— Для начала было бы полезно, а вместе с тем поучительно узнать, как восприняли основные действующие лица смерть Эдуарда Четвертого. Она была неожиданной и, должно быть, застала всех врасплох. Как реагировали окружающие?
— Ну, это просто. Вы, надеюсь, имеете в виду не что они говорили, а что делали?
— Разумеется.
— Что они говорили, расскажут историки, а следопытам нужны только факты.
— Это как раз то, что мне необходимо. Недаром сказано: судить будут по делам их.
— А что, кстати, говорится у святого и благоверного сэра Томаса Мора о том, что делал Ричард, когда узнал о смерти брата?
— У благоверного Томаса Мора (читай — Джона Мортона) говорится, что Ричард пустил в ход все свое обаяние, чтобы убедить королеву не давать многочисленной охраны принцу, поскольку он замышлял похищение мальчика по дороге из Ладлоу в Лондон.
— Если верить благоверному Мору, Ричард сразу же решил устранить принца.
— Правильно.
— Значит, прежде всего надо выяснить, кто где был и чем занимался, чтобы делать предположения об их намерениях.
— Так точно.
— Что значит полицейский! — поддразнил его Брент. — Где вы были в пять часов вечера пятнадцатого числа?
— И это оправдывает себя, — отозвался Грант, — уверяю вас.
— Тогда разрешите приступить. Надеюсь, найдется что-то интересное для вас. Я вам очень признателен, мистер Грант. Это куда увлекательнее Крестьянского восстания.
И он стремительно исчез в ранних сумерках зимнего дня. Широкое пальто делало его похожим на университетского профессора, с достоинством шествующего в своей мантии.
Грант включил лампу и стал внимательно, как будто впервые, изучать рисунок на потолке. Какую уникальную, увлекательную загадку подкинул ему этот парень! Дело приняло совершенно неожиданный оборот. Выходит, никто из современников Ричарда не осуждал его?
Генриху даже не пришлось бы доказывать, что Ричард в ответе за все. Принцы были на его попечении. И если их не оказалось в Тауэре, то тем самым Генрих получил возможность бросить в своего мертвого соперника куда более весомый ком грязи, чем тривиальные обвинения в жестокости и тиранстве.
Грант проглотил свой ужин автоматически. До него дошло, что он поел, только когда послышался довольный голос Амазонки, убиравшей посуду: «Хороший признак — съедены обе котлетки».
Целый час он рассматривал тень от лампы на потолке, так и сяк прикидывая варианты, ища какую-нибудь зацепку, которая позволила бы прояснить ему суть дела. В конце концов заставил себя переключиться на что-то другое, как он всегда поступал, когда зацепиться было не за что. Утро вечера мудренее. Завтра эта история может нежданно-негаданно повернуться совершенно другой стороной. Чтобы отвлечься от мыслей о парламентском билле, он принялся за письма, на которые еще не успел ответить. Все это были пожелания скорейшего выздоровления от самых разных людей, в том числе и от его бывших подопечных. Теперь таких приличных людей в этой среде не встретишь. На их место пришли наглые молодые головорезы, в душе которых нет ни грана любви к человечеству. Невежественные и безжалостные, как циркулярная пила. Раньше среди профессиональных взломщиков, как и во всякой другой профессиональной сфере, можно было встретить любопытные личности, чуждые жестокости. Тихие, скромные домоседы, любители семейных праздников, озабоченные детскими ангинами. Или старые холостяки, ценители певчих птиц, завсегдатаи букинистических лавок и тотализаторов. Мастера своего дела.
Какой бандит из нынешних выразит ему сожаление о том, что он вышел из строя? Даже мысль об этом казалась дикой.
Отвечать на письма, лежа на спине, стоило Гранту таких трудов, что он все откладывал это на потом. Но, увидев на верхнем конверте почерк кузины Лоры, он подумал, что Лора с ума сойдет от тревоги, если вовремя не получит ответа. В детстве они с Лорой всегда вместе проводили каникулы и даже одно лето в Шотландии были немного влюблены друг в друга, с тех пор их дружба не прерывалась. Надо черкнуть ей, что он жив-здоров.
Грант с улыбкой перечитывал ее письмо, а в ушах зажурчала по камням и поплыла перед глазами речка Терли. Он почти явственно почувствовал сладкий, холодный запах шотландских вересковых пустошей и на некоторое время забыл, где находится, забыл свою боль, и скуку, и жизнь в четырех стенах.
