Я знаю, многие будут это отрицать. Они спросят: что свойственное проститутке, можно найти в женщине, которая меньше всего похожа на кокотку? Я пока ограничусь указанием на то, с какой снисходительностью, даже сочувствием относится женщина к грязному прикосновению со стороны чужого человека. Если придерживаться этого масштаба, то легко будет доказать, что абсолютной матери совершенно не существует.

Нет также ни одной женщины, которая не обладала бы побуждениями матери. Но я должен тут же заметить, что гораздо чаще встречал в женщинах резко выраженные черты абсолютной проститутки, чем черты материнства, развитые до такой степени, что совершенно вытеснили бы из нее всякое подобие проститутки.

Самый поверхностный анализ понятия материнства приводит нас к заключению, что желание иметь детей является главной и основной целью жизни матери. Для абсолютной проститутки, напротив, акт оплодотворения совершенно потерял эту цель. Таким образом всестороннее исследование поставленного нами вопроса должно прежде всего выяснить отношение матери и проститутки к следующим двум явлениям: к ребенку и к акту совокупления.

Мать и проститутка различаются прежде всего по характеру их отношения к ребенку. Центром тяжести для проститутки является мужчина, для матери – ребенок. Пробным камнем в этом вопросе может служить отношение к дочери. Если женщина не завидует сравнительной молодости и красоте своей дочери, ее успехам у мужчин, вполне отождествляя себя с нею и радуясь ее поклоникам, как будто своим собственным, только такая женщина может быть названа матерью.

Абсолютная мать, все помыслы которой сосредоточены только на ребенке, становится матерью через любого мужчину. Замечено, что женщины, которые в детстве много внимания уделяли куклам, любили детей и охотно ухаживали за ними, не особенно разборчивы в отношении мужчины. Они берут себе в мужья первого попавшегося молодца, который в состоянии ее кой-как обеспечить и расположить к себе ее родителей и родствеников, когда же такая девушка становится матерью, то каков бы ни был ее муж, она никогда о другом мужчине не думает (конечно, в идеальном случае). Для абсолютной проститутки, даже в детском ее возрасте, дитя является синонимом ужаса. Впоследствии она пользуется ребенком только как средством создать обманчивые идиллические отношения матери к ребенку, отношения, которые всецело рассчитаны на то, чтобы растрогать мужчину и привлечь его к себе.

Она – женщина, которая ощущает сильнейшую потребность нравиться всем мужчинам. Но так как абсолютной матери не существует, то можно в каждой женщине найти, по крайне мере, следы этой потребности, которая распространяется на всех без исключения мужчин в мире.

Здесь мы подошли только к формальному сходству между абсолютной матерью и абсолютной кокоткой. Строго говоря, они обе не предъявляют никаких требований к личности своего полового дополнения. Одна берет любого мужчину, который ей может быть полезен в ее желании иметь ребенка, и когда этот ребенок уже налицо, ей другого мужчины не надо: только в этом смысле ее можно назвать «единобрачной». Другая же отдается первому попавшемуся мужчине, который может доставить ей эротическое наслаждение: он является для нее самоцелью. Здесь, таким образом, сходятся эти две крайности, и мы имеем основание надеяться, что исходя из этот мы проникнем в сущность женщины вообще.

В самом деле: всеобще распространенный взгляд, которого я раньше сам придерживался, взгляд, что женщина – однобрачна, а мужчина – многобрачен, следует считать крайне ложным. Как раз наоборот. Нас не должен вводить в заблуждение тот факт, что женщины иногда подолгу выжидают и, где это представляется возможным, выбирают того мужчину, который может сообщить им высшую ценность – мужчину благороднейшего, известнейшего, «первого среди всех». Этой потребностью женщина отличается от животного, которое вообще не стремится приобрести какую-либо ценность ни перед самим собою, ни через себя (как мужчина), ни перед другими, ни посредством других (как женщина). Но только дураки могут с восхищением говорить об этом явлении, которое убедительнейше говорит нам о том, насколько женщины лишены самоценности. Эта потребность несомненно жаждет удовлетворения, но в ней мы никак не видем нравственной идеи моногамии. Мужчина в состоянии всюду раздавать свою ценность, он может перенести ее на женщину, он может и хочет ее подарить. Но он никак не может, подобно женщине, приобрести свою ценность в качестве подарка от другого человека. Женщина поэтому старается приобрести для себя возможно больше ценности, останавливая свой выбор именно на том человеке, который в состоянии ей дать наивысшую ценность. У мужчины же в основе брака лежат совершенно другие мотивы. Первоначально он является для него завершением идеальной любви, исполнением его заветных желаний, хотя бы очень уместно было бы и спросить, действительно ли это так. Далее, он насквозь проникнут исключительно мужской идеей верности (которая предполагает беспрерывность, умопостигаемое «я»). Очень часто приходится слышать, что женщина добросовестнее соблюдает верность, чем мужчина, что для мужчины верность является бременем, которое он сам, несомненно по свободной воле и в полном знании, взвалил на себя. Он может иногда отказаться от этого самостеснения, но он вечно будет чувствовать в этом поступке вину свою. Когда он нарушает супружескую верность, он при этом лишает слова свою умопостигаемую сущность. Для женщины же измена является интересной, пикантной игрой, в которой принимает участие не идея нравственности, а мотив безопасности и доброго имени. Нет ни одной женщины, которая в мыслях никогда не изменяла бы своему мужу и которая вместе с тем ставила бы себе это в упрек. Ибо женщина вступает в брак, полная трепетного, бессознательного желания, и нарушает его, так как она лишена вневременного «я», полная таких же ожиданий и так же бессмысленно, как и заключила его. Мотив верности заключенному договору —принадлежность одного только мужчины. Связующая сила раз данного слова – вещь, недоступная пониманию женщин. Все факты, которые обыкновенно приводят в доказательство верности женщины, мало говорят против высказанного взгляда. Такая верность является или результатом интенсивной половой связи (Пенелопа), или она представляет собой женскую покорность, покорность собаки, бегущей по пятам, покорность, соединенную с цепкой привязанностью, которую можно сравнить с физической близостью, характеризующей женское сострадание (Кэтхен фон Гейльброн).

Мужчина создал моногамию. Своим источником она имеет идею мужской индивидуальности, которая в потоке времени остается неизменной, именно поэтому она для своего полного завершения вечно требует одной и той же сущности. В этом смысле установление моногамии кроет в себе какую-то высшую идею. И для нас становится вполне понятным, почему она включена в число таинств католической церкви. Я предупреждаю: своими словами я не хочу наметить своего отношения к вопросу «брак или свободная любовь». На почве различных уклонений от строжайшего закона нравственности, а такие уклонения свойственны всякому эмпирическому браку, уже невозможно найти вполне удовлетворительное решение выдвинутой проблемой: вместе с браком явилось на свет и его нарушение.

А все-таки только мужчина мог создать брак. Нет ни одного правового института, который был бы создан руками женщин. Все право принадлежит мужчине, женщине – только различные обычаи (поэтому совершенно ошибочен взгляд, по которому законы развиваются из обычаев или наоборот. Оба – совершенно различные вещи). Только мужчина чувствует потребность и обладает достаточной силой для того, чтобы ввести порядок в запутаннейшие половые отношения. Это является выражением его общего стремления к порядку, правилу, закону. И кажется, что у многих народов на самом деле было некогда время, когда женщина могла пользоваться большим влиянием на устои социальной жизни, но тогда не было ничего похожего на брак: эпоха патриархата есть эпоха многомужества.

Различное отношение матери и проститутки к ребенку дает повод к дальнейшим весьма ценным выводам. Женщина, в которой преобладают черты проститутки, и в сыне своем прежде всего видит мужчину, и ее отношение к нему всегда носит половой характер. Так как нет женщины, которая всецело была бы матерью, то едва уловимый оттенок полового влияния сына на свою мать можно заметить повсюду. Поэтому-то я и считаю отношение к дочери самым надежным масштабом материнской любви. Не подлежит сомнению, что каждый сын стоит в известных половых отношениях к своей матери, хотя бы эти отношения были тщательно скрыты от взоров как сына, так и матери. Эти отношения ярко сказываются в том факте, что для многих мужчин мать является главным объектом их половых фантазий во время сна («Сон Эдипа»). У некоторых это проявляется в раннем периоде их половой зрелости, а у других и позже, но как в том, так и в другом случае, подобные фантастические картины совершенно вытесняются из воображения сына в бодрствующем сознании. Что и в действительных отношениях истинной матери к своему ребенку заключается глубокий половой элемент, в этом можно убедиться на том бесспорном факте, что кормление ребенка грудью доставляет матери чувство мучительного наслаждения. Это так же несомненно, как и тот анатомический факт, что под сосками женских грудей находится эректильная ткань, раздражением которой, как доказано физиологами, можно вызвать сокращение маточной мускулатуры. Как пассивность, которая обусловлена фактом сосания ребенком молока, так и тесное физическое прикосновение во время кормления, представляет поразительную аналогию с ролью женщины в акте оплодотворения. Этим объясняется прекращение месячных регул во время кормления и нам до некоторой степени становится понятным неясная, но очень глубокая ревность мужчины даже к грудному ребенку. Но кормление ребенка – исключительно материнское занятие. Чем женщина сильнее приближается к типу проститутки, тем меньше у нее будет желания самой кормить ребенка, тем меньше она в состоянии будет это сделать. Поэтому нельзя отрицать того, что в отношении матери к ребенку уже заключено нечто родственное отношению между женщиной и мужчиной.

Материнство такая же всеобщая черта, как и сексуальность, и та, и другая проявляются у различных существ с неодинаковой силой, Женщина, которая является воплощением материнства, должна раскрывать эту черту не только в отношениях к своему кровному ребенку, но прежде всего в отношениях ко всем людям без исключения. Правда, впоследствии интерес к собственному ребенку до того поглощает все остальное, что такая женщина в случае конфликта поступает крайне слепо, несправедливо, иногда даже безжалостно по отношению к другим. Интереснее всего здесь отметить отношение девушки-матери к своему возлюбленному. Женщина-мать, еще будучи девушкой, проявляет чисто материнские чувства к мужчине, которого она любит, и даже к тому мужчине, которой впоследствии должен стать отцом ее ребенка. Он уже сам в известном смысле ее ребенок. В этой именно черте, одинаково свойственной как матери, так и любящей женщине, проявляется глубочайшая сущность этого типа женщин: она именно и есть тот корень, вечно живой, сросшийся с почвой, вечно распускающийся, от которого единичный мужчина отделяется, как индивидуум, и перед которым он чувствует всю свою мимолетность. Это именно та мысль, которая заставляет каждого мужчину с большей или меньшей сознательностью видеть в женщине-матери, даже в девушке-матери, какую-то идею вечности и которая возводит беременную женщину в степень какой-то возвышенной идеи (Золя). Колоссальная самоуверенность рода, но ничего больше, кроется в молчании этих существ, перед которым мужчина чувствует себя моментами очень ничтожной величиной. В подобные минуты мир и спокойствие сходят в его душу, высшая и глубочайшая тоска умолкает в нем и он готов себя уверить, что женщина сообщила ему самую глубокую тайну связи человека с миром. Тогда он сам превращается в ребенка любимой им женщины (Зигфрид у Брунгильды в третьем акте), в ребенка, на которого мать смотрит с радостной улыбкой, для которого она бесконечно много знает, за которым умеет ухаживать, которого умеет укрощать и держать под уздой. Но это продолжается один миг. Зигфрид решительно сбрасывает гнет мыслей, навеянных Брунгильдой. Ибо сущность мужчины заключается в том, что он свергает с себя эту власть и возносит себя над ней. А потому роль отца менее всего способна удовлетворить глубочайшую потребность его духа, потому мысль раствориться и исчезнуть в бесконечности рода является для него ужасной. Наиболее пессимистическое из всех произведений мировой литературы: «Мир как воля и представление» в самой потрясающей главе своей:»Смерть и ее отношение к неразрушимости нашей сущности в себе» объявляет эту бесконечность воли рода единственно мыслимым бессмертием.

Эта уверенность рода имеет своим результатом мужество и бесстрашие матери в противоположность неуверенности и робости проститутки. Это не моральное мужество, не мужество индивидуальности, которое вытекает из глубокой ценности истины и непреклонности внутренне свободного существа. Оно скорее является жизненной волей рода, который через посредство матери берет под свою защиту ребенка и даже мужчину, Противоположные понятия мужества и трусости распределяются между матерью и проституткой совершенно так же, как и понятия надежды и страха: надежда свойственна матери, страх – проститутке. Абсолютная мать всегда и при всяких обстоятельствах, так сказать, «надеется». В существовании рода лежит ее бессмертие, а потому она не знает страха смерти. Проститутке, наоборот, смерть внушает жесточайший ужас, несмотря на то, что ей совершенно чужда потребность в индивидуальном бессмертии.

