- Знаю, - ответила Вера и повесила трубку.

В институте вакцин ей сказали, что Марьин болен, но сегодня звонил по телефону, значит, дело пошло на поправку. Вера узнала адрес и отправилась к нему домой.

Дверь открыла пожилая полная женщина.

- Мне бы Владимира Андреевича, - робко спросила Вера. - Если, конечно, он не очень плохо себя чувствует.

Женщина внимательно поглядела на нее и крикнула в комнату:

- Володька! К тебе, по-моему, та самая Вера приехала!

И тут же в коридор вылетел сам Марьин, сильно похудевший, но оживленный.

- Не удивляйтесь, - проговорил он весело, забирая чемодан и помогая снимать плащ, - тетка по моим рассказам так хорошо вас представляла, что не могла ошибиться. Ну вот, а теперь официально познакомьтесь.

- Варвара Михайловна, - протянула женщина мягкую руку. - По отчеству-то как будете?

- Сергеевна. Вера Сергеевна.

- Тетка, - перебил церемонию Марьин. - Чаю и пару бутылок сухого.

- Тебе-то, с твоими почками?

- Тихо, тетка, при гостях об этом не говорят. В общем, накрывай стол, а я пока кое-что покажу Вере.

- Очень ей интересно твои пробирки смотреть.

- Интересно, тетка. Очень даже интересно, - и он повлек Веру в комнаты.

Собственно, комната была одна, и лишь перегородка образовывала маленькое помещение без окна. Тут умещались стол, тахта, а всю стену занимал стеллаж, на котором стояли и книги, и какие-то приборы, и штативы с пробирками. Единственным источником света являлась настольная лампа на гнущемся кронштейне. Был еще небольшой самодельный сейфик, притулившийся в углу. К нему-то Марьин и направился, усадив Веру на тахту.

- Вот сейчас, Вера Сергеевна, вы ее увидите. Причем первая, если не считать меня самого да тетки Варвары.

Он достал коробку от фотоаппарата, раскрыл ее и извлек что-то закутанное в вату. Развернул, и на столе оказалась маленькая колбочка, чуть заполненная жидкостью.

- Это и есть она. Впрочем, скорее он. Мутант. Все семь лет я выводил его и получил, можно сказать, случайно. По крайней мере, не представляю до тонкости этот процесс, а малейшая неточность дает уже совершенно иное. Теперь вся надежда на естественное его размножение. Пока здесь нет и грамма, но за десять-двенадцать дней он увеличивается вдвое. Через год речь пойдет уже о тоннах. Представляете, Вера, тонны "живой воды"!

Марьин говорил все возбужденней, и Вере показалось, что его лихорадит. Пальцы, держащие колбочку, слегка подрагивали.

- Вы, конечно, поинтересуетесь, каков он в действии? - торопливо говорил Владимир. - Я провел несколько опытов, истратив большую часть запаса. Результаты поразительные, Собака ожила через двадцать два часа. За сутки, за одни только сутки обезьяна излечилась от туберкулеза. У кролика регенерировалась ампутированная часть легкого. По всей вероятности, мутант способен и на большее, но нельзя было его растрачивать. Остальное я храню как зеницу ока.

Потом они пили чай - вино Варвара Михайловна так и не подала, вспоминали, шутили, но Вера все с большей тревогой смотрела на Марьина. Теперь она была почти уверена, что он болен, и серьезно. Наконец она не выдержала и сказала, от волнения и беспокойства перейдя сразу на "ты":

- Володя, тебе надо лечиться. Бросить пока всю работу и заняться своим собственным здоровьем. Я поговорю с Сергеем, тебя обследуют лучшие специалисты.

Вера намеренно не напомнила о том, что Марьин и сам мог бы обратиться к ее брату или Лебедеву, зная, как трудно ему воспользоваться остывшей дружбой.

- Спасибо. Но скоро приедет Юра Гречков. Ему я больше всех доверяю.