«Если бы Пэт был чуть помладше или чуть постарше, он послал бы тебе поцелуй. Но ему девять, и он только сказал: „Скажи Алену, что я о нем спрашивал“. Он хранит для тебя наживку своего собственного изобретения и ждет твоего приезда после выписки. У него сейчас некоторые нелады в школе из-за того, что шотландцы выдали Карла I[16] англичанам. Он пришел к выводу, что более не считает себя шотландцем. Сейчас он протестует против всего шотландского, не желает учить историю и географию, петь песни, словом, отрицает все, что связано с этой недостойной страной. Вчера, ложась спать, он объявил о своем намерении просить норвежского гражданства».
Грант взял лист писчей бумаги и написал карандашом:
«Милая Лора,
можешь ли ты представить себе такую невероятную вещь: маленькие принцы — пленники Тауэра пережили Ричарда III!
Ален
9
— Вы знаете, доктор, при обсуждении в парламенте обвинительного акта против Ричарда убийство маленьких принцев даже не упоминалось, — этими словами Грант приветствовал хирурга, когда тот рано утром вошел в палату.
— Правда? Как странно, — отозвался врач.
— В высшей степени. Чем это можно объяснить, как вы думаете?
— Может, замолчать хотели это дело. Ради его наследников.
— Никто из его семьи не наследовал трона. На нем его род прервался. Трон занял первый из Тюдоров — Генрих Седьмой.
— Ах да. Совсем забыл. Никогда не был силен в истории. На уроках истории, как правило, решал задачки по алгебре. Нас и не пытались ею заинтересовать. Наверное, портреты принесли бы б
И он, любезно улыбаясь, вышел легкой походкой из палаты. Конечно, как врачу ему были интересны лица, но на уроках истории он предпочитал держать под партой задачник по алгебре. И сейчас у него тоже не было времени на историю. Ведь от него зависела жизнь многих людей.
У старшей сестры тоже хватало своих забот. Она вежливо выслушала Гранта, но всем своим видом как бы хотела сказать: «На вашем месте я обратилась бы к попечителю нашей клиники». Это было не по ее части. Она царственно взирала с высоты своего положения на свое беспокойное хозяйство, где все важно и все неотложно. Вряд ли она имеет право отвлекаться на вещи, происходившие более четырех столетий назад.
Ему хотелось крикнуть ей: «Но кто же, как не вы, должны знать, как рушатся репутации! Это может случиться даже с королями! Завтра и вы можете погибнуть от сплетни». Но он промолчал, почувствовав, что не имеет морального права задерживать занятого человека.
Пигалица дала понять, что не знает, как в парламенте лишали имущественных прав, и не имеет ни малейшего желания узнать.
— У вас какое-то наваждение, — сказала она, кивнув в сторону портрета. — Это очень вредно. Читали бы вы лучше ваши красивые книжки.
Даже Марта, которую он с таким нетерпением ждал, чтобы изложить ей свою новую версию и услышать ее мнение, даже Марта была слишком озабочена осложнениями с Мадлен Марч.
— И все это после того, как она почти дала мне твердое уверение, после всех наших переговоров, когда казалось, что дело уже в шляпе. Я уже договорилась с Жаком, что он будет делать костюмы. После всего этого она вдруг решает, что ей важнее написать еще один дурацкий детектив. Он, дескать, уже созрел у нее в голове.
Грант слушал жалобы Марты с сочувствием. Хороших пьес так мало, а хорошие драматурги вообще на вес золота, но от него это все так далеко. XV век сейчас был ему ближе Шефтсбери-авеню.[17]
— Надеюсь, детектив не отнимет у нее много времени, — успокаивал он Марту.
— Конечно нет, шесть недель — и готово, но стоит ее упустить, ищи потом ветра в поле. Вот и Тони Савилла хочет, чтобы она писала ему пьесу о графах Мальборо. А ты знаешь, что он своего добьется. Ему ничего не стоит уговорить голубей оставить в покое арку Адмиралтейства.
Уже собираясь уходить, Марта все же вспомнила, о чем пытался ей рассказать Грант.
— Наверняка этому найдется объяснение, дорогой, — прощебетала она уже в дверях.
— Еще бы, — хотелось ему крикнуть ей вслед, — но какое? История эта невероятна и противоречит общепринятому взгляду. Историки твердят, что убийство всколыхнуло в народе ненависть к Ричарду и оттого он согласился, чтобы страной правил иностранец. Но когда парламенту был представлен перечень его злодеяний, в нем ни слова не говорилось об убийстве детей.