Вот еще одно доказательство того, насколько ложен взгляд, по которому жажда личного бессмертия обусловлена страхом и сознанием физической смерти. Женщина-мать всегда чувствует свое превосходство над мужчиной. По ее мнению, она для него – спасательный круг. Она защищена со всех сторон замкнутой цепью поколений, подобна гавани, из которой выплывают все новые корабли. Мужчина же, один плывет далеко в открытом, бурном океане. Даже в самой глубокой старости мать еще вполне готова к тому, чтобы принять и охранить своего ребенка. Этот момент, как мы увидим из дальнейшего, глубоко заложен в психике матери уже во время зачатия, во время же беременности ясно выступает момент защиты и питания. Сознание превосходства проявляется также по отношению к возлюбленному. Женщина-мать особенно восприимчива ко всему наивному и детскому, к простоте мужчины. Гетера же любит его изысканность, тонкость его натуры. В матери глубоко изложена потребность учить своею ребенка, одарять его, хотя бы этот ребенок был ее возлюбленным. Гетера же сгорает от желания, чтобы мужчина ей импонировал, чтобы она во всем была обязана ему. Женщина-мать, как представительница целого рода, питает чувства глубокой любви ко всем членам его (в этом смысле и дочь является матерью своего отца). С появлением же ребенка все интересы ее сосредоточиваются исключительно на нем, все прочее уже не занимает ее внимания ни в малейшей степени. Женщина-проститутка никогда не бывает так любвеобильна и узкосердечна, как мать.

Цель рода всецело поглощает женщину-мать, проститутки же находится совершенно вне этой цели. Мало того. Род имеет в лице матери единственного своего защитника, единственного жреца. Она выражает его волю в ее чистейшем виде. Появление же проститутки доказывает насколько прав был Шопенгауэр, говоря, что взгляд, согласно которому целью всякой половой жизни является производство будущих поколений, лишен всеобщего значения. Из того факта, что женщины-матери проявляют особенно жестокое отношение к животным, можно убедиться, насколько все их помыслы направлены к жизни и сохранению своего рода. Следует присмотреться, с каким невозмутимым спокойствием домовитая хозяйка и мать шлет на заклание одну курицу за другой. Надо заметить, что все это она совершает с чувством глубокого удовольствия по поводу исполняемого ею похвального долга. Ибо всякая медаль имеет свою обратную сторону, обратной же стороной матери является мачеха. Женщина может быть матерью только по отношению ко своему ребенку, ко всему остальному она – мачеха.

Итак, женщина – мать всецело живет мыслью о сохранении рода. Для доказательства этого положения достаточно обратить внимание на своебразное отношение ее ко всем предметам, которое служат целям питания. Она не может хладнокровно смотреть на то, что какая-нибудь съедобная вещь, будь то даже самый жалкий объедок, пропадает напрасно. Совершенно обратное отношение замечается у проститутки. Она, подчиняясь минутному капризу своему, заготовляет огромные запасы съестных веществ и нисколько не страдает, когда эти запасы пропадают самым бесполезным образом. Мать – скупа и мелочна, проститутка же – расточительна, капризна. Сохранение рода является основной целью жизни матери. Вот почему она вечна носится с заботой о хорошем питании своих детей, вот почему ничто не в состоянии доставить ей столько удовольствия, как здоровый хороший аппетит их. Неразрывно с этим связано ее отношение к хлебу и ко всему, что может быть названо хозяйством. Церера – отменная мать, этот факт особенно ясно выражен в ее греческом имени – Деметры. Мать воспитывает своего ребенка физически, но не духовно. Со стороны матери отношение ее к ребенку носит всегда физический характер. Это проявляется во всех ее поступках, начиная от поцелуев и ласк, которыми она осыпает его в детстве, и кончая заботами, которые как бы окутывают существо его в период возмужалости. Бессмысленное восхищение, которое способно вызвать в матери всякое внешнее проявление грудном младенца, имеет в своей основе то же начало: сохранение и поддержание земного жизни.

Из всего этого вытекает, что с нравственной точки зрения нельзя особенно высоко ставить материнскую любовь. Ведь каждый может с полным основанием спросить себя: настолько умалилась бы любовь матери к нему, если бы он представлял из себя нечто совсем другое, чем он есть на самом деле! В этом вопросе лежит центр тяжести всей нашей проблемы. Пусть дадут ответ на него те, которые в материнской любви видят доказательство нравственного величия женщины. Определенная индивидуальность ребенка не имеет никакого значения для материнской любви. Для нее достаточно одного того, что он ее ребенок: в этом лежит безнравственность ее. Во всякой любви мужчины к женщине, даже в любви к представителю одного с ним пола главную роль играет определенное существо с известными физическими и психологическими качествами, одна только материнская любовь неразборчива: она простирается на все, что мать когда-либо носила в своем чреве. Это роковая истина, роковая как для матери, так и для ребенка, но нельзя не видеть, что именно в этом заключается вся безнравственность материнской любви, той любви, которая остается всегда одинаковой, становится ли сын святым или преступником, королем или нищим, остается ли он ангелом или превращается в мерзкое чудовище. Не менее безнравственно и притязание детей на любовь со стороны их матери, притязание, которое всецело покоится на том, что они ее дети (особенно требовательны в этом отношении дочери, но нельзя также сказать, чтобы и сыновья были без греха). Материнская любовь безнравственна, так как она не выражает определенного отношения к чужому «я», а представляет из себя с самого начала состояние какой-то срощенности. Как и всякая безнравственность, она является нарушением чужих границ. Отношение одной индивидуальности к другой – вот истинно нравственное отношение. Материнская же любовь отвергает понятие индивидуальности, являясь в основе своей неразборчивой и навязчивой. Отношение матери к ребенку есть не что иное, как система рефлекторных взаимоотношений между ними. Таков вечный и неизменный характер материнской любви. Закричит ли ребенок, или он заплачет в тот момент, когда мать будет находиться в смежной комнате, она вскакивает, словно ужаленная, и быстро спешит к нему (великолепный случай убедиться, является ли данная женщина проституткой или матерью). И в период возмужалости всякое желание, всякая жалоба взрослого моментально сообщается матери, переходит в сферу ее личных переживаний и превращается самым необдуманным, самым неудержимым образом в ее собственное желание, в ее собственную жалобу. Никогда не прерывающееся взаимодействие между матерью и всем тем, что было соединено с нею пупочной связью – вот истинная сущность материнства. Я окончательно отказываюсь делить всеобщее преклонение перед материнским чувством, ибо нахожу безнравственным именно то, что люди так высоко ценят в матери, т.е. ее неразборчивость. Я не сомневаюсь, что эту истину отлично сознавали очень многие выдающиеся художники и философы, но они предпочитали хранить о ней глубокое молчание. Безграничная переоценка Рафаэля в настоящее время сильно умерилась. Вообще же певцы материнской любви не поднимаются выше Фишарта или Ришпена. Материнское чувство инстинктивно, непроизвольно. Оно свойственно животным не в меньшей мере, чем людям. Этим одним уже достаточно доказано, что материнская любовь – не настоящая любовь, что подобный альтруизм не может быть назван нравственным. Ибо всякая мораль вытекает из умственного характера, которого совершенно лишены несвободные животные. Только разумное существо может подчиниться нравственному императиву. Непроизвольной нравственности нет, есть только нравственность сознательная.

Если вообще позволительно творить об этическом превосходстве одной женщины над другой, то можно с уверенностью сказать, что гетера стоит в известном отношении выше матери. Основные цели рода ей совершенно чужды. Все новые и новые существа в бесконечной смене их вечно мелькают перед глазами гетеры, не находя в ней того прочного, насиженного места, которое представляет собою мать. Эти существа не поглощают ее в вечной заботе об их пропитании. Напротив того, мать, поглощенная непрерывными заботами о пище и одежде, кухне и хозяйстве, в интеллектуальном отношении стоит очень низко. Наиболее развитые в духовном отношении женщины, которые становились для мужчин чем-то вроде Музы, принадлежат исключительно к категории проституток. К этому типу, типу Аспазии, следует причислить всех женщин романтического периода и прежде всего наиболее выдающуюся среди них Каролину Михаэлис-Бэмер-Форстер-Шлегель-Шеллинг.

В неразрывной связи с этим находится тот факт, что только люди, которые не ощущают никакой потребности в духовной деятельности, испытывают особенно сильное половое влечение к своей матери. От человека, отцовство которого ограничивается кругом только телесных детей, следует ожидать, что он среди всех женщин выберет наиболее плодовитую, наиболее приближающуюся к типу женщины-матери. Выдающиеся люди всегда любили только проституток. Их выбор всегда останавливается на женщине бесплодной. Если же они и оставляют потомство, то оно лишено всякой жизнеспособности и очень склонно к вымиранию. В этом следует признать факт, покоющийся на очень глубокой этической основе. Земное отцовство так же малоценно, как и материнство, оно так же безнравственно (глава XIV). Оно тоже нелогично, ибо является во всех отношениях иллюзией: ни один человек не может знать, в какой степени он является отцом своего ребенка. Наконец, это чувство очень непродолжительно и преходяще: каждый народ, каждая раса, в конце концов, гибли и бесследно исчезали с лица земли.

Широко распространенное исключительное и даже благоговейное преклонение перед женщиной – матерью, которую хотят признать единственным наиболее совершенным типом истинной женщины, лишено всяких оснований. Правда, мужчины упорно настаивают на подобном отношении к женщине. Они утверждают, что только в типе матери женщина находит свое завершение. Я откровенно сознаюсь, что мне лично проститутка, не как лицо, а как явление, импонирует гораздо больше.

Всеобщее превознесение матери имеет самые разнообразные основания. Прежде всего она, по-видимому, вполне удовлетворяет тем идеальным требованиям девственности, которая, как увидим дальше, каждый мужчина в силу особой потребности своей предъявляет к женщине. И на первый взгляд это может показаться действительно правильным: ведь для женщины – матери мужчина сам по себе не играет никакой роли, а если он и играет некоторую роль, то в той только мере, в какой она может относится к нему, как к ребенку. Но следует заметить, что целомудрие чуждо в одинаковой степени как женщине – матери, все мысли которой направлены на ребенка, так и проститутке, которая страстно жаждет мужчину.

Эта иллюзия нравственности не остается без награды: мужчина самым неосновательным образом возносит женщину – мать в моральном и социальном отношении над проституткой. Женщина-проститутка совершенно игнорирует тот масштаб ценности, которого придерживаются мужчины. Она не подчиняется идеалу девственности, которого мужчины так настойчиво требуют. Она протестует против всего этого в самых разнообразных формах. В открытой ли форме светской дамы, в слабой ли, массивной форме демимондки или, наконец, в форме открытой демонстрации уличной проститутки – все в ней протест. Этим объясняется исключительное положение проститутки в обществе: она стоит вне права, вне закона, вне сферы социального уважения. Женщине-матери не стоит особенного труда подчиниться воле мужчины: ведь главным для нее является жизнь ребенка, жизнь рода.

Другое дело – проститутка. Она по крайней мере живет исключительно своей жизнью, хотя бы ей это досталось (я беру крайний случай) ценой общественном презрения. В ней, правда, нет того мужества, что у матери, она труслива насквозь, но зато обладает неизменным коррелатом трусости, т. е. нахальством, а потому она и не стыдится своем бесстыдства. Склонная от природы к многомужеству, она отдается всем мужчинам, не ограничиваясь одним только основателем семьи. Она дает безграничный простор своему влечению, удовлетворяя его на зло всему.

Она – владычица, которая отлично понимает, что в ее руках – власть.

Женщину-мать легко смутить, еще легче оскорбить, проститутку же никто не в состоянии задеть, оскорбить. Мать, как хранительница рода, семьи, обладает сознанием чести, проститутка же игнорирует всякое общественное уважение, в этом ее гордость, это заставляет ее высоко держать свою голову. Но мысль, что у нее нет никакой власти, эту мысль она не в состоянии понять. Все люди заняты ею, думают только о ней живут ею одной, вот в чем ее никак разубедить нельзя. Оно и в действительности так. Женщина-проститутка – эта женщина, как дама, обладает наибольшей властью среди всех других людей. Она оказывает преобладающее, даже исключительное влияние на всякую человеческую жизнь которая не определяется мужскими союзами (начиная с гимнастических клубов и кончая государством).

Здесь мы видим полнейшую аналогию между проституткою и великим завоевателем в области политики. Подобно Александру и Наполеону, великая, чарующая своею прелестью проститутка рождается раз в тысячу лет и, родившись, победоносно шествует по всему миру, подобно этим великим завоевателям.