- Что, так серьезно?

- Почки. - Марьин вдруг встряхнул головой и оживился: - Знаешь, а ведь это помогало мне в работе над мутантом. После каждого приступа дают отлеживаться несколько дней, вот я их и использовал. Видела, в той комнате все под рукой, много двигаться не надо.

Он проводил ее в переднюю. Хотел и до автобусной остановки, но Вера не разрешила: на улице было сыро, опасно для него. Володя смотрел, как она одевается, и печально молчал. Взяв протянутый им чемодан, она подошла вплотную и, не стесняясь выглянувшей Варвары Михайловны, поцеловала Марьина.

- Самое главное - поправляйся. И, ради бога, не работай после приступов.

На улице Вера заплакала и так, всхлипывая, шла под моросящим дождем, не вытирая слез. Было уже темно, и никто этого не заметил.

Сергей встретил ее весело.

- А мы просто заждались тебя, сестренка. Ну-ка покажись. Э, да ты стала еще красивей. Геннадий Александрович, Ириша, встречайте гостью! - Он снова повернулся к Вере в объяснил: - Ирина - это жена. Я писал тебе. Она секретарем у Лебедева работает.

Первое, что Вера увидела, войдя в гостиную, роскошно заставленный стол. Искрился гранями хрустальный графинчик с водкой. Золотились этикетки на коньяках. Восковато отсвечивали балыки, ярко пестрели салаты. В серебряном ведерке лениво полулежала бутылка шампанского. И над всеми этими соблазнами грациозно летали красивые руки женщины, украшенные несколькими драгоценными камнями.

- Вера Сергеевна, голубушка, что же вы так долго? Мне так не терпелось вас увидеть. И Геннадий и Сергей очень много о вас рассказывали.

Женщина обошла вокруг стола и торопливо чмокнула Веру в щеку. Она была молода: лет, пожалуй, на двадцать моложе Сергея, но держалась на равных. В общем-то, внешне все в ней Вере понравилось, кроме рук, которые казались хищными из-за длинных заостренных ногтей, покрытых перламутровым лаком.

Лебедев поздоровался сдержанно, словно и не дожидался весь вечер ее прихода. Вообще он был суховат и корректен: видно, должность наложила свой отпечаток. Только за столом Геннадий несколько оживился, взял из ведерка шампанское и повертел бутылку в руках.

- Помните, Вера Сергеевна, как мы открывали такой вот огнетушитель на новогодней вечеринке в общежитии? Я тогда еще собирался с Марьиным на антибрудершафт пить.

- Ох этот Марьин! Ни один ужин не пройдет без упоминания о нем, вмешалась Ирина. - Ну повезло человеку. Да, да, не спорь, Сергей, тут совсем не в таланте дело, потому что, будь у него талант, не сидел бы до сих пор без ученой степени. И мне кажется, что и Геннадий и ты превозносите его из чисто дружеских чувств.

Веру не покоробила такая невежественная безапелляционность, она заметила другое: Ирина во второй раз первым упоминала Лебедева, а уж потом мужа.

- Ты не права, Ириша, - благодушно возразил Сергей, разливая из графинчика водку. - Володька - это голова! Главное, что он до конца верил в свою идею и, чего уж там скрывать, утер-таки нам нос.

Они сидели до двух часов ночи, вкусно ели, пили и много говорили о Марьине, о его открытии. Вера почти все время молчала.

На следующий день Вера улетала в Ялту: у нее был отпуск и путевка в санаторий. Перед самым выходом из дома с работы позвонила Ирина.

- Верочка, - она еще вчера почти сразу приняла ласково-родственную форму обращения к золовке. - Геннадий Александрович хочет тебя проводить, он сейчас подъедет.

Вера не стала объяснять, а просто торопливо оделась и, выскочив на улицу, поймала такси. Ей очень хотелось заскочить хоть на минуту к Марьину, но она постеснялась попросить водителя: это было совсем в противоположном конце города. "Из Ялты напишу ему, - решила Вера, - а после отпуска попрошусь сюда в командировку".