Ричард был уже мертв, когда была подана жалоба в парламент, а его сторонники бежали или были сосланы. От его противников можно было ожидать каких угодно обвинений. А они, выходит, и не собирались обвинять его в этом чудовищном убийстве.
Почему?
Говорят, что страна была полна слухов об исчезновении принцев из Тауэра. И вдруг, когда против Ричарда собраны все улики о его преступлениях против нравственности и государства, среди них не оказалось самого важного — обвинения в убийстве.
Почему?
Генрих в его весьма шатком положении на троне нуждался в любом, самом незначительном аргументе в свою пользу. Народу он был неизвестен, кровного права наследовать престол у него не было. И, однако, он не воспользовался потрясающей возможностью, которую предоставило ему преступление Ричарда.
Почему?
Генрих взошел на трон после человека с завидной репутацией, любимого народом от границ с Уэльсом до шотландской границы до тех пор, пока не стало известно об исчезновении принцев. И все же Генрих не воспользовался этим чудовищным фактом.
Почему?
Одна только Амазонка сочувственно отнеслась к терзаниям Гранта. И не из-за симпатий к Ричарду. Просто она страдала при одной мысли, что может произойти какая-то ошибка. Например, дойдя до конца коридора, она могла вернуться назад, чтобы оторвать листок календаря, забытый кем-то другим. Но инстинкт утешать был сильнее ее природной способности волноваться.
— Не стоит так нервничать, — пыталась она успокоить Гранта. — Наверняка этому есть объяснение. Вы его еще просто не нашли. Оно придет само собой, надо только перестать об этом думать. Я только так могу вспомнить, куда я положила какую-то нужную вещь. Иду в кухню поставить чайник на огонь или считаю стерильные повязки, когда их выдает нам старшая сестра, и вдруг вспоминаю: «Господи, да я же оставила это в своем плаще». В смысле, то, что я искала. Так что вы зря расстраиваетесь.
Сержант Вильямс уехал в Эссекс помогать полиции какого-то городка разобраться в том, кто мог ударить старуху, владелицу лавки, тяжелой гирей для весов и оставил ее лежать среди шнурков для ботинок и коробочек с лакрицей. Так что обращаться в Скотланд-Ярд было не к кому.
Никто не шел к нему на помощь, а юный Каррадин явился только на третий день. Увидев его, Грант решил, что сегодня он держится более свободно и в нем даже угадывалось некое самодовольство. Как всякий хорошо воспитанный человек, он сначала осведомился о здоровье Гранта и, только получив ответ, стал доставать из широченных карманов пальто какие-то бумаги, победно улыбаясь.
— Да, наш праведник Мор — не подарок, — сказал он весело.
— Вам его никто и не предлагает. Считайте, что пари не состоялось.
— Он все напутал. Абсолютно все.
— Я так и думал. Каковы же факты? Начните со дня смерти Эдуарда.
— Пожалуйста. Эдуард умер 9 апреля 1483 года в Лондоне. В Вестминстере, разумеется. Что в то время было не одно и то же. Там жила королева с двумя дочерьми. И с младшим сыном, как я полагаю. Наследный принц в это время учился в замке Ладлоу, опекаемый братом королевы лордом Риверсом. Ведь родственники королевы Вудвилли заняли привилегированное положение, пролезли во все щели.
— Знаю. Дальше. Где был Ричард?
— На шотландской границе.
— Что?
— То, что вы слышали. На границе с Шотландией. Отрезанный от своих. Просил ли он коня, чтобы во весь опор нестись в Лондон? Отвечаю: нет, не просил.
— А как он поступил?
— Заказал панихиду в Йоркском соборе, на которую была приглашена вся знать Севера, и в ее присутствии присягнул на верность наследному принцу.
— Интересно, — голос Гранта был сух. — А что сделал Риверс, брат королевы?
— 24 апреля он вместе с наследником выехал в Лондон в сопровождении хорошо вооруженного двухтысячного войска.
— Зачем им понадобилось войско?
— Кто знает? Мое дело — найти факты. Дорсет, старший из сыновей королевы от первого брака, стал заведовать арсеналом, сокровищницей Тауэра и корабельным снаряжением на Ла-Манше. Указы Тайного совета издавались от имени Риверса и Дорсета — avunculus Regis и frater Regis uterinus.[18] Имя Ричарда нигде не упоминалось. Что называется, стыд потеряли, если вспомнить, что по завещанию Эдуарда Ричард был назначен опекуном наследника и лордом-протектором королевства по достижении совершеннолетия последнего. Заметьте, один Ричард, и никто больше.