Каждый такой человек содержит в себе нечто родственное проститутке (каждый политик является некоторым образом и народным трибуном, а в трибунате лежит элемент проституции). В сознании своей власти ни завоеватель, ни проститутка не могут быть смущены кем бы то ни было, в то время как другие люди очень легко смущаются. Как и великий трибун, всякая проститутка уверена, что она может осчастливить человека своим разговором с ним. Обратите внимание на такую женщину, когда она обращается к полицейскому за справкой или входит в какой-нибудь магазин. Безразлично, приказчики ли там или приказчицы, купила ли она ценную или очень ничтожную вещь, она глубоко убеждена в том, что раздает какие-то подарки на все стороны. Те же элементы можно раскрыть и во врожденном политике. Стоит только вспомнить отношение Гете, насквозь проникнутого сознанием своего «я», к Наполеону в Эрфурте для того, чтобы видеть, что многие глубоко убеждены в этой способности подобных людей действительно одарять всех (миф о Пандоре, о рождении Венеры: едва вынырнув из пены морской, она окидывает милостивым взором все окружающее).

Таким образом я исполнил обещание, данное мною в V главе, и вернулся на очень короткое время к «людям дела». Даже такой глубокий человек, как Карлейль, очень высоко ценил их, но выше всех вопросов ставил он «the hero as king». Мы уже показали, что подобный взгляд неправилен. Теперь же я хотел бы доказать, что великие политики не брезгуют в своей деятельности ни ложью, ни обманом, что эта черта свойственная даже самым величайшим среди них, как, например, Цеза рю, Кромвелю, Наполеону. Александр Великий стал даже убийцей и с чувством удовольствия выслушивал оправдания своего поступка, которые придумал для него софист. Но лживость несовместима с гениальностью. Наполеон на о Св.Елены пресытился ложью. Он писал мемуары насквозь проникнутые сентиментализмом, и его последним словом была любовь к Франции, что вполне соответствовало характеру его альтруистической позы. Наполеон – это величайшее из всех явлений, лает выразительное доказательство того, что «великие люди воли» —преступники, а потому они не могут быть гениями. Его нельзя понять иначе, как по той изумительной интенсивности, с какой он бегал от самого себя. Только таким образом можно объяснить себе всякое завоевание, как ничтожных, так и огромных размеров. Над своей собственной сущностью Наполеон никогда не в состоянии был думать. Он и часу не мог остаться без какого-нибудь подвига, который должен был наполнить его существо: поэтому-то он и должен был завоевать весь мир. Так как он обладал выдающимися качествами, гораздо более выдающимися, чем все императоры до него, то вполне естественно, что ему необходимо было очень многое, чтобы подавить в себе противоречия своей натуры. Заглушить свою лучшую сущность – вот властный мотив его честолюбия. Человек гениальный может делить с остальными людьми их страсть к славе и удивлению, но его честолюбие будет совершенно другого рода. Он не поставит все предметы в мире в исключительную зависимость от себя, не свяжет их с собой, как с эмпирической личностью, и не нагромоздит их на своем имени в виде бесконечной пирамиды. Вот почему достоверное ощущение действительности постепенно покидает императора (он становится эпилептиком). Он отнял свободу у объекта8 и вступил в преступную связь с вещами, превратив их в средство для своих целей, в подножие своей ничтожной личности с ее эгоистическими, хищными замыслами. У великого человека есть определенные границы, так-как он монада из монад, так как он, что является наиболее важным, сознательный микрокосм.

Он – пантогенен, включает в себе всю вселенную и уже при первом опыте (я беру самый выдающийся случай) видит тесную связь мировых явлений. Ему нужны дальнейшие переживания, но ему не нужно индукции. Великий трибун и великая гетера – абсолютно безграничные люди, они превращают мир в декорацию, на которой должно с особенной яркостью отразиться их эмпирическое «я». Потому им чужда любовь, Дружба, расположение. В их душе нет любви.

Вспомните глубокую сказку о царе, который хотел завладеть звездами. Она раскрывает идею императора с ослепительной ясностью. Истинный гений сам воздает себе честь, но ни в коем случае не становится к черни в отношение взаимной зависимости, как это делает трибун. Ибо великий политик не только спекулянт и миллиардер, он к тому же уличный певец, он великий шахматист, но и великий актер, он деспот, но он в сильной степени заискивает у других, он не только проституирует, он сам величайшая проститутка. Нет того политика, того полководца, который «снисходил» бы к другим людям. Его снисхождения приобретают известность – это его половые акты! Улица является также принадлежностью истинного трибуна. Отношение его к черни, как к своему дополнению, является конститутивным для политика. Вся сфера его деятельности – это чернь. С отдельными людьми, с индивидуальностями он порывает, если он, конечно, не умен, но если он также хитер, как Наполеон, то он лицемерит и оказывает им всякие знаки уважения для того чтобы сделать их безвредными для себя. Наполеон тоньше всех понимал свою зависимость от черни. В своих замыслах политик не может руководствоваться одним только желанием своим. Не может он этого сделать как в том случае, если он – сам Наполеон, так и в том случае, когда он вдруг захотел бы осуществить свои идеалы, чего Наполеон ни в коем случае не сделал бы: чернь, этот истинный владыка его, живо вразумил бы его. Всякое «наказание воли» имеет значение только для формального акта инициативы, но воля властолюбца свободной быть не может.

Каждый император отлично чувствует свою связь с народными массами, а потому они как бы инстинктивно стоят за конституцию, за народные или военные собрания, за всеобщее избирательное право (Бисмарк в 1866 г.). Не Марк Аврелий и Диоклетиан, а Клеон, Антоний, Фемистокл, Мирабо – вот личности, в которых вполне отлилась фигура политика. Ambitio в собственном смысле слова значит «хождение вокруг». Это именно и делают, как трибун, так и проститутка. Эмерсон говорит, что Наполеон гулял «инкогнито» по улицам Парижа с тем, чтобы прислушиваться к ликованию и восторженным крикам толпы. То же самое говорит Шиллер о Валенштейне.

«Великие люди дела», как известное явление, уже с давних пор приковывали к себе внимание художников (не философов) своей исключительной своебразностью. Неожиданная аналогия, которая была развита мною, облегчит нам задачу понимания этого явления; Постараемся проанализировать и уложить в рамки какого-нибудь определенного точного понятия. Антоний (Цезарь) и Клеопатра – люди весьма похожие друг на друга. Большинство людей увидят, пожалуй, в этой параллели какую то фикцию, но для меня эта аналогия не подлежит никакому сомнению, как бы сильно ни расходились на первый взгляд эти люди. «Великий человек дела» отказывается от своей внутренней, духовной жизни с тем, чтобы, изжить себя в мире и уничтожиться, подобно всему изжитому, вместо того, чтобы вечно пребывать в виде чего-то внутренне пережитого. Свою собственную ценность он со всей свирепостью отвергает и держит себя всю жизнь вдали от нее. То же самое представляет собою и проститутка: она нагло бросает в лицо всему обществу ту ценность, которую могла приобрести от него в качестве матери, но не для того, чтобы углубиться в свою внутреннюю сущность и вести созерцательную жизнь, а исключительно с тем, чтобы дать полный простор своему чувственному влечению. Оба они, великая проститутка и великий трибун, являются факелами с ослепительным далеким светом, их путь усеян грудою трупов, но они погасают, как метеоры, бессмысленно, бездельно для человеческой мудрости, не оставив по себе ничего неизменного, ничего вечного. Только мать и гений ведут свою тихую работу, рассчитанную на будущность. Поэтому трибун и проститутка получили название «бичей Божьих». Они рассматриваются, как явления глубоко антиморальные.

Здесь мы еще раз убеждаемся, насколько правильно было господствовавшее в свое время мнение, согласно которому «великий человек воли» был исключен из понятия гения. Не только философский, но и художественный гений имеет ту характерную особенность, что теоретическое или образное мышление преобладает у него над всем практическим.

Нам предстоит еще исследовать мотив, который руководит проституткой. Познать сущность матери было относительно легко: она является совершеннейшим орудием для сохранения рода. Познать же сущность проституции представляется делом более сложным и запутанным. Человек, который задумывается над ней несколько глубже, несомненно переживал моменты, когда он терял всякую надежду придти к какому-нибудь окончательному результату по этому вопросу. Все дело заключается в различном отношении матери и проститутки к акту оплодотворения. Надо полагать, что разбор этого вопроса, как и вообще вопроса о проституции, сочтут делом вполне достойным философа. Было бы смешно, если бы мне пришло слышать обратное. В каждом произведении дух исследования является тем моментом, который придает достоинство всему предмету. Скульптор или живописец очень часто задавались вопросом о том, что ощущает Леда или Даная. Художники, которые избирали предметом своего творчества проститутку (мне известны в этом направлении «Исповедь Клода», Гортензии, «Рене» и «Нана», Золя, «Воскресение» Толстого, наконец, Соня – создание одного из величайших гениев – Достоевского), всегда имели в виду изобразить нечто общее, а не отдельные частные случаи. Где есть общее, там может быть создана и теория о нем.

Половой акт имеет для матери значение средства в интересах определенной цели. Проститутка же занимает исключительное положение в том смысле, что половой акт является для нее самоцелью. Тот факт, что в природе, как целом, половой акт, кроме роли своей в процессе размножения, играет еще другую роль, приобретает особенную достоверность благодаря следующему явлению: у многих живых существ процесс размножения протекает без акта совокупления (партеногенез и с). Но, с другой стороны, мы видим, что половой акт у всех животных служит целям размножения рода, и мы очень далеки от мысли предположить, что копуляция столь привлекательна для животных исключительно в силу того удовольствия, с которым она связана. Последнее не выдерживает критики уже благодаря тому, что копуляция совершается и определенное время, а именно в период течки, а потому и самое удовольствие от полового акта является как бы средством, которое природа применяет в своих собственных целях – в целях поддержания рода.

Итак, половой акт является для проститутки самоцелью. Но этим еще не сказано, что для матери он лишен всякого значения. Правда, существует категория «сексуально-анестетических» женщин, которых в общежитии называют «холодными», но таких женщин значительно меньше, чем думают, так как очень часто виною этой холодности является сам мужчина, который не сумел вызвать в женщине противоположного настроения. Последние именно случаи мы не вправе причислять к типу женщины-матери. Холодность одинаково присуща как матери, так и проститутке. Мы ниже еще рассмотрим ее в связи с явлениями истерии. Мы также не должны говорить об отсутствии половой восприимчивости у проститутки только потому, что уличные проститутки (главный контингент которых набирается из крестьянского населения, среди служанок и т. д.) иногда не оправдывают самые напряженные ожидания отсутствием всякой жизни. Нужно помнить, что проститутка терпит любовные ласки и таких людей, которые для нее совершенно безразличны в половом отношении, а потому не следует утверждать, что безжизненное, холодное отношение к половому акту является характерной чертой проститутки. Эта мнимая холодность возникает именно потому, что проститутка предъявляет самые высокие требование к чувственному наслаждению, и за все лишения, которым она подвергается в этом направлении, она вознаграждает себя еще в более сильной степени связью с сутенером.

Что половой акт обладает для проститутки значением самоцели, видно из того, что она и только она кокетлива. Кокетство всегда сохраняет известное отношение к половому акту. Сущность кокетства сводится к следующему: обладание женщиной рисуется в воображении мужчины в виде факта уже вполне законченного. В действительности же этого факта еще нет, и вот тут-то выступает основная цель всякого кокетства, а именно, путем контраста между его иллюзией и действительностью вызвать в мужчине импульс к осуществлению этого обладания. Этот вызов ставит перед мужчиной одну и ту же задачу в вечно меняющейся форме и одновременно он дает мужчине понять, что его считают неспособным выполнять эту задачу. Но кокетство оказывает женщине еще ту услугу, что кокетничая, она в то же время удовлетворяет до известной степени своему единственному желанию: переживать акт соития. Ибо страсть, которую проститутка разжигает в мужчине, вызывает в ней самой нечто аналогичное тем ощущениям, которые она испытывает при акте совокупления, и таким образом доставляет себе сладострастное наслаждение в любое время и через любого мужчину. Дойдет ли женщина в этой игре до последних пределов или она начнет отступать, когда дело примет решительный оборот, зависит от того, удовлетворяет ли ее форма действительного общения с ее мужем в такой степени, что она не нуждается в услугах других мужчин. Тот факт, что именно уличные проститутки а общем не кокетливы, объясняется просто тем, что те ощущения, которые составляют основную цель кокетства, они и без тот испытывают в большом числе и в самой грубой форме, так что им очень легко отказаться от более утонченных, щекочущих вариаций полового чувства. Итак, кокетство является средством вызвать активное половое нападение со стороны мужчины, усилить или ослабить по желанию интенсивность этого нападения и, совершенно незаметно для мужчины, направить его в ту сторону, которая особенно желательна женщине. Это средство одинаково действительно и для того, чтобы вызвать в мужчине отдельные взоры и слова, которые мучительно сладостно действуют на женщину, так и для того, чтобы довести всю эту игру до «изнасилования».