Начался дождь. По ветровому стеклу машины с усилием заходили "дворники". "А молодец, Володя! Задел он их самолюбие. Каждая похвала так завистью и отдает".

В Москву из санатория Вера вернулась с поездом. До конца отпуска оставалось еще четыре дня, и она решила в редакцию не ходить, даже не напоминать пока о себе. Но буквально через час позвонила редактор отдела Софья Калугина.

- Вера? А я боялась, что ты еще не приехала. Тут тебе утром телеграмму принесли. Приедешь? Или прочесть?

- Прочти, - попросила Вера.

- Сейчас. Где-то она здесь среди гранок была. Ага, вот. Ну, слушай... Калугина вдруг замолкла.

- Чего молчишь? Что-нибудь неприятное?

- Кажется, да. Читаю текст. "Скончался Марьин. Шестого похороны. Вылетай. Гречков".

Вера прижала трубку к лицу. Трубка стала влажной и теплой, будто живая. Из нее доносилось: "Вера! Вера! Что с тобой! Я сейчас к тебе приеду".

Калугина приехала через полчаса. Она ни о чем не расспрашивала. Заказала билет на самолет, помогла Вере собраться. Только в аэропорту, обняв ее за плечи, сказала по-бабьи:

- Ты выплачься как следует по дороге, может, полегчает.

...Дверь Володиной квартиры открыла Зиночка. Она ткнулась лицом в Верино плечо и всхлипнула. Потом появился Гречков, осторожно обхватил их обеих своими огромными руками и повел в ту комнату, где Вера совсем недавно разговаривала с Марьиным.

- Тут уже покопалась комиссия, собирая все, что связано с Володиной работой над препаратом. Я отобрал только его личные бумаги. Их, видите, совсем немного. - Юрий кивнул на папку, лежащую на столе. - Тут ваше письмо из Ялты и его недописанный ответ. Простите, что прочел, но иначе это сделали бы посторонние.

Он поднялся, еще более огромный, чем Вера его помнила, и потянул жену за руку.

- Пойдем, Зиночка. Надо еще помочь Варваре Михайловне.

Гречковы вышли, и Вера тут же торопливо развязала папку. Сверху лежало несколько листов, исписанных незнакомым почерком. Вере вдруг стало странно, что почерк Марьина ей незнаком, что за столько лет они не обменялись даже поздравительными открытками. Она опустилась на тахту и принялась читать.

"Вера, милая! Я впервые решаюсь написать тебе. Это праве дало мне твое письмо и еще одно обстоятельство - мы уже вряд ли сможем увидеться. Во время последних приступов я понял, что наступает конец. Оказывается, правду говорят, что умирающий чует свою смерть, для этого даже не нужно никакого медицинского образования. Ну а мне, врачу к тому же, ясно, какие процессы происходят в моем организме и что их не остановить ни самым искусным хирургическим вмешательством, ни любыми медикаментозными средствами.

Впрочем, вру. Есть одно средство. Вот оно, стоит передо мной на столе. Это мой мутант, мой всемогущий эликсир. Но его еще так мало!

...Когда меня несколько отпускает, я принимаюсь философствовать. Вероятно, это вызвано ощущением своего финала и твоим письмом. А думаю вот о чем.

Тринадцать лет я создавал средство, возвращающее жизнь. Не буду скромничать, равных этому открытию в медицине немного. Но я не дождался славы, наград, почета... и что там еще положено в таких случаях. Даже не успел стать кандидатом наук (а помнишь, мне друзья пророчили академика) или хотя бы получить свою квартиру, чтобы не ютиться у тетки.

Долгие годы я любил тебя, считая свое чувство безответным и не питая никакой надежды. И вот, когда смерть оказалась столь близко, что ты уже не сможешь опередить ее, получаю твое признание. Снова мне совсем немного не удается дотянуться до своей судьбы.

Спрашивается: был ли я счастлив? Удалась ли вообще моя жизнь?

Был, Вера. Причем очень счастлив.

Я перебирал в памяти очень много моментов и понял, что они - вершины душевных праздников. Большего жизнь и не могла подарить.

Я был счастлив своей любовью. Честно сказать, не знаю, принесла бы она столько необыкновенных мгновений, превратившись в обычный брак? Помнишь окно в коридоре общежития, у которого мы стояли? Я несколько раз приходил туда и испытывал такую грусть, такое волнение, что после этого ходил как охмелевший, прислушиваясь к затихавшей внутри сладкой боли. А однажды в том же школьном дворе увидел елку и окружавших ее снеговиков. Зашел и написал на одном из них те же слова. Меня шугнула сторожиха - пришлось удирать через забор. Зато потом, глядя из общежитского окна, можно было представлять, что это тот же новогодний вечер и все повторяется снова. Попадая в компании и глядя, как милуются, ссорятся, мирятся разные пары, я всегда ощущал, что у меня нечто большее.

Счастьем была и моя работа над созданием "живой воды". Когда, уже засыпая, я вдруг обнаруживал удачное решение, вскакивал и до утра возился за своим столом, удивляясь, как гениально просто все получается, мне было необыкновенно хорошо. Я на цыпочках, чтобы не разбудить тетку, выходил из своего слепого "кабинета", открывал форточку и вдыхал светлеющий рассветный воздух. В этот момент мне казались прекрасными даже серые одинаковые крупнопанельные дома, которые составляют постоянный пейзаж, видимый из окна теткиной комнаты. А представляешь, какие чувства охватили меня, когда я убедился, что мой препарат действительно способен воскрешать..."

На этом письмо обрывалось. Так же неожиданно, нелепо, перед самым главным, как оборвалась Володина жизнь.

Опустив последний лист, Вера уперлась взглядом в свет настольной лампы. Свет расплывался, делился, все вокруг теряло реальность. Словно со стороны она услышала, как повторяет одну и ту же бессмысленную фразу: "Надо что-то делать! Надо что-то делать!" Понимала всю несуразность этой фразы, всю необратимость случившегося и все равно продолжала твердить ее. И вдруг умолкла, потрясенная догадкой. Фраза, стучащая в мозгу, сразу обрела смысл. Да, да, делать надо было. Делать то, на что не рискнул сам Марьин. Как она раньше не додумалась до этого, как не додумались все остальные?

Неслышно вошел грузный Гречков, и Вера подняла на него вопрошающие глаза. Юрий, очевидно, ждал этого вопроса, поэтому опередил ответом:

- Он все предусмотрел. Вера. Запер колбу и все материалы о своей работе в сейфе, оставив лишь короткую записку: "Вскрыть не раньше, чем через двое суток после моей смерти". Никто не знал, что препарат уже создан. А эти двое суток нужны были Владимиру, чтобы друзья-коллеги не истратили всю "живую воду" на его воскрешение: за сорок восемь часов в человеческом организме наступают такие изменения, против которых, увы, бессилен даже марьинский эликсир. Володя точно рассчитал его предел, он всегда был скрупулезным ученым.

На следующий день Марьина хоронили. Гроб вынесли из актового зала, и он медленно, торжественно поплыл по мединститутским коридорам. На всех этажах и лестницах, пропуская его, прижавшись к стене, молча стояли люди. И так же молча лилась между ними процессия, словно темная суровая река среди хмурых, безмолвных берегов. Впереди шли академики в строгих ритуальных одеждах, профессора, преподаватели, студенты. Шли мимо печальных лиц, мимо распахнутых пустых аудиторий.

"Когда же Володю успели узнать и полюбить столько людей?" - думала Вера. И вдруг поняла: со всеми случилось то же, что и с ней. Это его светлая, молчаливая любовь к ним отозвалась в каждом сердце. Уж она-то знала ее силу.