— Да, это в духе Эдуарда, по крайней мере. Ричард всегда был его надежной опорой. Как человек и как правитель. А что, Ричард тоже был в свите наследника, когда тот отправился на Юг?
— Нет. Его сопровождали шестьсот рыцарей с Севера. Все в глубоком трауре. 29 апреля он был уже в Нортгемптоне. Очевидно, рассчитывал присоединиться к процессии из Ладлоу. Но подтверждения этому не найдено. Известно только, что Риверс с наследником из Ладлоу повернули в Стони Стрэтфорд, не дожидаясь его прибытия. В Нортгемптоне Ричарда встретил герцог Букингемский с тремя сотнями людей. Знаете такого?
— Только понаслышке. Друг Эдуарда.
— Да. Он спешно прибыл из Лондона.
— Чтобы доложить о том, что там происходит.
— Как вытекает из фактов. Иначе зачем ему эти триста человек? Только затем, чтобы выразить соболезнование? Словом, тут же был созван Тайный совет — материалы для него имелись у Ричарда и у Букингема, — и Риверс с тремя адъютантами был арестован и сослан на Север, а Ричард с наследником отправились в Лондон. 4 мая они туда прибыли.
— Просто и ясно. Из этого вытекает, что, принимая во внимание время и расстояние, рассказ Мора о слащавых письмах королеве с уговорами не посылать многочисленного кортежа для наследного принца — чистая выдумка.
— Правильно!
— Ведь Ричард сделал то, что обязан был сделать. Конечно, он знал условия завещания Эдуарда. Его поступки говорят только об одном — о его скорби и заботе о принце. Вспомните панихиду и присягу на верность.
— Совершенно верно.
— Когда же это вполне объяснимое поведение Ричарда вдруг меняется?
— Очень быстро. По прибытии в Лондон он обнаруживает, что королева, младший из двух принцев, ее дочери и ее сын от первого брака Дорсет — все спешно перебрались в Вестминстер. В остальном обстановка была нормальная.
— Он поместил мальчика в Тауэр?
Каррадин порылся в своих заметках:
— Не помню. Наверное, не попадалось… Я только… ах, вот оно! Нет, он привез мальчика в епископский дворец рядом с собором св. Павла, а сам остановился у матери в Бейнард Касл. Где это было? Я не знаю.
— Это был лондонский дом Йорков. Он находился на берегу Темзы, немного западнее собора Св. Павла.
— Так вот, он там оставался до пятого июня, пока не прибыла с Севера его жена. Тогда они перебрались жить в Кросби-плейс.
— Дом и теперь так называется. Его только перенесли в район Челси. Окно, пробитое при Ричарде, могло уже не сохраниться — я давно там не был, — но само здание стоит.
— Неужели? — в восторге воскликнул Каррадин. — Сейчас же пойду посмотреть на него. Чем-то домашним повеяло от всего этого, правда? Остановился у матери и живет там, пока не приехала жена, а после переезжает в новый дом. Этот Кросби-плейс им принадлежал?
— Ричард, кажется, нанял его у одного из лондонских олдерменов. Итак, никаких сведений об оппозиции ему как лорду-протектору, о том, что он изменил свои планы по прибытии в Лондон?
— Никаких. Ведь он был утвержден лордом-протектором еще до Лондона.
— Откуда это известно?
— В документах того времени он два раза упоминается как протектор. Дайте-ка вспомнить… Это было 21 апреля (то есть менее чем через две недели после смерти Эдуарда) и 2 мая (за два дня до прибытия в Лондон).
— Сдаюсь. И никакой шумихи? Никаких намеков на возникшие беспорядки?
— Я ничего такого не нашел. 5 июня он отдал подробные распоряжения о коронации наследника, назначенной на 22 июня. Он даже направил приглашения сорока дворянам, которых собирался произвести в рыцари ордена Бани. Так было принято делать в день коронации.
— Пятого, — задумчиво произнес Грант. — А коронацию он назначил на двадцать второе. Не слишком ли мало времени он оставил себе на захват власти?
— Да, не слишком. Сохранилось даже предписание о коронационном платье для принца.
— А что было потом?
Поделиться книгой: