрасно функционировать. И сделаю это, к тому же, с наименьшими затратами.

— Каким это образом? — поинтересовался мушкетер-недомерок.

— А таким, — отпарировал гугенот. — Приложив свою американскую творческую фантазию, свою американскую мастеровитость и свою американскую способность учесть все мелочи. Вот каким образом.

— Простите, — поспешил вмешаться Альфред Смит, опасаясь, что мушкетер-недомерок наберется духу и полезет в дальнейшую словесную перепалку. — Господа, не знает ли кто-нибудь, какие призы будут вручаться сегодня за лучший наряд, какие — на прощание, и все такое?

Наступила тишина. Затем гугенот (Колиньи? Конде? Де Роган?) наклонился и похлопал его по груди.

— Когда у тебя возникает вопрос, сынок, самое главное — найти человека, который может на него ответить. Поэтому обратись лучше к человеку у входа — он наверняка знает, что будут давать на прощанье. Скажи ему, что тебя послал Ларри, что Ларри просил, чтобы он рассказал тебе все о сегодняшних призах. И он, сынок, удовлетворит твое любопытство. — Он снова повернулся к своему негодующему собеседнику. — Вы еще не начали говорить, а я уже наперед знаю, что за слова у вас на языке. И поэтому уже сейчас говорю, что вы неправы.

Альфред начал протискиваться подальше от разгорячившихся боссов водопровода и канализации. На его пути подошедший только что гвардеец кардинала глубокомысленно заметил палачу в черном капюшоне:

— Этот Ларри — большая шишка. Я бы многое отдал за то, чтобы увидеть, как он сядет задницей в лужу.

Палач кивнул и легонько толкнул его топором в плечо.

— Когда-нибудь прозвучит анонимный звонок в Санитарную Инспекцию насчет него, и пришлют такого инспектора, которому нельзя будет сунуть в лапу. Вот и все! Как должно быть со всяким, кто покупает выброшенные в утиль трубы, хромирует их и продает своим товарищам как новые…

Резиновое лезвие топора затрепетало над плечом палача, как знамя на ветру. Через несколько минут Альфред добрался до входа, где, раскачиваясь на складном стульчике, сидел дежурный. Альфред задал ему вопрос относительно призов.

— Разве меня посвящают во что-нибудь важное?

Он надвинул шляпу на глаза и уставился в пустоту, размышляя.

— А почему бы вам не расспросить в баре? Все заправилы находятся сейчас там.

Заправил оказалось что-то слишком много. Кринолины, экстравагантные прически и напудренные парики настолько заполнили помещение бара, что полдесятка его завсегдатаев в потрепанных костюмах и поношенных куртках, казалось, были единственными, облаченными в настоящие маскарадные наряды — наряды бедствующих, обиженных судьбой анахронизмов из будущего, каким-то образом затесавшихся в императорский Версаль. Бушке Хоровиц, высоко подняв Железную Маску, несмотря на строжайшие указы короля и кардинала, принимал членские взносы, высказывая свое мнение о перспективах использования стояков и стоячих душевых толпе, разодетой в парчу и шелка. Периодически он щедрым жестом бросал монеты бармену — неуклюжему, сердитому на вид мужчине с окладистой бородой. Продираясь сквозь толпу и едва успевая извиняться, Альфред скоро понял, что протолкнуться к нему нет никакой возможности. Поэтому он пытался выяснить что-либо в отношении призов у окружающих, но на него никто не обращал внимания. Видимо, нужно поискать кого-либо пониже рангом.

Кто-то потянул его за рукав кардинальской мантии. Герцог посмотрел вниз и увидел весьма худую мадам Дюбарри, сидящую в пустой кабинке. Она улыбалась.

— Вздрогнем? Ты да я. Вдвоем, — пояснила женщина.

Альфред покачал головой.

— Нет, спасибо. Я… э… занят. Может быть, попозже.

Он хотел отойти, но мадам удержала его за рукав. Хватка была совершенно недвусмысленной.

— Поглядите-ка на этого сильно занятого бизнесмена, — обиженно надула она губки. — У него нет на меня времени. Он такой занятой!

Стараясь унять растущее раздражение, Альфред пожал плечами и сел в кабинке за столик напротив нее. Все равно пока не получается ничего путного. Изящные пальчики отпустили его рукав. Появился сердитый бармен.

— Хочу виски со льдом, — капризно заявила мадам. — Виски со льдом — единственный подходящий для меня напиток.

— Два виски со льдом, — заказал Альфред.

— Я слышала, вы интересуетесь конкурсами. Я как-то раз была победительницей конкурса. Надеюсь, после этого признания я вам понравлюсь чуточку больше?

— И в каком же конкурсе вы победили? — рассеянно спросил Альфред, разглядывая ее.

Без этого нелепого костюма она, видимо, была бы довольно привлекательной, хотя и слишком костлявой. Ничего для него интересного.

— За меня голосовали как за Девушку, вместе с которой Молодые Водопроводчики Кливленда хотели бы починять трубы. Поначалу предполагалось, что титул победительницы будет звучать иначе: «Девушка, с которой Молодые Водопроводчики Кливленда согласны были бы полезть в трубу». Но какие-то злюки расшипелись, и судьи изменили титул. Это было три года назад. У меня до сих пор хранится почетная грамота. А теперь… не знаю, поможет ли мне это?

— Боюсь, что не поможет. Но в любом случае поздравляю. Не каждая может… как бы это сказать… похвастаться таким титулом.

Сердитый бармен поставил на столик два стакана в подстаканниках, промычав что-то неразборчивое, по-видимому означающее, что нужно расплатиться. Получив деньги, он сердито заковылял к окруженной клиентами стойке бара.

— А какого рода конкурсы вас интересуют? Может быть, я смогу вам помочь? Я знаю очень много всяких мелочей о превеликом множестве других мелочей.

— Да ничего особенного, просто всякие там конкурсы и призы на них.

Альфред смотрел на заднюю стенку кабинки. На ней висела в рамке фотография Плеханова, обменивающегося рукопожатием с Керенским, позади которых тянулся на цыпочках весьма молодой, сердитый на вид мужчина с окладистой бородкой, изо всех сил старающийся попасть в кадр.

Поняв, что он зря теряет время, Альфред допил виски и бесцеремонно сказал.

— Мне пора уходить.

— Так скоро? — неодобрительно проворковала мадам. — Ведь мы только-только познакомились. Вы так сильно понравились мне…

— Что вы имеете в виду? — раздраженно спросил Альфред. — Мы ведь действительно только-только познакомились.

— Но вы на самом деле нравитесь мне! Вы — сливки в моем кофе. Предел моих мечтаний. Вы что-то со мной сделали. Вы — как раз то, что заставляет вращаться весь мир. Я от вас без ума. Я пойду за вами, мой большой малыш, хоть в огонь, хоть в воду. Я совершенно обезумела, просто обезумела. Я заберусь на самую высокую гору, переплыву самую глубокую реку. Я — ваша душой и телом. Вы — красная роза, лиловая фиалка моих сновидений. Пейте меня до дна своими глазами. О, Джонни! Вы в моем сердце, я дарю его вам.

Она умолкла, чтобы перевести дух.

Глаза Альфреда едва не вылезли из орбит. Он привстал.

— Спасибо, леди, за приятную беседу, но…

Затем он снова сел. Его ошеломило то, как она выражала свои чувства и стремления, чтобы ее поняли со всей определенностью! Как Джейн Доу, как Джонс…

Он вышел на связь!!!

— Так все-таки, насколько сильно я вам нравлюсь? — спросил он, стараясь потянуть время, чтобы продумать следующий ход.

— О, это невозможно передать словами. Вы — мой светоч. Я боготворю вас. Я ничего не соображаю. Я согласна, дорогой, на все…

— Хватит! — почти что завопил он, отчаянно стараясь перекрыть этот фонтан любовных словоизлияний. — Ладно! Мне бы хотелось податься куда-нибудь в такое местечко, где мы могли бы остаться наедине и более подробно обсудить наши чувства.

В течение нескольких секунд он изо всех сил пытался изобразить на своем лице непреодолимое вожделение.

Мадам Дюбарри с готовностью кивнула.

— Ко мне на квартиру. Она совсем рядом.

Идя рядом с ней к выходу, Альфред непрестанно напоминал себе, что это вовсе не веселая деваха, несмотря на все эти трепетные пожатия рук и упругие прикосновения бедра, а разумный паук, управляющий ни более ни менее, как механизмом. Но это также было и первым ключом к решению загадки, состоящей в том, чего же все-таки добиваются все эти инопланетяне на Земле. Только бы удалось продержаться! Немного везения — и эта мадам станет средством спасения человечества. Они сели в подъехавшее такси, она назвала адрес водителю и повернулась к Альфреду.

— А теперь, дорогой, давай страстно поцелуемся.

Они страстно поцеловались.

— А теперь прижмемся друг к другу.

Они прижались.

— Давай прижмемся еще сильнее!

Он стиснул ее в объятиях изо всех сил.

— Ладно, хватит пока что, — отстранилась она.

Такси остановилось перед большим старым многоквартирным домом, который, казалось, судорожно мигал огнями окон, не переставая дремать, погруженный в воспоминания о прошлом.

Альфред расплатился с водителем и повел мадам Дюбарри к парадному. В кабине лифта она начала взволнованно ему подмигивать и нажала на кнопку «0».

— В подвал? — изумился Альфред. — Разве ты живешь в подвале?

Вместо ответа она направила ему в живот крохотный красный цилиндрик. На его крышке он заметил кнопку, на которую лег ее большой палец.

— Тебе не нравится подвал, паршивый вакклитианин? Стой спокойно и делай в точности то, что я скажу. К твоему сведению, мне известно, где находишься ты и где расположена твоя камера управления. Так что не думай, что тебе удастся удрать, заплатив всего лишь повреждениями формы.

Альфред опустил глаза на тот участок тела, к которому было приставлено ее оружие. Она явно заблуждалась относительно расположения его камеры управления, однако без желудка тоже вряд ли можно жить.

— Не беспокойся, — взмолился он. — Я не собираюсь совершать никаких глупостей.

— И правильно делаешь. Предупреждаю, не вздумай сдуру пфмпвать. Изрешечу так, что через дырки в твоем теле будет просвечивать солнце, распылю на молекулы твое…

— Понял, — перебил ее Альфред. — Никакого пфмпвания. Абсолютно никакого. Обещаю. Даю честное слово!

— Твое честное слово! — презрительно фыркнула она.

Лифт остановился. Она вышла спиной вперед, жестом приказав ему следовать за ней. Он смотрел на лицо в маске, на сверкающую блестками одежду и неожиданно вспомнил, что Дюбарри, когда ее волокли на гильотину в 1793 году, кричала толпе: «Милосердия! Милосердия за раскаяние!». Но ни толпа, ни революционный трибунал, с удовлетворением подумал он, не приняли во внимание эти крики. В холодном выбеленном подвале их ждал мужчина. Гугенот. Тот самый, который обладал американской способностью все учитывать.

— Было трудно?

— Нисколько, — ответила она. — Он сразу клюнул на шаблонное упоминание о конкурсе трехлетней давности. Внешне, правда, и виду не подал, что это его интересует, но должно быть, сильно испугался. Я обнаружила через несколько секунд, когда объяснилась ему в любви, а он прямо в лоб предложил уединиться. — Мадам хихикнула. — Бедолага, такой неумелый и трогательный! Разве так отреагировал бы любой американец-самец? Ничего не сказал о моих красивых глазах, о том, какая я милашка, как не похожа ни на одну другую и не предложил трахнуть еще по одной, называя меня крошкой.

Гугенот, тем не менее, весьма подозрительно рассматривал Смита.

— Его форма и маскировка на удивление превосходны, — заметил он. — Это указывает на высокую профессиональную подготовку.

— Ну и что из этого? — пожала плечами она. — Можно соорудить распрекрасную форму, но какая от этого польза, если крайне неряшливо играть свою роль? Он почти ничего не знает о том, как ведут себя люди, какие у них манеры. Посмотрел бы ты, как неловок он был в любви, пока мы ехали в такси!

— Настолько плох?

— Плох? — Она закатила глаза, стремясь придать своему лицу максимум выразительности. — Мне было его от души жаль, настолько он неуклюже делал вид, что ласкает настоящую женщину. Плох — это не то слово. Дешевая подделка. Второсортное проявление своего либидо. Ни малейшего вожделения. Симуляция похоти. Неубедительно!

Альфред глядел на нее взглядом, преломленным сквозь широко разверзшиеся раны уязвленного мужского достоинства. Это в ее исполнении были грубые проколы, которые сорвали бы любой спектакль с ее участием! Но решил воздержаться от высказывания вслух своего неодобрения. В руках мадам Дюбарри по-прежнему сжимала оружие, и он не имел ни малейшего представления о том, в какое кровавое месиво может превратить его этот красный цилиндрик.

— Ладно, — кивнул гугенот. — Давай поместим его вместе с тем, другим.

Ощущая прикосновение цилиндра к своему позвоночнику, Альфред пошел по подземному коридору, свернул направо, еще раз направо и остановился перед голой стеной. Гугенот провел несколько раз рукой по кирпичной кладке. Часть стены откинулась в сторону, и они прошли внутрь.

Потайная дверь, вот как!

Мрачные мысли овладели Альфредом.

Потайная дверь, женщина-сирена в качестве приманки и гугенот — руководитель операции — вот и весь необходимый реквизит. Единственно, чего недоставало — это причины всей этой чертовой заварухи. Похитители, очевидно, не разгадали в нем контрразведчика-человека. Иначе уничтожили бы сразу же. Для них он — вакклитианин. Подлый вакклитианин, не меньше. Значит, существуют две шпионские сети? И враждуют между собой с целью установить контроль над Землей еще до вторжения? Это значительно осложняло его миссию. Теперь даже и думать нечего о том, чтобы обратиться в полицию, если, разумеется, удастся когда-нибудь до этой полиции добраться, с заявлением о существовании угрозы двух инопланетных вторжений! Да и кто бы признал в нем контрразведчика?

Помещение было просторным, без окон. В одном из углов находился прозрачный куб со сторонами примерно в два с половиной метра. На полу внутри куба сидел средних лет мужчина в однобортном коричневом деловом костюме. Во взгляде его мелькнуло любопытство, сменившееся горькой безнадежностью.

Подойдя к кубу, гугенот остановился.

— Ты его, разумеется, обыскала?

Мадам Дюбарри засуетилась.

— Нет… не полностью. Я собиралась это сделать, но ты уже ждал у двери лифта. Я не думала, что ты придешь так скоро, а затем… мы начали разговор, и я просто…

Начальник сердито покачал головой.

— Ты еще говоришь о компетентности! Ну что ж, раз мне приходится самому делать все подряд, то деваться некуда!

Ощупав Альфреда, он извлек из его карманов авторучку и зажигалку, внимательно осмотрел их и положил на место. Вид у него был несколько растерянный.

— При нем нет оружия…

— Он явно недостаточно опытен, чтобы ему можно было доверять что-либо опасное.

Гугенот задумался.

— Нет. В таком случае ему бы не позволили действовать одному. Он бы обязательно находился под наблюдением.

— Может быть, так оно и было, но тогда мы…

— В таком случае, мы под наблюдением! Да, весьма вероятно. Что ж, мы все равно оставим их в дураках. Независимо от того, состоялся контакт или нет, сегодня вечером мы заканчиваем операцию на этой планете. Не станем больше выходить наружу. Примерно через час покинем Землю, забрав пленников с собой в штаб-квартиру.

Гугенот несколько раз провел руками по кубу, так же как и по наружной стене. В прозрачной преграде появился пробел, который стал быстро расширяться. К спине Альфреда красноречиво прижался цилиндр, и он был вынужден шагнуть внутрь куба.

— Дай ему небольшую дозу, — услышал он шепот гугенота. — Не столько, чтобы он умер до допроса, но так, чтобы оглушить его и лишить их возможности переговариваться.

Позади раздался чуть слышный щелчок. Розовое свечение озарило стены. Он почувствовал, как в желудке образуется газовый пузырь и медленно поднимается вверх. Через секунду последовала сильная отрыжка.