Ощущение полового акта принципиально не отличается у женщины от всех прочих ощущений, которые она знает и которые при этом акте проявляются только с высшей интенсивностью. В половом акте проявляется все бытие женщины в потенциированном виде, поэтому-то в нем особенно резко отражаются различия между матерью и проституткой. Женщина-мать испытывает ощущения от полового акта с меньшей силой, чем проститутка, но переживает она их иначе: она как бы вбирает, впитывает в себя, проститутка же упивается чувственным наслаждением до последних пределов. Мать (таковы все женщины, когда они беременны) ощущает в семени мужчины нечто вроде depositum: уже в этом чувстве, которое она испытывает при половом акте, можно раскрыть в ней момент принятия и сохранения; ибо она – хранительница жизни. Проститутка совершенно не стремится к тому, чтобы чувствовать общий подъем существования, когда она встает после полового акта. Она скорее хотела бы исчезнуть в половом акте, уничтожиться, превратиться в ничто, опьянеть до потери сознания от сладострастного наслаждения. Для матери половой акт представляет собою начало целого ряда дальнейших явлений, проститутка же ищет в нем своего конца, она хотела бы утонуть в нем. Крик матери поэтому короткий, он быстро обрывается, крик же проститутки – затяжной, ибо она хочет, чтобы вся ее жизнь была сосредоточена на этом одном моменте. Так как это желание совершенно неосуществимо, мы и видим, что проститутка никогда не может быть удовлетворена, хотя бы всеми мужчинами мира.

В этом заключается громаднейшая разница в существе матери и проститутки. Так как женщина является существом сексуальным, и эта сексуальность распространяется по всему телу равномерно, за исключением некоторых пунктов, в которых, говоря языком физики, она выражена плотнее, прямым следствием отсюда является то, что она испыты-вает ощущения полового акта всегда и везде, во всем теле и от всех вещей. То, что обозначают обыкновенно половым актом, представляет собою только частный случай высшей интенсивности. Проститутка хочет быть обладаемой всеми вещами. Этим объясняется тот факт, что она кокетничает, находясь совершенно одна, даже с безжизненными предметами, с ручьем, деревом и т. д. Мать же, наоборот, беременеет от всех предметов и во всех частях тела. В этом лежит объяснение «предопределяющего взгляда». Все, что произвело какое-нибудь впечатление на мать, продолжает в ней действовать в том же направлении соразмерно силе своего влияния. Половой акт, ведущий к зачатию, представляет из себя наиболее интенсивную форму подобных переживаний, которая своей силой подавляет все другие переживания. Во всех этих переживаниях отец ребенка уже налицо. Они являются началом определенного процесса развития, результаты которого впоследствии проявятся в лице ребенка.

Вот почему отцовство жалкая иллюзия, так как отец должен делить свое чувство с бесконечным числом людей и вещей. Естественное, физическое право – право материнства. Белые женщины, которые когда-либо родили ребенка от негра, впоследствии рождают детей с ясными признаками негритянской расы, даже воспринявши семя от белого мужчины. Не только зародыш, но и материнская ткань переживают крупные изменения, когда какое-либо растение оплодотворяется несоответствующей пыльцой. Эти-то изменения и рассматриваются, как известные приближения к форме и цвету этой чужой особи. А кобыла лорда Мор-тона даже приобрела известность после того, как родив от квагги ублюдка, она долгое время спустя принесла от арабского жеребца двух жеребят с ясно выраженными признаками квагги.

Об этих случаях много говорили в свое время. Многие утверждали, что они должны были встречаться гораздо чаще, если бы этот процесс вообще был возможен. Но для того, чтобы «инфекция», как называют это явление, могла вполне проявиться (Вейсман обозначил это явление замечательным словом «телегония»– т. е. оплодотворение на расстоянии, Фокке же говорит о подарках за гостеприимство, Ксениях) для того, чтобы это оплодотворение на расстоянии всегда сопровождалось надлежащим результатом, необходимо соблюсти все законы полового притяжения, необходимо из ряду вон выходящее половое родство между первым отцом и матерью. Предположение, что существует пара индивидуумов, в которых половое родство настолько сильно выражено, что оно в состоянии возместить недостаток расового родства, кажется с самого начала маловероятным, а ведь только при наличности расовых различий можно надеяться на раскрытие всеобще доказательных отступлений, которые обладали бы особенной убедительностью. Пои очень близком семейном родстве совершенно невозможно с уверенностью констатировать наличность некоторых уклонений от отцовского типа в таком ребенке, который находился под влиянием более раннего оплодотворения. Впрочем, многочисленные возражения, с которыми столкнулась теория инфекции зародышевой плазмы, можно объяснить только тем, что все явления подобного рода еще до сих пор не сведены в определенную систему.

Не лучше, чем с теорией инфекции, обстоит дело и с учением о половом предопределении. Стоило только вникнуть и понять, что оплодотворение на расстоянии является частным случаем полового предопределения. В наиболее интенсивной форме, что мочеполовой аппарат есть не единственное, а наиболее совершенное средство женщины для переживания полового акта, что женщина одним только взглядом или словом уже чувствует себя в обладании мужчины, и тогда все возражения, которые раздаются против телегонии и предопределения, потеряли бы всю свою остроту. Существо, которое проделывает половой акт всюду и с помощью всевозможных вещей, может быть оплодотворено в каком угодно месте и какой угодно вещью: женщина-мать вообще открыта для восприятия. Все производит на нее физиологическое впечатление, все отражается на ее ребенке в виде новой черты, все приобретает в ней жизнь. В самой низкой физической области ее можно вполне сравнить с гением.

Другое дело – проститутка. Она полна самых разрушительных инстинктов: в половом акте она ищет своей погибели, во всех других проявлениях она также жаждет разрушения. Женщина-мать всячески заботится о земной жизни и благополучии человека, охраняя его от всяких излишеств и разврата. Она поддерживает прилежание в сыне, побуждает мужа к трудолюбию. Гетера, напротив, требует от мужчины, чтобы он уделял ей одной все свои силы, все свое время. Гетера злоупотребляет мужчиной. Но в этом злоупотреблении играет роль не одна только природная склонность гетеры. Здесь важное значение имеет еще следующее обстоятельство: в самом мужчине кроется нечто такое, что не может Удовлетвориться простой, вечно занятой, безвкусно одетой, лишенной всякой духовной элегантности женщиной-матерью. В нем что-то ищет наслаждения, а забвенья он может легче всем достигнуть только у жрицы веселья. Ибо только она является воплощением легкомыслия, только она лишена вечных забот о будущем, которые в столь сильной степени наполняют существо женщины-матери. Она, а не мать, лучшая танцовщица, она любит оживленный разговор, шумное общество, прогулки, увеселительные места, морские купанья, курорты, театр, концерты, но-вые туалеты и драгоценные камни. Она жаждет денег, чтобы можно было рассыпать их целыми пригоршнями. Она любит роскошь, но не комфорт, шум, но не спокойствие. Уютное кресло, окруженное со всех сторон внуками и внучками – не ее идеал. Ее заветная мечта – триумфальное шествие по всему миру на победоносной колеснице богатого красивого тела.

Чувства, которые проститутка пробуждает в мужчине, вызывают в нем представление о ней, как о соблазнительнице. Эта женщина, нецеломудренная par excellence, только она является «волшебницей». Она —женский «Дон Жуан», она – то существо среди женщин, которое знает провозглашает и учит искусству любви.

В связи с этим находятся еще более интересные и глубокие явления. Женщина-мать требует от мужчины порядочности, но не ради самой идеи, а потому, что она является основой, на которой зиждется земная жизнь. Деловитая и работящая, погруженная в свои вечные заботы о будущем, она в противоположность проститутке полна сочувствия трудолюбию мужчины и охраняет последнего от всяких искушений, которые могут нарушить правильный ход его занятий. Мысль о беспечном, беспардонном, пренебрежительно относящемся к труду мужчине возбуждает проститутку в самой сильной степени. Человек, понесший наказание за какое-нибудь преступление, внушает матери отвращение, а проститутке – бесконечную симпатию. Есть женщины, которые действительно недовольны своим сыном, если он скверно ведет себя в школе, но есть и такие, которые благодаря этому обстоятельству склонны находить в сыне еще какую-то особую привлекательность, хотя бы в разговоре с другими они и утверждали обратное. Матери нравится все «солидное», проститутке же – «несолидное». Мать презирает мужчину-пьяницу, проститутка, наоборот, даже любит его. Можно было бы привести еще массу фактов такого рода. Тот факт, что уличные проститутки особенно расположены к заклятым преступникам, является частным случаем того общего различия между двумя типами женщин, которое можно проследить во всех слоях населения, включая сюда и состоятельные классы: сутенер – насильник, имеющий в себе задатки преступника, подчас разбойник и обманщик, если к тому же не убийца.

Все сказанное наводит нас на мысль о том, что проституция находится в некотором отношении к безнравственности, к антиморальному, поскольку в применении к женщине можно вообще говорить об антиморальном (мы уже видели, что женщина может быть только аморальной). Сущность материнства, как мы успели убедиться, не содержала в себе указания на подобное отношение. Не следует представлять себе дело так, что проститутка является женским эквивалентом преступника мужчины. Хотя они оба вполне похожи друг на друга в смысле их одинакового презрительною отношения к труду, но уже на основании тек положений, которые были разобраны нами в предыдущей главе, мы должны отвергнуть всякое предположение о возможности существования преступной женщины: женщины стоят не так высоко. Нет сомнения, что мужчина видит в проститутке признак чего-то антиморального, злого, хотя бы он в половую связь никогда с ней и не вступал– Уже из одного этого видно, насколько неправильно мнение, что мужчина связывает с проституткой представление о зле только для защиты собственного сладострастия. В переживаниях мужчины проституция вызывает мрачные, ночные, потрясающие, чудовищные образы. Своей сущностью она беспощаднее и мучительнее давит на психику мужчины, чем женщина-мать. Все факты жизни, все решительно подтверждают наш взгляд. Возьмем ли мы поразительную аналогию между великой гетерой и великим преступником, т. е. завоевателем, вникнем ли мы несколько глубже в интимные отношения проститутки к этому выродку человеческой нравственности – сутенеру, или мы остановимся на том чувстве, которое проститутка вызывает в мужчине, на тех замыслах, которыми она опутывает его в виде тонкой сети, наконец, на той особой форме переживания полового акта – во всем этом мы найдем все более веские и убедительные доказательства в пользу нашего взгляда. Женщина – мать является воплощением принципа любви к жизни, проститутки есть носительница принципа глубокой вражды к ней. Как утверждение матери, так и отрицание проститутки простирается в дьявольском размахе не на идею, не на душу человеческую, а на эмпирическую, животную сущность нашу. Проститутка носится с желанием самоуничтожения и всеунижения. Она наносит вред и разрушает. Физическая жизнь и физическая смерть, объединяясь таинственной, глубокой связью в половом акте (см. след. главу), распределяются между женщиной-матерью и женщиной проституткой.

Едва ли возможно бы было дать более определенный ответ на вопрос о значении материнства и проституции. Область, в которой я нахожусь, окутана непроницаемым мраком. Туда еще не заглянул блуждающий глаз человеческой мысли. В расцвете религиозной фантазии мир дерзает раскрыть сущность этих явлений, но философу не подобает торопиться с подобными метафизическими обобщениями. Тем не менее нам придется остановиться еще на одном пункте. Глубокая безнравственность проституции вполне соответствует тому факту, что она ограничивается исключительно человеком. У животных самка всецело подчинена целям размножения рода. Там мы не встретим бесплодной жен-ценности, Больше того. Есть много явлений в животном царстве, которые наводят нас на мысль о проституции самцов. Вспомним павлина, широко развевающего свой хвост, или возьмем факт свечения светляка. призывные крики певчих птиц, токующего глухаря. Но эта демонстрация вторичных половых признаков является только эксгибиционными актами самца. Подобные явления имеют место и среди грубых людей.

Некоторые мужчины не стесняются обнажать перед женщиной свои половые органы с целью склонить ее к половому акту. Все упомянутые факты следует толковать осторожно в том смысле, что нельзя предполагать наличности у животного обдуманного плана и рассчета на то психическое действие, которое эти акты могут вызвать в самке. Сущность их заключается в том, что они являются инстинктивным выражением собственной половой страсти, а не средством вызвать ее у самки, иными словами, это не что иное, как демонстрация полового возбуждения перед самкой. У эксгибинионирующих людей имеет место явление совершенно другого характера, здесь всегда играет роль представление о половой возбужденности женщины.

Итак, проституция есть явление, свойственное исключительно человеку. Животные и растения абсолютно аморальны. Они никакого отношения к антиморальному не имеют, а потому им знакомо только явление материнства. Таким образом в этом скрывается одна из глубочайших тайн сущности и происхождения человека. Тут пора внести поправку в найденные нами положения, поправку, которая мне кажется все более необходимой по мере дальнейшего углубления в природу разбираемого вопроса: проституция является такой же возможностью для всех женщин, как и физическое материнство. В ней, пожалуй, следует видеть нечто, свойственное каждой женщине, как бы ингредиент всякого животного материнства10. Наконец, она является чем-то соответствующим тем особым качествам женщины, благодаря которым мужчина представляет из себя нечто больше, чем животный самец. В связи с антиморальным элементом в мужской природе, к нему здесь присоединился новый факт, связанный с простым материнством животного. Этот факт ведет к самому глубокому различию, которое лежит между женщиной-человеком и самкой-животным. То исключительное значение для мужчины, которое могла бы приобрести женщина, как проститутка, послужит предметом нашего разговора в конце всего труда. Происхождение и основная причина проституции до сих пор еще остается и, пожалуй, останется навсегда глубокой загадкой.

В этом исследовании, которое сильно растянулось, но не исчерпало, даже не задело всех явлений, лежащих в сфере разбираемого вопроса, я меньше всего думал выставить проститутку в качестве идеала женщины, что весьма откровенно сделали некоторые новейшие, весьма талантливые писатели. Но я должен был лишить ореола, которым окружали мужчины девушку, одержанную мнимой холодностью и мнимым половым равнодушием, доказав, что именно это существо воплощает в себе все черты материнства и что девственность так же чужда такой девушке, как и проститутке. Более глубокий анализ также показал, что материнская любовь не может почитаться нравственной заслугой. Идея безгрешного зачатия, чистой девы Гете, Данте содержит в себе ту истину, что абсолютная мать в половом акте не видит самоцели, как исключительного средства для удовлетворения половой страсти. Только иллюзия могла признать ее на этом основании святой. Но с другой стороны для нас вполне понятно, почему материнству и проституции, как символам глубоких и могучих тайн, выпали на долю религиозные почести.

Итак, мы доказали всю неприемлемость того взгляда, который берет под свою защиту особый женский тип, будто бы свидетельствующий о наличности нравственном элемента у женщины. Теперь приступим к исследованию тех мотивов, которые всегда и вечно ведут мужчину к возвеличению сущности женщины.

Глава XI.

Эротика и эстетика

Аргументы, которыми неоднократно пользовались для обоснования высокой оценки женщины, за немногими исключениями подлежащими дальнейшему разбору, подвергнуты испытанию с точки зрения критической философии, которой не без основания придерживается наше исследование. Мы видели, что аргументы эти испытания не выдержали. Конечно, у нас очень мало основания надеяться, что полемика по этому вопросу будет протекать на суровой почве критической философии. Здесь вспоминается судьба Шопенгауэра, который был очень низкого мнения «о женщинах», но это отрицательное отношение к женщинам неизменно объясняли себе тем, что одна венецианская девушка, с которой он гулял, загляделась на физически более красивого Байрона, проезжавшего мимо них верхом. Словно худшее мнение о женщинах составляет себе тот мужчина, который больше всех пользуется у них успехом!

Вместо того, чтобы опровергать воззрения автора убедительными логическими доводами, вполне достаточно объявить его женоненавистником. Подобный метод борьбы действительно имеет много достоинств. Ненависть никогда не поднимается выше своего объекта, а потому говоря, что человек одержим ненавистью к тому объекту, о котором он высказывает свое суждение, мы тем самым ставим под сомнение искренность, чистоту и достоверность его взглядов. Правда, логической доказательности в подобном приеме мало, но она вполне возмещается гиперболическим характером обвинений, возводимых на него, и патетической защитой, с помощью которой мы охраняем себя от нападений с его стороны. Итак, мы видим, что подобный способ защиты всегда ведет к желательной цели: избавить человека от необходимости высказаться по существу дебатируемого вопроса. Он является наиболее совершенным и надежным оружием в руках огромного множества мужчин, которые упорно не желают вникнуть и понять истинную сущность женщины. Таких мужчин, которые в своих мыслях уделяли бы много места женщине и вместе с тем высоко ставили бы ее, совершенно нет. Есть среди мужчин или глубокие женоненавистники, или такие, которые никогда не думали особенно долго и глубоко о женщине.

В теоретическом споре, безусловно, недопустимо ссылаться на психологические мотивы, которыми руководствуется противник. Еще хуже, когда эта ссылка должна заменять собою доказательства. Я далек от мысли кого-либо поучать в теоретическом отношении, говоря, что t —поре о каком-нибудь предмете оба противника должны поставить над собою сверхличную идею истины и искать конечных результатов своего спора вне всякой зависимости от конкретных качеств их, как отдельных личностей. Если же одна сторона, придерживаясь строгой логической последовательности своих выводов, привела исследование к определенному, убедительному результату, а другая ограничилась одними только нападками на выводы противника, не доказывая со своей стороны ничего то, в известных случаях, одна сторона имеет полное право упрекнуть противника в непристойности его поведения, лишенного порядочности отношения к процессу строгого логического доказательства, и выложить перед ним все мотивы его настойчивого упрямства. Если бы он сознавал эти мотивы, то сам постарался бы их взвесить с тем, чтобы не стать в прямое противоречие с действительностью. Именно потому, что эти мотивы лежат вне сферы его сознания, он не мог объективно отнестись к самому себе. Поэтому мы в настоящий момент после длинного ряда логических и предметных рассуждении повернем острие анализа и рассмотрим, из каких чувств вытекает пафос феминиста, насколько побуждения его благородны и насколько они по своему существу сомнительны.

Все возражения, которые обыкновенно выставляют против женофоба, покоятся на известном эротическом отношении мужчины к женщине. Это отношение следует принципиально отличать от исключительно полового отношения у животных, от чисто полового отношения, которое по своему объему играет наиболее выдающуюся роль среди людей. Совершенно ошибочно думать, что сексуальность и эротика, половое влечение и любовь– вещи в основе своей совершенно тождественные, что вторая является лишь оправой, лишь утонченной, скрытой формой первого, хотя бы в этом клялись все медики, хотя бы это убеждение разделялось такими людьми, как Кант и Шопенгауэр. Прежде чем перейти к обоснованию этого различия, я хотел бы поговорить об упомянутых двух гениях. Мнение Канта не может быть решающим для нас уже потому, что он меньше кого-либо другом был знаком с чувством любви и полового влечения. Он был настолько мало эротичен, что даже не чувствовал потребности путешествовать. Он стоит слишком высоко, слишком чисты его побуждения в этом смысле, чтобы явиться для нас авторитетом в данном вопросе: единственной его возлюбленной, которой он себя вознаградил, была метафизика. Что касается Шопенгауэра, то он скорее понимал чувственную сексуальность, но не сущность высшей эротики. Это можно очень легко доказать. Лицо Шопенгауэра выражает мало доброты, но много жестокости. Нет сомнения, что он больше всех страдал от этой черты своей: людям, насквозь проникнутым чувством сострадания, не приходится создавать этику сострадания. наиболее сострадательными можно считать тех, которые больше всего осуждают себя за свое сострадание: Кант и Ницше. Но уже здесь следует обратить внимание на то, что только люди, сильно расположенные к состраданию, склонны к страшной эротике. Те люди, которые «ни в чем не принимают участия», неспособны к любви. Это не сатанинские натуры, напротив, они могут очень высоко стоять в нравственном отношении, но вместе с тем не обращать ни малейшего внимания на то, о чем думает, что происходит в душе их ближнего. Эти люди лишены вместе с тем и понимания сверхполового отношения к женщине. Так обстоит дело и с Шопенгауэром. Среди людей, страдавших сильным половым влечением, он представлял из себя крайность, но он вместе с тем никогда не любил. Этот факт дает нам ключ к разумению его знаменитой «Метафизики половой любви», в которой проводится очень односторонний взгляд, что бессознательной конечной целью всякой любви является «производство следующих поколений». Этот взгляд, как я надеюсь доказать, в корне своем ложен. Правда, в реальной действительности нет такой любви, которая была бы лишена чувственного элемента. Как бы высоко ни стоял человек, он все же вместе с тем является чувственным существом. Но решающим моментом, окончательно опровергающим противоположный взгляд, является то, что любовь, совершенно независимо от каких бы то ни было аскетических принципов, видит во всем имеющем какое-либо отношение к половому акту нечто враждебное себе, даже свое отрицание. Любовь и вожделение —это два состояния до того различные, противоположные, друг друга исключающие, что человеку кажется невозможной мысль о телесном единении с любимым существом в те моменты, когда он проникнут чувством истинной любви. Нет надежды без страха, но это ничего не меняет в том факте, что надежда и страх вещи диаметрально противоположные. Таково же отношение между половым влечением и любовью. Чем эротичнее человек, тем меньше гнетет его сексуальность, и наоборот. Если нет преклонения перед женщиной, лишенного страсти, то нельзя еще отождествлять эти оба состояния, которые, в крайнем случае, являются противоположными фазами, последовательно занимаемыми одаренным человеком. Человек лжет или, в лучшем случае, не знает, о чем говорит, когда утверждает, что он еще любит женщину, к которой питает страсть: настолько разнятся между собою любовь и половое влечение. Поэтому-то веет на нас каким-то лицемерием, когда человек говорит о любви в браке.

Тупому глазу, который как бы из намеренного цинизма продолжает настаивать на тождестве этих двух явлений, мы порекомендуем обратить внимание на следующее: половое притяжение прогрессирует соответственно усилению телесной близости. Любовь проявляется с особенной силой в отсутствии любимого существа. Ей нужна разлука, известная дистанция для того, чтобы сохранить свою жизненность и силу. Чего нельзя достигнуть никакими путешествиями по отдаленным странам, чего не в состоянии изгладить из нашей памяти никакое время-все что дает нам одно нечаянное, самое случайное телесное прикосновение к любимому существу: оно вызывает страсть и тут же убивает любовь. И для человека богато одаренном, дифференцированного, девушка, к которой он питает страсть, обладает совершенно другими качествами, чем та которую он только любит, но к которой не питает чувственного влечения. Он различает их по внешнему облику, по походке, по всему складу характера: это два совершенно различных существа.

Итак, «платоническая» любовь существует, несмотря на протесты профессоров психиатрии. Я скажу больше: существует только платоническая любовь. Все прочее, что обозначают именем любовь, есть просто свинство. Есть только одна любовь: любовь к Беатриче, преклонение перед Мадонной. Для полового акта есть только вавилонская блудница.

Если наша мысль верна, то следует дополнить кантовский перечень трансцендентальных идей. Чистая, возвышенная, бесстрастная любовь Платона и Бруно должна бы быть также названа трансцендентальной идеей, значение которой, как идеи, ничуть не умалялось бы благодаря полнейшему отсутствию ее в сфере опыта.

Такова проблема «Тангейзера». С одной стороны – Тангейзер, с другой – Вольфрам, здесь – Венера, там – Мария. Тот факт, что возлюбленные, воистину и навеки нашедшие себя, Тристан и Изольда, скорее идут на смерть, чем на брачное ложе, является абсолютным доказательством того, что в человеке существует нечто высшее, метафизическое, проявившееся хотя бы в мученичестве Джордано Бруно.

Кто же является предметом этой любви? Неужели изображенная нами женщина, которая лишена всех качеств, способных сообщить человеческому существу известную ценность? Неужели та женщина, которой чужда воля к своей собственной ценности? Вряд ли, предметом такой любви является божественно красивая, ангельски чистая женщина. Весь вопрос заключается в том, каким образом женщина приобретает эту красоту, эту девственность.

Очень много спорили о том, можно ли женский пол считать наиболее красивым. Многие даже восставали против одного определения его словом «прекрасный». Здесь уместно будет спросить, кто и в какой степени находит женщину красивой.

Известно, что женщина не тогда прекрасна, когда она совершенно обнажена. Правда, в произведениях искусства, в виде статуи или картины, голая женщина может быть прекрасной, однако никто не найдет прекрасной живую голую женщину уже на том основании, что половое влечение уничтожает всякую возможность бесстрастного наблюдения, этого единственного условия и основной предпосылки всякого истинно-го искания красоты. Но и помимо этого, голая живая женщина производит впечатление чего-то незаконченного, стремящегося к чему-то вне себя, что ни в коем случае не вяжется с идеей красоты. Женщина в целом менее прекрасна, чем в отдельных частях своих. Как целое, она вызывает в нас такое чувство, будто она чего-то ищет, а потому возбуждает в зрителе скорее чувство неудовольствия, чем удовольствия. Наиболее ярко выступает этот момент внутренней бесцельности, ищущей своей цели во вне, в женщине, стоящей прямо. Лежачее положение, естественно, смягчает несколько это впечатление. Художественное изображение женщины отлично поняло эту особенность. Оно рисует голую женщину и в вертикальном положении, и в виде человека, несущегося в воздухе но никогда не одну, а всегда в связи с какой-нибудь обстановкой, от которой она пытается прикрыть свою наготу рукой.

Но и в отдельных своих частях женщина не так прекрасна, даже когда она самым совершенным и безукоризненным образом воплощает в себе типические телесные черты своего пола. Теоретически в этом вопросе на первом плане стоят женские половые органы. Если справедливо мнение, что всякая любовь мужчины к женщине есть лишь пронзившее мозг влечение к детумесценции. Если, далее, приемлемо положение Шопенгауэра: «только мужчина, интеллект которого окутан туманом полового влечения, может найти красоту в низкорослом, узкоплечем, широкобедренном и коротконогом поле: в этом влечении единственно и кроется его красота», если, повторяем все это верно, то следовало бы ожидать, что именно половые органы женщины являются предметом особенного восхищения для мужчины, что он находит их прекраснее всего. В последнее время появилось несколько отвратительных крикунов, которые назойливо рекламируют красоту половых органов женщины. Правда, уже одной этой рекламой они в достаточной степени доказывают, что необходим упорный труд и настойчивая агитация для того, чтобы убедить людей в правильности их взгляда и в искренности их собственных речей. Но, оставив в стороне этих субъектов, мы со всей решительностью утверждаем, что ни один мужчина не находит женские половые органы красивыми. Он скорее видит в них нечто отвратительное. Даже наиболее низкие натуры среди мужчин, в которых эта часть тела вызывает неудержимую половую страсть, находят в них скорее нечто приятное, чем красивое. Таким образом, красота женщины ни в коем случае не является простым действием половом влечения, она представляет из себя нечто диаметрально противоположное ему. Мужчины, которые всецело находятся под гнетом своего полового влечения, ничуть не понимают женской красоты. Доказательством этому служит тот факт, что подобные мужчины совершенно неразборчивы. Их возбуждает первая встречная женщина с самыми неопределенными формами тела.

Оснований всех приведенных явлений, отвратительности женских половых органов и отсутствия общей красоты живого голого женском тела, следует искать в том, что все это в сильной степени оскорбляет чувство стыда мужчины. Каноническое плоскоумие наших дней видит в чувстве стыдливости результат того, что люди одеваются, и всякий протест против женской наготы оно рассматривает, как склонность к чему-то противоестественному, к разврату. Но человек, который всецело погряз в разврате, не восстает против наготы, так как она не возбуждает уже, как таковая, его внимания. Он только жаждет обладания, он не в состоянии больше любить. Истинная любовь так же стыдлива, как и истинное сострадание. Есть одно только бесстыдство: объяснение в любви, искренность которой стала будто бы непреложным фактом для человека именно в тот момент, когда он его произносит. Подобное бесстыдство есть объективный максимум бесстыдства, который вообще только мыслим. Это совершенно то же, как если бы кто-нибудь сказал женщине:

«Я вас страстно хочу». Первое является идеей бесстыдного поступка, второе – бесстыдной речи. Ни то, ни другое не осуществляется в действительности, ибо всякая истина стыдлива. Нет ни одного объяснения в любви, которое не заключило бы в себе какой-нибудь лжи. Но насколько глупы женщины, можно видеть из того, что они так охотно и легко верят всяким любовным признаниям.

Таким образом, в любви мужчины, которая обладает неизменной чертой стыдливости, лежит мерило всего того, что в женщине находят прекрасным и отвратительным. Положение несколько иначе, чем в логике, где истинное является мерилом человеческого мышления, а его творец – ценность истины. И в этике дело обстоит иначе: добро есть критерий всего должного, ценность добра заявляет притязание направлять человеческую волю к добру. Здесь же, в эстетике, любовь впервые создает красоту. Тут нет никакого внутреннего нормативного принуждения любить именно то, что красиво, и обратно: красивое не заявляет притязания непременно расположить в свою пользу человеческие сердца. (А потому и не существует сверхиндивидуального, единственно «правильного вкуса»). Всякая красота уже сама по себе есть проекция, эманация потребности в любви, поэтому красоту женщины нельзя отличать от любви мужчины в качестве предмета, на который эта любовь простирается: красота женщины есть то же самое, что и любовь мужчины, это один и тот же, а не два различных факта. Как безобразие есть выражение ненависти, так и красота – выражение любви. Тот же факт выражается в том, что как красота, так и любовь ничего общего с половым влечением не имеют, что они одинаково чужды чувственной страсти. Красота есть нечто недосягаемое, неприкосновенное, что не Допускает никакого смешения с чем-либо другим. Наблюдая на далеком расстоянии, мы видим ее как бы вблизи, и при каждом приближении она все удаляется от нас. Женщина, которая находилась уже в обладании мужчины, не может рассчитывать на преклонение перед ее красотой.

Это дает нам ответ и на вопрос: в чем заключается непорочность, нравственность женщины?

В качестве исходной точки мы возьмем несколько фактов, которые сопровождают начало всякой любви. Как уже было показано, чистота тела является в общем признаком нравственности и правдивости мужчины. По крайней мере, нечистоплотные люди едва ли обладают особенной душевной чистотой. И вот можно заметить, что люди, которые в общем мало заботятся о чистоте своего тела, в моменты исключительного нравственного подъема начинают усерднее и чаще мыться. И люди, в общем далеко нечистоплотные, в период своей любви вдруг ощущают в себе потребность в физической чистоте. Эти короткие периоды, пожалуй, единственные во всей их жизни, когда тело у них чисто, когда у них под рубашкой нет ни одного пятнышка. Перейдем к области духовных переживаний и там мы заметим, что у многих людей начало любви связано с порывами самоосуждения, самообвинения, самобичевания. Совершается нравственный перелом: возлюбленная излучает нас каким-то внутренним светом, даже когда мы с ней ни разу не говорили, когда мы ее только видели как-то вдали несколько раз. Нельзя признать, чтобы основания этого переворота скрывались где-нибудь в существе возлюбленной.

Слишком часто мы видим в ней просто девчонку, или она глупа, как корова, или распутная кокетка, и она уже во всяком случае лишена тех небесных неземных качеств, которыми наделяет ее любящий мужчина. Неужели допустимо, чтобы подобная конкретная личность являлась предметом любви мужчины? Не правильнее ли будет предположить, что она является исходным пунктом более возвышенного душевного движения?

Во всякой любви мужчина любит только себя. Но он любит себя не как субъективное существо, опутанное всякими слабостями и низостями, тяжеловесностью и мелочностью своей натуры. Он любит то, чем он хотел бы, чем он должен бы быть. Он любит свое интимнейшее, глубочайшее, умопостигаемое существо, свободное от гнета необходимости, от груд земного праха. В своих временно пространственных проявлениях это существо смешано с грязью чувственной ограниченности, оно не является чистым первозданным изображением своим. Как бы ни углубился человек в созерцание своего существа, он чувствует в себе тьму и грязь. Он не находит той белой незапятнанной чистоты, которую он так мучительно ищет в себе. И нет у нет более сильного, горячего, искреннего желания, чем желание оставаться всецело тем, что он есть. Но эту цель, к которой он так жадно стремится, он не находит в основах собственного существа, а потому переносится своей мыслью в окружающую среду для того, чтобы тем скорее достигнуть ее. Он проектирует свой идеал абсолютно ценного существа, которого не в состоянии выявить в себе самом, на другое человеческое существо, в этом и только в этом кроется значение того, что он любит это существо. Но к этому акту способен только тот человек, который в чем-нибудь провинился и чувствует за собою вину: поэтому ребенок еще не в состоянии любить. Любовь изображает высшую, недосягаемую цель всякой страсти в таком виде, будто она уже где-то претворилась в действительность. а не витает в образе абстрактной идеи. Она сосредоточивает эту цель в ее чистейшем и непорочнейшем виде на ближнем, выражая этим тот факт, что идеал любящего еще очень далек от осуществления. Вот почему любовь снова вызывает порыв к духовному очищению, будит в нас стремление к какой-то цели, которая насквозь проникнута высшим духовным содержанием, а потому не терпит телесного единения с возлюбленной в сфере пространственной близости. Вот почему любовь является высшим и могучим выражением воли к ценности. В ней, как ни в чем другом, раскрывается истинная сущность человека, неустойчивая между духом и телом, между чувственностью и нравственностью, свойственная как миру божественному, так и миру животному. Человек только тогда является во всех отношениях самим собой, когда он любит'. Этим объясняется, что многие люди, только когда они влюблены, начинают отличать собственное «я» от чужого «ты», которые, как было показано, являются не только грамматическими, но этическими соотносительными понятиями. Отсюда и важная роль, которую во всяком любовном отношении играют имена влюбленных. Отсюда становится понятным и тот факт, почему многие люди только в любви приходят к познанию собственного существования и до того времени никак не могут проникнуться мыслью о том, что они обладают душою. Вот отчего любящий ни за какую цену не позволит себе осквернить возлюбленную своею близостью, а будет смотреть на нее издали для того, чтобы убедиться в действительности ее, т. е. своего существования. Таким образом непреклонный эмпирист благодаря любви превращается в мечтательного мистика, примером чему может служить отец позитивизма Огюст Конт, который перетерпел роковой переворот своего мышления после того, как познакомился с Клотильдой де Во. Не только для художника, но вообще для человека, психологически существует одно: amo, ergo sum.

Итак, любовь является феноменом проекции, подобно ненависти, но не феноменом равенства, как дружба. Основной предпосылкой последней является равноценность обоих индивидуумов. Любовь же всегда есть установление неравенства, неравноценности. Любить значит приписать какому-нибудь человеку или сделать его носителем всех тех ценностей, которыми хотел бы обладать сам любящий. Чувственным отражением этого высшего совершенства является красота. И для нас неудивительно, что человек любящий способен сильно удивляться, даже ужасаться, когда узнает, что какая-нибудь красивая женщина совершенно лишена всяких основ нравственности. Всю вину этой низости, по его мнению, следует приписать исключительно природе, которая вселила «столько порочности» в «столь красивое тело». Для него непонятно что он находит женщину красивой только потому, что ее еще любит, в противном случае, его не трогало бы полнейшее несоответствие внешности с ее внутренним духовным содержанием. Уличная проститутка не может нам казаться красивой потому, что она заведомо неспособна служить для нас проекцией ценности. Самое большее, что она в состоянии сделать, это удовлетворить вкус человека, весьма низко стоящего в моральном отношении. Она может быть возлюбленной человека безнравственного, сутенера. В этом пункте раскрывается перед нами отношение, прямо противоположное моральному, ибо женщина совершенно индифферентна ко всему этическому, она только аморальна. Безнравственный преступник, которого все ненавидят, или черт, который вызывает отвращение во всех людях, оба они ни в коем случае не могут служить основой акта перенесения ценности. Женщина нам дает эту основу. Так как она существо безразличное, она не творит добра, но и не грешит, и в ней ничто решительно не противится желанию человека сосредоточить свой идеал на ее личности. Красота женщины является лишь олицетворением нравственности, – но нравственность эта принадлежит мужчине, который перенес ее на женщину в высшем ее напряжении и завершении.

Всякая красота неизменно вызывает в нас попытку воплотить в ней высшую ценность» а потому все красивое рождает в нас чувство удовлетворения по поводу чего-то найденного, чувство, перед которым умолкают страсти и эгоистические интересы. Всевозможные формы, которые человек находит красивыми, представляют собою не что иное, как число попыток воплотить самое высокое с помощью эстетической функции, которая стремится все нравственное и умозрительное облечь в образы. Красота есть символ совершенства. Поэтому красота неприкосновенна, она статична, а не динамична, и всякая перемена в отношениях к ней уничтожает ее, уничтожает самое понятие ее. Любовь к собственной ценности, стремление к совершенству – вот что творит красоту в материальном мире. Так рождается красота природы, красота, которой не знает преступник, ибо этика впервые создает природу. Этим объясняется, что природа всюду и всегда, от самых значительных и до самых мелких своих проявлений, производит впечатление чего-то законченного. Таким образом, закон природы есть чувственный символ закона нравственности, как и красота природы – чувственное отражение благородства души, как и логика есть осуществленная этика. Как любовь мужчины создает совершенно новую женщину вместо реально су шествующей, так и искусство, эротика, направленная на целый мир творит из мирового хаоса полноту реальных форм. Нет красоты природы без определенной формы, определенного закона, как и нет искусства без формы, нет красоты искусства, которая не подчинялась бы определенным правилам. Ибо красота природы воплощается в красоте искусства, как закон природы в законе нравственности, как целесообразность природы в той гармонии, прообраз которой безгранично властвует в душе человека. Природа, которую художник называет своим вечным учителем, есть созданная им самим норма его творчества – не в концентрации логических понятий, а в созерцательной бесконечности. Для иллюстрации приведем математику. Она является реализованной музыкой (не наоборот), она есть точное отражение музыки, перенесенной из царства свободы в царство необходимости, а потому императивом для всех музыкантов является математика. Искусство создает природу, но не природа творит искусство.

После этих замечаний, которые представляют собою продолжение и дальнейшее развитие взглядов Канта и Шеллинга, (а также находившегося под их влиянием Шиллера) на искусство, я вернусь к основной теме этой главы. В интересах подлежащего разбора этой темы следует считать доказанным, что вера в нравственность женщины «интроекция» души мужчины в женщину и красивая внешность ее представляют собою один и тот же факт, что последняя является чувственным выражением первой. Нам представляется вполне понятным, когда говорят о «прекрасной душе» в моральном смысле, или когда этику подчиняют эстетике, как сделали это Шэфтебери и Гербарт, а за ними и многие другие, но следует заметить, что подобные положения являются полнейшим извращением истинного отношения. Не следует забывать, что красота является материальным воплощением и осуществлением нравственности, что всякая эстетика есть создание этики. Каждая отдельная, ограниченная временем попытка подобного воплощения уже по самой природе своей должна быть иллюзорной, ибо она дает только ложное изображение достигнутого совершенства. Вот почему всякая единичная красота преходяща, и всякая любовь к женщине терпит крушение, когда женщина состарится. Идея красоты есть идея природы, она вечна, непреходяща, хотя бы все единично красивое, все естественное и не обладало вечностью.

Только иллюзия может в ограниченном, конкретном узреть бесконечность, только заблуждение может видеть в любимой женщине символ совершенства. Чтобы пересоздать основы полового влечения к женщине, необходимо сильно остерегаться, чтобы любовь к красоте не ограничивалась одной только женщиной. Если всякая любовь к отдельным лицам основана на указанном смешении, то не может быть никакой другой любви, кроме несчастной. Но любовь цепко ухватилась за это заблуждение. Она является наиболее героической попыткой утвердить ценность там, где никаких ценностей не существует. Любовь к ценности бесконечного, т.е. любовь к абсолютизму, к Богу, даже в форме любви к бесконечной, чувственно-созерцаемой красоте природы, как целого (пантеизм) – вот она, эта трансцендентальная идея любви, eсли такая вообще существует. Любовь же к отдельной вещи, как и к женщине, есть уже отпадение от идеи. Она есть вина.

Мотивы, в силу которых человек берет на себя эту вину, были показаны раньше. Всякая ненависть есть проекция низости нашей натуры на ближнего с тем, чтобы эта низость выступала перед нами в еще более ужасающей форме. Человек создал черта для того, чтобы где-нибудь вне себя узреть все собственные дурные наклонности. Таким путем человек проникается гордостью и силой борца со злом. Совершенно ту же цель преследует и любовь: она облегчает человеку борьбу за то совершенство, то добро, которое он бессилен еще охватить в себе самом, как идею. И ненависть, и любовь поэтому ни что иное, как трусость. Человек, который одержим сильной ненавистью, воображает себя невинной чистотой, которой грозит опасность со стороны другого человека. Он правильнее поступил бы, если бы сознался, что необходимо искоренить зло из его собственной души, что оно гнездится нигде в другом месте, как только в его собственном сердце. Мы создаем черта для того, чтобы запустить в него чернильницей, только тогда мы вполне удовлетворены. Вот почему вера в черта безнравственна: мы пользуемся его преступным образом в качестве момента, облегчающего нам борьбу и сваливающего вину на другое существо, идею собственной ценности сообщаем другому лицу. которое кажется нам для этого наиболее подходящим: сатана безобразен, возлюбленная – прекрасна. Этим противопоставлением, распределением добра и зла между двух лиц мы легче воспламеняемся в пользу моральных ценностей. Если любовь к единичным вещам, в противовес любви к идее, есть нравственная слабость, то она должна проявляться во всех без исключения чувствах любящего.

Никто не совершает преступления, которого он не познал бы путем особого чувства вины. Не даром любовь является наиболее стыдливым из всех чувств: у нее гораздо больше оснований стыдиться, чем у чувства сострадания. Человек, которому я сочувствую, приобретает от меня что-то. В самом акте сострадания я уделяю ему часть своего воображаемого или действительного богатства. Помощь есть лишь олицетворение того, что уже заключалось в самом сострадании. Совершенно иначе обстоит дело с человеком, которого я люблю. От него я хочу получить что-то. Я хочу, по крайней мере, чтобы он не вторгался в мою любовь к нему своими отвратительными манерами или пошлыми чертами. Ибо с помощью любви я хочу, наконец, где-нибудь найти себя вместо того, чтобы продолжить свои искания и умереть. От своего ближнего я не требую ничего иного, кроме самого себя, хочу от него – себя.

Страдание стыдливо, так как оно ставит другого человека ниже меня, оно унижает его. Любовь стыдлива, так как я ставлю себя ниже другого человека. В любви исчезает гордость человека – вот отчего она стыдится. Так родственны между собою сострадание и любовь. Отсюда понятно, что любовь доступна только тому человеку, которому доступно сострадание. И тем не менее они друг друга исключают: нельзя любить, жалея, нельзя жалеть, любя. В сострадании я – даритель, в любви я – нищий. В любви лежит самая позорная из всех просьб, так как она молит о наибольшем, о наивысшем. Поэтому она так быстро превращается в самую дикую, в самую мстительную гордость, когда предмет любви нечаянно или нарочно доводит до ее сознания, о чем она собственно просила.

Всякая эротика полна сознания любви. В ревности проявляется вся шаткость той почвы, на которой зиждется любовь. Ревность есть обратная сторона любви. Она показывает, насколько безнравственна любовь. В ревности воздвигается власть, господствующая над свободной волей ближнего. Она вполне понятна с точки зрения развитой теории: ведь с помощью любви истинное «я» любящего всецело сосредоточивается в лице его возлюбленной, а человек всегда и всюду чувствует (кстати, в силу очень понятного, но тем не менее ошибочного заключения) за собою право на свое «я». Однако следует признать, что она тут же выдает себя. Мы видим, что она полна страха, а страх, как и родственное ему чувство стыда, всегда простирается на определенную вину, совершенную нами в прошлом. Вот когда мы убеждаемся, что в любви хотят достичь того, чего не следует добиваться на этом пути.

Вина, которую человек совершает в любви, есть желание освободиться от того сознания вины, которое я называл раньше предпосылкой и условием всякой любви. Вместо того, чтобы взять на себя свою вину и постараться в дальнейшем искупить ее, человек стремится в любви освободиться и забыть ее. Это стремление сделаться счастливым. Вместо того, чтобы самодеятельно осуществлять в себе совершенство, любовь раскрывает перед нами уже осуществленную идею, превращает чудо в действительность; правда, эта идея осуществляется в другом человеке, поэтому любовь есть самая тонкая хитрость, но она дает нам освобождение от собственных пороков, освобождение, которое можно достичь так легко, без всякой борьбы. Таким образом объясняется теснейшая связь, которая существует между любовью и потребностью в искуплении (Данте, Гете, Вагнер, Ибсен). Всякая любовь есть только жажда искупления, а жажда искупления – безнравственна (см. конец VII главы). Любовь ставит себя в положение полнейшей независимости от времени и причинности. Без собственного содействия она хочет внезапно и непосредственно достигнуть чистоты. Поэтому она сама в себе заключает невозможность, так как она чудо внешнее, а не внутреннее. Она никогда не в состоянии будет достигнуть своей цели, и меньше всего у тех людей, вторые в особенно сильной степени расположены к ней. Она является наиболее опасным самообманом потому, что производит впечатление будто она сильнее всех толкает нас на путь борьбы за добро. Она может произвести облагораживающее влияние на людей средних, человек же обладающий более тонкой и чуткой совестью, будет всячески противиться неотразимому действию ее чар.

Человек любящий ищет в любимом существе свою собственную душу. В этих пределах любовь свободна и не подлежит действию тех законов полового притяжения, которые мы выставили в первой части этого труда. Там, где психическая жизнь женщины обладает такими достоинствами, которые легко поддаются идеализации, любовь находится под неотразимым и настойчивым влиянием ее в сторону усиления этого чувства, даже при незначительных физических достоинствах и при весьма слабо развитом половом дополнении. Но нет никакой возможности расцвести этому чувству любви там, где упомянутая «интроекция» стоит в самом непримиримом противоречии с действительностью. И несмотря на всю их противоположность, все же сексуальность и эротика кроют в себе нечто аналогичное. Сексуальность пользуется женщиной, как средством удовлетворения своей страсти и произведения на свет телесного ребенка. Эротика же рассматривает женщину, как средство для достижения ценности, и духовного ребенка, продуктивности. Бесконечно глубокий, хотя, по-видимому, мало понятый смысл кроется в словах платоновской Диотимы, что любовь относится не к прекрасному, а к созиданию, к зачатию в прекрасном, к бессмертию в духовном, как низменное половое влечение относится к продолжению человеческого рода. В ребенке, как телесном, так и духовном, отец жаждет только найти себя: конкретное осуществление своего «я», которое составляет сущность любви, есть ребенок. Поэтому художник так часто обращается к женщине, когда хочет создать произведение искусства. «Когда человек не без зависти смотрит на Гомера, Гезиода и других выдающихся поэтов, на те великие создания, которые они оставили после себя и которые доставили им неувядаемую славу и бессмертную память среди людей, тогда всякий кается, что он предпочел бы иметь таких детей… Вы преклоняетесь перед Солоном, так как он создал законы, вы преклоняетесь перед многими другими греками и варварами, которые создали много прекрасных творений и проявили многообразную добродетель. Ради их детей вы создали им священные капища, а ради создания человеческих детей – ничего и никому не создали».

Это не одна только формальная аналогия или случайное словесное совпадение, когда мы говорим о духовной плодовитости, духовном зарождении и продуктивности или, следуя за Платоном, о духовных детях в более глубоком смысле. Как телесная сексуальность является попыткой органического существа дать своему образу, своим формам длительное существование, так и каждая любовь в основе своей есть стремление окончательно реализовать нашу душевную форму, нашу индивидуальность. Здесь находится тот мост, который связывает волю к собственному увековечению (так можно было бы назвать то, что есть общего у сексуальности и эротики) с ребенком. Половое влечение и любовь – оба они являются попытками реализовать свое «я». Первое хочет увековечить индивидуум путем телесного изображения, вторая– увековечить индивидуальность в ее духовном идеальном подобии. Только гениальный человек знает абсолютно бесчувственную любовь. Только он стремится создать вневременных детей, в которых получает выражение его глубочайшая духовная сущность.

Эту параллель можно проследить еще дальше. Многие, вслед за Новалисом, неоднократно повторяли, что половое влечение содержит в себе нечто родственное жестокости. Эта «ассоциация» имеет глубокое основание. Все, что рождено от женщины, должно непременно умереть. Перед ранней, преждевременной смертью в каждом существе вспыхивает сильнейшее половое влечение – это потребность оставить по себе какое-нибудь создание. Таким образом, половой акт не с одной только психологической, но также этической и натурфилософской точки зрения кроет в себе глубочайшее родство с убийством: он отрицает женщину, он отрицает также мужчину. В идеальном случае он лишает их обоих сознания с тем, чтобы дать жизнь ребенку. Для этического мировоззрения вполне понятно, что всякое создание, возникшее таким путем, должно непременно погибнуть. Но для высшей эротики, как и для низшей сексуальности, женщина не является самоцелью, а только средством дать возможно полное и чистое отражение «я» любящего человека. Произведения художника представляют собою не что иное, как его неизменное «я» на различных этапах его жизненного пути, «я», которое он большей частью приписывает той или иной женщине, хотя бы эта женщина являлась плодом его богатой фантазии.

Реальная психология возлюбленной женщины при этом всегда исключается: в тот момент, когда мужчина любит женщину, он не может проникнуть взором в ее духовную сущность. В любви обыкновенно не становятся к женщине в отношения взаимопонимания, которые являются единственно нравственными отношениями между людьми. Нельзя любить человека, которого вполне знаешь, так как тогда вместе с тем Узнаешь и о всех несовершенствах, которые ему присущи, как человеку, любовь же простирается только на совершенство. Любовь к женщине возможна только тогда, когда ее мало смущают действительные качества, истинные желания и интересы, которые исключительно занимают данную женщину и которые окончательно противятся сосредоточению высших ценностей в ее личности. Любовь предполагает безграничный произвол в подмене психической реальности любимого существа совершенно иной реальностью. Попытка найти в женщине свою собственную сущность вместо того, чтобы видеть в женщине только женщину, необходимо предполагает пренебрежение ее эмпирической личностью. Эта попытка, таким образом, исполнена жестокости по отношению к женщине. В этом именно заключается корень эгоизма всякой любви, всякой ревности, эгоизма, который видит в женщине только несамостоятельный, зависимый предмет обладания, но который не обращает внимания на ее внутреннюю духовную жизнь.

На этом кончается параллель между жестокостью эротики и жестокостью сексуальности. Любовь есть убийство. Половое влечение отрицает тело и душу женщины, эротика – опять-таки отрицает душу. Совершенно низменная сексуальность видит в женщине или аппарат для онанирования, или родильную машину. По отношению к женщине нельзя совершить более гнусного поступка, как обвинить ее в бесплодии. Если же какой-нибудь кодекс признает бесплодие женщины легальным поводом к разводу, то уж, вероятно, более мерзкого пункта в нем найти нельзя. Высшая эротика беспощадно требует от женщины, чтобы она удовлетворяла потребности мужчины в обожании, чтобы она дала себя любить самым беспрепятственным образом, ибо мужчина хочет видеть в ней идеал свой осуществленным, он хочет вместе с ней создать духовное дитя. Таким образом любовь антилогична, так как она пренебрегает объективной истиной о женщине и совершенно отрешается от ее действительной созданности. Любовь, кроме того, жаждет иллюзии мысли и настойчиво добивается обмана разума. Больше того. Она антиэтична по отношению к женщине, так как она насильно хочет навязать ей притворство и обман, полнейшее совпадение ее желаний с желаниями другого, чуждого ей человека.

Эротика пользуется женщиной в качестве средства умерить и сократить борьбу сил, она требует от женщины только спустить ту ветвь, по которой мужчине легче будет взойти на высоту полного искупления.

Я далек от мысли отрицать героическое величие, которое содержит в себе высшая эротика, культ Мадонны. Как я могу закрывать глаза на величайшее явление, которое озарено именем Данте! В жизни этого величайшего почитателя Мадонны лежит такая безграничная, безмерная уступка ценности женщине, что один только дионисовский размах, с которым он отказался от своей ценности в пользу женщины, вопреки ее истинной сущности, производит впечатление чего-то грандиозного. Сколько самоотречения лежит в этом стремлении воплотить цель всех своих томлений в одном существе, ограниченном земной жизнью, и к тому же в девушке, которую художник еще девятилетним мальчиком видел всего один раз и которая, пожалуй, впоследствии превратилась в Ксантиппу или просто в жирную гусыню! В этом лежит такой явный акт проекции ценностей, выходящих за пределы временно-ограниченного индивидуума, на женщину, которая сама по себе лишена всякой ценности, что нелегко также говорить против него. Но значение всякой,. даже самой утонченной эротики сводится к безнравственности троякого рода: во-первых, непримиримый эгоизм по отношению к эмпирической личности женщины, которая представляет из себя средство личного подъема, а потому лишена самостоятельной жизни; во-вторых, нарушение обязанностей по отношению к самому себе, бегство от себя, бегство ценности в чуждую ей страну, жажда искупления, а потому трусость, слабость, отсутствие достоинства, какое-то отсутствие героизма; наконец, в-третьих, боязнь истины, которая не мирится с любовью, хлестко бьет ее по лицу, которой боится любовь, так как она стоит на самом пути к искуплению.

Безнравственность последнего рода окончательно не дает возможности выяснить истинную сущность женщины. Она обходит женщину, так что мы никогда не в состоянии будем придти к тому заключению, что женщина сама по себе лишена всякой ценности. Мадонна – создание мужчины. Нет ничего, что ей соответствовало бы в действительности. Культ Мадонны нельзя признать нравственным, так как он закрывает глаза на действительность, так как любящий обманывает им самого себя. Культ Мадонны, о котором я говорю, этот культ великого художника является во всех отношениях пересозданием женщины, которое возможно только тогда, когда мы окончательно отрешимся от эмпирической реальности женщин. Интроекция совершается соответственно красоте тела и потому она не может осуществить свою цель на женщине, которая резко противоречит символу красоты.

Цель такого пересоздания женщины или потребность, в которой берет свое начало любовь, мы уже в достаточной степени выяснили. Эта потребность является основной причиной того, что люди тщательно закрывают уши, когда им говорят что-нибудь не в пользу женщины. Люди охотно клянутся в женской «стыдливости», восхищаются ее «состраданием», они склонны признать отменно нравственное явление в том, что девица потупляет взоры. Но они никогда вместе с этой ложью не откажутся от возможности обращаться с женщиной, как средством для целей их собственных высших подъемов, они никогда не закроют этого пути к своему искуплению.

В этом уже заключается ответ на поставленный нами в начале этой главы вопрос, каковы те мотивы, в силу которых люди так сильно уверовали в женскую добродетель. Мужчина не хочет отказаться от того, чтобы превратить женщину в сосуд для его собственном совершенства, чтобы видеть в ней эту идею вполне реализованной, ибо ему тогда легче будет с помощью женщины, вознесенной до степени носительницы высших ценностей, реализовать свое духовное дитя, свое лучшее «я». Недаром состояние влюбленного носит в себе все черты сходства с состоянием творца. Им обоим свойственно исключительное благоволение ко всему, что живет, им чуждо понимание всех мелких конкретных ценностей, а потому они кажутся столь странными и смешными какому-нибудь филистеру, вся реальность которого исчерпывается именно этими мелочами материальной жизни.

Великий эротик – гений, и всякий гений в основе своей эротичен даже в том случае, когда его любовь к ценности, т.е. к вечности, к мировому целому не сосредоточилась в телесной оболочке какой-нибудь женщины. Отношение нашего «я» к миру, отношение субъекта к объекту уже является в некоторой степени повторением, в более высокой и широкой сфере, отношения мужчины к женщине, или, вернее, последний есть частный случай первого. Подобно тому, как комплекс ощущений превращается в объект, но при содействии субъекта и из последнего точно так же женщина опыта, как реальное существо, уничтожается женщиной эротики. Жажда познания есть мечтательная любовь к вещам, в которых человек всегда и вечно находит только самого себя. Совершенно то же и с любовью. Человек любящий впервые создает предмет своей любви, в тесном смысле слова, и открывает в нем всегда свою собственную глубочайшую сущность. Так превращается любовь в параболу для любящего: она стоит в фокусе параболы, сопряженном с бесконечностью…

Спрашивается, кому знакома подобная любовь: известно ли только мужчине сверхполовое отношение, или женщина также способна к высшей любви. Попытаемся как-нибудь в сфере опыта найти ответ на этот вопрос, независимо от всех найденных положений и даже вне их влияния. Опыт же самым недвусмысленным образом показывает, что Ж (оставим в стороне одно кажущееся исключение) только сексуальна. Женщины хотят или полового акта, или ребенка (во всяком случае, они хотят выйти замуж). «Любовная лирика» современных женщин не только лишена всякой эротики, но она в высшей степени чувственна. Всего только короткое время прошло с тех пор, как женщины решили выступать с подобными произведениями, но они уже успели в этой сфере проявить такую смелость, на которую еще не дерзал ни один мужнина до них. Их произведения вполне могут удовлетворить самым алчным ожиданиям, таким, например, которые будят в нас «чтения для холостяков». Здесь и намека нет на целомудренное, чистое влечение, которое любящий человек так боится осквернить своей собственной близостью, Здесь речь идет о буйном оргазме и диком сладострастии, а потому эта литература, по-видимому, могла бы лучше всего показать, что природа женщины сексуальна, но не эротична. Только любовь создает красоту. Имеют ли женщины какое-нибудь отношение к красоте? Выражение столь употребительное среди женщин: «ах, к чему мужчине быть красивым?» – не фраза. Если женщина просит у мужчины совета, какие цвета лучше идут к ее платью, то это не лесть, которая рассчитана на его тщеславие. Она сама не в состоянии подобрать цвета, чтобы они производили впечатление чего-то красивого, эстетического. Там, где недостаточен простой вкус, а необходимо тонкое чувство, женщина не может обойтись без помощи мужчины, даже в вопросах своего туалета. Будь у женщины какое-нибудь чувство красоты, обладай она в глубине своего внутреннего духовного мира изначальным мерилом красоты, она бы не требовала от мужчины вечных уверений ее в том, что она прекрасна.

Женщины не видят ничего прекрасного также и в мужчине, и чем больше они носятся с этим словом, тем сильнее обнаруживают, как далеко от них идея красоты. Самым надежным масштабом стыдливости человека является то, насколько он часто произносит слово «прекрасный» – это объяснение в любви всей природе. Если бы женщины действительно обладали жаждой красоты, то они меньше говорили бы о ней. Но они не обладают никакой потребностью в красоте, да и не могут ею обладать, так как считают красивым все то, что признано таковым общественным мнением. Нельзя считать красивым то, что нравится. Нам очень часто приходится слышать подобное определение, хотя оно глубоко ложно и противоречит смыслу самого слова. То, что нравится, мило, красиво же то, что единичное лицо любит. Миловидность есть черта всеобщая, красота индивидуальная. Поэтому истинно эстетическая оценка стыдлива, рождена тоской, а тоска – несовершенством и бессилием одиночества. Эрос, сын Пороса и Пении, есть отпрыск, родившийся из соединения богатства и бедности. Для того, чтобы найти что-нибудь прекрасным, для этого, как и для объективности любви, необходима определенная индивидуальность, не одна только индивидуация. Быть просто милым значит превратиться в монету, очень ходкую в общественном кругу. Красоту любят, а миловидность – это то, во что люди обыкновенно влюбляются. Любовь всегда рвется наружу, она трансцендентна, так как она вытекает из неудовлетворенного субъекта, вечно прикованного к субъективности своего духовного мира. Кто думает найти подобную неудовлетворенность у женщины, тот скверно понимает и различает вещи. В лучшем случае, Ж влюблена, М же любит. Глупы и ложны ламентации тех женщин, которые утверждают, что женщина способнее к истинной любви, чем мужчина: совершенно напротив —она абсолютно неспособна к ней. Состояние влюбленности, а в особенности влюбленность женщины, представляет собою вид замкнутого круга, но она мало похожа на ту параболу, которую образует собою любовь.

Если мужчина производит на женщину известное влияние своею индивидуальностью, то причиной этого является не его красота. Красоту, носителем которой является также мужчина, в состоянии понять только мужчина: не удивительно ли, что понятие красоты, будь то мужская или женская красота, впервые создано мужчиной.

Может быть, когда метафизическим, вневременным актом был создан человек, мужчина присвоил себе одному все божественное – душу, но по каким мотивам это совершилось, мы, конечно, представить себе не можем. Преступление, которое он, таким образом, совершил против женщины, он искупает теперь муками любви. Путем любви он хочет ей вернуть, подарить ту душу, которую отнял у нее. Он делает это, так как сознает всю тяжесть своей вины. И действительно, он ощущает сильнейшим образом сознание какой-то вины особенно перед той женщиной, которую любит. Безнадежность этой попытки вернуть ей душу тем, чтобы искупить свою вину, может объяснить нам, отчего отсутствует счастливая любовь. Таким образом, этот миф явился бы очень удачной темой для драматической мистерии. Но он далеко заходит за пределы научного или научно-философского исследования.

Чего женщина не хочет, мы уже выяснили. Теперь мы посмотрим, в чем заключается ее глубочайшее стремление и насколько оно противоположно стремлению мужчины.

Глава XII.

Сущность женщины и ее смысл во вселенной

Erst Mann und Weib zusammen machen den Menschen aus.

Kant

Все глубже и глубже уходил наш анализ в оценках женщины, шаг за шагом мы должны были отказать ей во всем возвышенном, благородном, величественном и прекрасном. Наше исследование теперь предпринимает самым крайний, самый решительный шаг в этом направлении, а потому я, во избежание возможных недоразумений, хочу теперь же обратить внимание на одно обстоятельство, к которому я еще впоследствии вернусь: ничто мне не чуждо в такой степени, как желание оправдать азиатскую точку зрения в исследовании сущности женщины. Кто внимательно следил за моим словами, когда я говорил о той несправедливости, которую терпит на себе женщина, благодаря всевозможным проявлением сексуальности и даже эротики, тот отлично поймет, что эта книга не имеет своей целью петь хвалу гарему. Такая проблематическая по отношению к женщине кара совершенно обезличила бы великую суровость нашего приговора. Ведь можно требовать равноправия для женщин и мужчин и без веры в моральное и интеллектуальное равенство их. Можно без риска навлечь на себя подозрения в непоследовательности, отбросить все варварское в отношениях к женскому полу и вместе с тем признавать непроходимую космическую противоположность между сущностью мужчины и женщины. Нет ни одного мужчины, в котором не жило бы нечто сверхчувственное, который совершенно был бы лишен доброты, но нет и ни одной женщины, к которой мы могли бы применить сказанные только что слова. Мужчина, представляющий собою олицетворение низости, стоит бесконечно выше наиболее возвышенной из женщин. Он настолько возвышается над ней, что невозможно здесь говорить о каком-нибудь сравнении или сопоставлении, и тем не менее, никто не имеет права притеснять или угнетать женщину, даже низко стоящую. Требование равенства перед законом вполне справедливо, но это нисколько не повлияет на глубокого, тонкого знатока человеческой души: он останется при прежнем убеждении своем, что между обоими полами существует Диаметральнейшая противоположность. Насколько поверхностны в своих психологических исследованиях материалисты, эмпиристы и позитивисты (не говоря уже о глубоком, проникновенном взгляде социалистических теоретиков), видно из того, что и из их среды мы неоднократно слышали и теперь еще слышим голоса в пользу изначально прирожденного психологического равенства между мужчиной и женщиной.