Но уже у животных эта наличность обоих полов в одном организме представляет скорее совмещение в индивидууме мужских и женских зародышных желез, чем уравновешенное существование обоих полов скорее наличность обеих крайностей, чем их нейтральное положение между конечными половыми точками. Однако, о человеке с психологической точки зрения приходится вполне определенно установить, что он во всякий данный момент необходимо должен быть или мужчиной или женщиной. С этими вполне согласуется то явление, что всякий, просто считающий себя лицом женского или мужского пола, видит свое дополнение или просто в «мужчине», или просто в «женщине»'.

Однополый характер человека лучше всего подтверждается следующим фактом, теоретическое значение которого вряд ли можно переоценить: в сношениях двух гомосексуальных людей тот, кто берет на себя психическую и физическую роль мужчины, обязательно в случае долгой связи сохраняет свое мужское имя или принимает его, тогда как другой, играющий роль женщины, или оставляет свое женское имя, или дает себе его, а еще чаще, довольно характерно, получает его от других. Поэтому, в половых сношениях двух лесбиянок или двух гомосексуалистов, одно лицо всегда выполняет функции мужчины, другое – всегда женщины. Отношение М и Ж обнаруживается здесь в решающем случае, как что-то фундаментальное, как нечто, чего нельзя обойти.

Несмотря на все половые промежуточные формы, человек в конце концов все-таки одно из двух: или мужчина, или женщина. В этой древней эмпирической двойственности заключается (не только анатомически и не только для каждого конкретного случая в закономерном и точном согласовании с морфологическим состоянием) глубокая истина и пренебрегать ею нельзя безнаказанно.

Этим, по-видимому, сделан шаг громадной важности, и благодетельной, и роковой для всего дальнейшего. Мое мировоззрение устанавливает уже известное бытие. Исследовать значение этого бытия и есть задача всего последующего изложения. Но так как с этим проблематическим бытием непосредственно связана основная трудность характерологии, то прежде чем приступить с наивной храбростью к работе, нужно хоть немного ориентироваться в этой щекотливой проблеме, о порог которой может запнуться всякая решимость.

Всякому характерологическому исследованию приходится бороться с огромными, благодаря сложности материала, препятствиями. Часто бывает, что дорога, как будто уже проложенная в лесной чаще, снова теряется в дикой заросли, и нить совершенно путается в бесконечном клубке. Самое худшее то, что относительно метода систематического изложения уже добытого материала, относительно принципиального толкование успешных начал исследования – вновь подымаются серьезные сомнения, главным образом, в правильности принципа установления типов. Например, в вопросе половых противоположностей оказалось приемлемым только род полярности обеих крайностей и бесконечного ряда ступеней между ним. Нечто подобное полярности, по-видимому, можно применить и к большинству остальных характерологических явлений, о которых я буду говорить впоследствии. (Такое толкование предугадывал еще пифагорец Алкемеон из Кротона); в этой области натурофилософия Шеллинга, быть может, переживет еще иное удовлетворение, чем то возрождение, которое думал дать ей один физик и химик наших дней.

Но основательна ли надежда исчерпать индивидуум прочной установкой его положения в определенном пункте линии, соединяющей две крайности, даже бесконечным нагромождением числа таких линий, создав систему координат для бесконечно многих измерений? Ожидая совершенного описания человеческого индивидуума в форме какого-то рецепта, не подойдем ли мы снова к определенной конкретной области, догматическому скептицизму, махо – юмовского анализа человеческого « Я» Не ведет ли нас род вейсмановской Determinanten– Atomistik к мозаической психогномике, после того как мы отошли от «мозаичнои психологии»?

Снова стоим мы перед старой и вечно новой проблемой: есть ли в человеке единое простое бытие, и как оно относится к безусловно существующему в нем многообразию? Есть ли душа? Каково отношение ее к душевным явлениям? Понятно теперь, почему до сих пор не существовало никакой характерологии. Объект этой науки, характер, сам по себе проблематичен. Проблема всякой метафизики и теории познания, высший принципиальный вопрос психологии, составляет также и проблему характерологии, проблему «до всякой характерологии рассматриваемую, как научную систему». По крайней мере, это – проблема характерологии, стремящейся критически разъяснить все свои предположения, требования и цели, понять все различия посредством человеческой сущности.

Пусть характерологию назовут нескромной, но она хочет дать больше, чем всякая «психология индивидуальных различий», и огромная заслуга Л. Вильяма Стерна состоит в восстановлении ее, как цели психологического познания. Она даст гораздо больше, чем простой свод двигательных и чувствительных реакций в индивидууме, вот почему она и не может снизойти до остальных современных экспериментальных психологических исследований, представляющих лишь удивительную комбинацию статистических материалов и физической практики. Она надеется остаться в сердечном согласии с богатой душевной действительностью, полным забвением которой единственно можно объяснить смесь психологии рычагов и винтиков. Она не боится, что ей придется разочаровать ожидания студента, изучающего психологию, жаждущего познать самого себя, и что ей придется удовлетворять его психологическими изысканиями о запоминании односложного слова или о влиянии небольшой дозы кофе на процесс арифметического сложения. И совершенно ясно, что более уважаемые ученые, представляющие себе психологию как нечто большее, чем учение об ощущениях и ассоциациях, среди господствующей в их науке пустыни, приходят к убеждению, что проблемы героизма, самоотвержения, сумасшествия или преступления умозрительная наука должна на века передать искусству, как единственному органу их понимания, оставить всякую надежду не только постичь их лучше (это было бы слишком дерзко по отношению к Шекспиру и Достоевскому), но даже охватить систематически. Никакая другая наука, становясь нефилософской, не может так скоро опошлиться, как психология. Освобождение ее от философии – истинная причина ее упадка. Понятно, не только в своих предпосылках, но и конечных выводах психология должна бы оставаться философской. Тогда бы только она пришла к убеждению, что учение об ощущениях не имеет абсолютно ничего общего с психологией. Эмпирическая психология исходит обычно из осязания и общих ощущений, чтобы закончить «развитием нравственного характера». Анализ ощущений составляет область физиологии чувств, и всякая попытка поставить ее социальные проблемы в более глубокую связь с остальным содержанием психологии успеха иметь неможет.

Большим несчастьем для научной психологии было продолжительное влияние на нее двух физиков, Фехнера и Гельмгольца. Таким образом и было признано, что не только внешний, но и внутренний мир состоит из чистых ощущений. Единственные, два лучших эмпирических психолога последнего времени, Вильям Джеме и Рихард Авенариус, по крайней мере инстинктивно чувствовали, что психологию нельзя начинать с осязания или мускульного ощущения, в то время как вся остальная современная психология – какая-то клейкая смесь ощущений. Это и составляет недостаточно ярко выраженную Дильтеем причину, почему современная психология не касается проблем, обычно причисляемих к психологическим: анализ убийства, дружбы, одиночество и т.п., – тут уж не поможет старое указание на ее молодость; – да она и не может достичь этих проблем, потому что движется в направлении, которое никогда не приведет ее к благоприятному концу. Вот почему лозунгом в борьбе за психологическую психологию должно быть прежде всего: долой учение об ощущениях из области психологии!

Характерология, в вышеуказанном широком и глубоком смысле, заключает в себе прежде всего понятие характера, т. е. понятие постоянно-единого бытия. Как это уже рассматривалось в V главе первой части относительно морфологии, изучающей всегда одинаковые при физиологических переменах формы органического целого, так и характерология предметом своего исследования предполагает нечто неизменное в психической жизни индивидуума, аналогичным образом проявляющееся в его душевных жизненных проявлениях. Тут прежде всем характерология противопоставляется «теории актуальности» психического, не признающей ничего неизменного, потому что сама она покоится на основании атомистики ощущений.

Характер не представляет из себя нечто, лежащее по ту сторону мыслей и чувств индивидуума, напротив, он то, что открывается в каждой мысли и в каждом чувстве. «Все, что человек делает, типично с точки зрения физиономика». Как каждая клетка скрывает в себе все свойства индивидуума, так каждое психическое движение человека содержит не только отдельные «характерные черты», а все его сущестсво, откуда в один момент выступает одно какое-нибудь свойство, в другой-другое.

Подобно тому, как не бывает изолированных ощущений, а всегда только целый комплекс ощущений, широкое зрительное поле, подобно объекту, противопоставленному какому-нибудь определенному субьекту, подобно миру нашего я, откуда исходит то один, то другой предмет с большей или меньшей отчетливостью. Подобно тому, как не могут ассоциироваться одни «представления», а только отдельные моменты жизни различные состояния нашего сознания, взятые из прошлого (каждое из них при этом обладает фиксационной точкой в поле зрения), так и в каждое мгновение психической жизни вложен весь человек и только в разное время падает ударение на различные пункты его существа. Это всегда проявляющееся в психологическом состоянии каждого момента бытие и составляет объект характерологии. Последняя образует, таким образом, необходимое дополнение к современной эмпирической психологии, находящейся в удивительном противоречии со своим названием и рассматривающей до сих пор исключительно смену в области ощущений и пестроту мира, пренебрегая богатством человеческом я. Здесь характерология, как учение о целом, являющимся результатом соединения субъекта с объектом (оба они могут быть изолированы только абстрактно), оказало бы плодотворное воздействие на всеобщую психологию. Так, многие спорные вопросы психологии, быть может, ее принципиальные проблемы, может решить только характерологическое исследование, так как оно укажет, почему один упорно защищает одно, другой – другое мнение. Оно выяснит, почему люди не могут сойтись, говоря на одну и ту же тему: потому, что они имеют различные взгляды на одно и то же событие или одинаковый психический процесс на том основании, что эти явления получают у каждого индивидуальную окраску, отпечаток его характера. Психологическое учение о различиях делает, таким образом, возможным единение в области общей психологии.

Формальное «я» было бы последней проблемой динамической психологии, а материальное «я» проблемой психологии статистической. Между тем ведь и до сих пор сомневаются, существует ли вообще характер по крайней мере, последовательный позитивизм в смысле Юма, Маха и Авенариуса должен его отрицать. Легко понять, почему до сих пор нет характерологии, как учения об определенном характере.

Самый большой вред принесло характерологии соединение ее с учением о душе. Если характерология была исторически соединена с судьбою понятия «я», то это еще не дает права связывать ее с этой последней по существу. Абсолютный скептик ничем, разве только словом, не отличается от абсолютного догматика. Тот, кто стоит на точке зрения абсолютного феноменализма и полагает, что последний вообще снимает с него всю тяжесть доказательств, необходимых только для других точек зрения, тот без дальнейших рассуждений отклонит существование бытия, установленного характерологией и вовсе не совпадающего с какой-нибудь метафизической сущностью.

У характерологии имеются два опаснейших врага. Первый принимает характер, как нечто данное и отрицает, что наука могла бы справиться с ним так же, как это делает художественное изображение. Другой видит единственную действительность только в ощущениях. реальность и ощущения для него одно и то же. Ощущение является для него тем камнем, на котором построен и мир, и человеческое «я», но для последнего не существует никакого характера. Что делать характерологии, науке о характере?. «De individuo nulla scientia», «indivuum est ineffbile» – вот что слышится ей с той стороны, где придерживаются индивидуума, а с другой, где целиком предаются науке, где не спасли даже себе «искусства, как органа жизнепонимания», она должна услышать что наука ничего не знает о характере. Среди такого перекрестного огня приходится устанавливать характерологию. Кто не боится, что она разделит судьбу своих сестер и останется вечно невыполненным обетом, как физиономика, таким же гадательным искусством, как графология?

На эти вопросы я попытаюсь ответить в следующих главах. Бытие, устанавливаемое характерологией, предстоит исследовать в его простом или многообразном значении. Почему этот вопрос так тесно связан с вопросом о психическом различии полов, выяснится только из конечных результатов моей работы.

Глава II.

Мужская и женская сексуальность

Под психологией вообще нужно понимать психологию психологов, а последние все, без, исключения – мужчины: с тех пор, как люди пишут историю, не слышно было ни об одном психологе-женщине. На этом основании психология женщины образует главу, относящуюся к общей психологии так же, как психология ребенка. Так как психологию пишет мужчина и вполне последовательно имея при этом в виду, главным образом, мужчину, хотя вряд ли сознательно, то всеобщая психология стала психологией «мужчин», а проблема психологии полов выплывает на поверхность только с мыслью о психологии женщины. Кант сказал: «В антропологии женские особенности должны быть больше предметом философского исследования, чем мужские». Психология полов всегда покрывается психологией Ж.

Но и психология Ж писалась все-таки только мужчинами. Поэтому не трудно понять, что в действительности написать ее невозможно, так как приходится устанавливать о посторонних людях положения, неподтверждаемые путем самонаблюдения. Допустим, что женщина сама могла бы описать себя с надлежащей полнотой, но и этим бы дело не исчерпывалось, ибо мы не знали бы тогда, будет ли она относиться с интересом к тем именно явлениям, которые нас занимают. Допустим даже такой случай, что она хочет и может познать самое себя, но все же остается вопросом, будут ли у нее побудительные причины говорить о себе. Мы устанавливаем в последующем изложении, что невероятность всех трех случаев заключается в общем источнике – природе женщины.

Предпринять подобное исследование можно следовательно только тогда, когда кто-нибудь (не женщина) будет в состоянии сделать о женщине правильные выводы. Таким образом первое возражение остается в силе, но так как опровержение его может быть дано только позднее, то мы признаем за лучшее оставить его пока в стороне. Я сделаю, впрочем, лишь несколько замечаний. Еще никогда (неужели это тоже следствие порабощения мужчиной?), например, беременная женщина не выразила своих ощущений и чувствований ни в стихах, ни в мемуарах, ни в гинекологическом сочинении, и это не может быть следствием чрезмерного стыда, ибо еще Шопенгауэр вполне справедливо заметил, что нет ничего более несвойственного беременной женщине, чем стыд за свое положение. Кроме того есть еще возможность по окончании беременности на основании воспоминаний о психологической жизни этого периода сделать известные признания. Если все-таки чувство стыда удерживает первоначально от разного рода сообщений, то вследствие этого мотив отпадает, так как интерес, возбуждаемый всюду подобного рода откровенностью, был бы достаточным основанием нарушить молчание. Однако ничего подобного не происходит! Как всегда только мужчины давали ценные открытия из области психического состояния женщины, так и в данном случае только они описывали ощущения беременности. Как могли они сделать это? Если в последнее время увеличилось количество сведений, даваемых женщинами, которые только на три четверти или наполовину женственны о своей психической жизни, то рассказы эти трактуют больше о том мужском элементе, который в них заключен, чем о настоящей женщине. Нам остается поэтому указать только одно: именно то, что есть женственного в самих мужчинах. Принцип половых промежуточных форм является в данном случае предпосылкой всякого правильном суждения мужчины о женщине. В дальнейшем, впрочем, следует и ограничить, и дополнить значение этом принципа. Ведь если его не принять без ограничений, то выйдет, что женственный мужчина в состоянии лучше всего описать женщину, то есть это значит, что только настоящая женщина лучше всем может охарактеризовать себя, а это как раз и находится под сомнением. Заметим при этом, что мужчина может иметь определенное количество женственности, не причисляясь при этом к половым промежуточным формам. Тем более удивительно тогда, каким образом мужчина может создать ценные положения о природе женщины. При несомненной мужественности многих замечательных людей, прекрасно судивших о женщине, эту способность нельзя отрицать, по-видимому и у М, так что право мужчины судить о женщине составляет еще более переменную проблему. Впоследствии мы не будем уже иметь основания обойти решение вопроса о принципиальном методологическом сомнении в таком праве, а пока, как уже сказано, оставляем его в стороне и приступаем к исследованию самого предмета. Прежде всего зададим себе следующий вопрос: в чем состоит существенное психологическое различие между мужчиной и женщиной? Хотели видеть это различие между полами в большей интенсивности полового влечения у мужчины, а отсюда вывести и все другие различия, Не говоря уже о правильности или неправильности такого утверждения, о том, насколько самое слово «половое влечение» представляется вполне однозначущим с действительно измеримым, самая правомерность такого вывода представляет большой вопрос. Правда, во всех античных и средневековых теориях о влиянии «неудовлетворенной матки» женщины и «seminis retenti» у мужчины есть некоторая доля истины. Стало быть, не только в наши дни употребляли излюбленную фразу, что «все есть только возвышенное половое влечение». Однако ни одно систематическое исследование не может сослаться на предчувствие таких шатких связей. И до сих пор еще не пытались прочно установить, что большая или меньшая сила полового влечения связана в известной степени с другими качествами полов.

Между тем самое утверждение, что интенсивность полового влечения у М больше, чем у Ж, неправильно. Кроме того утверждали ведь и прямо противоположное, что тоже не верно. В действительности сила потребности в половом акте у мужчин с одинаково выраженной мужественностью всегда различна, точно так же, как, по-видимому, и у женщин с одинаковым содержанием Ж. Среди мужчин играют роль здесь совершенно другие основания, которые мне удалось отчасти открыть. Их подробное исследование будет сделано мной в другом сочинении. Итак, вопреки многим ходячим воззрениям, на пылкости полового влечения вовсе не основано различие полов. Такое различие можно найти в применении к мужчине и женщине двух аналитических моментов, выдвинутых Альбертом Моллем из понятия полового влечения: влечение к детумесценции и контректации. Первое – результат чувства неудовольствия, вызванного большим скоплением зрелых половых клеток, второе есть потребность в прикосновении к телу индивидуума, в котором видят свое половое дополнение. Только М обладает влечением и к детумесценции, и к контректации, тогда как у Ж стремление к детумесценции совершенно отсутствует. Это ясно из того, что в половом акте не Ж отдает нечто М, а наоборот: Ж удерживает, как свои, так и мужские-выделения. В анатомическом строении это выражено тем, что у мужчины половые органы выделены на теле и потому они не имеют форму сосуда. По крайней мере, в этом морфологическом факте можно найти намек на мужественность детумесцентного влечения, не связывая с этим, конечно, никаких натурфилософских выводов. Следующий факт доказывает отсутствие у Ж влечения к детумесценции: большинство людей, имеющих более 2/3 М, без исключения предавались в юности, на долгое или короткое время, онанизму – пороку, которому среди женщин предаются лишь самые мужественные. Ж совершенно чужд онанизм. Я знаю, что положение встретит резкие возражения. Впрочем, все кажущиеся противоречия будут сейчас вполне выяснены.

Прежде всего нуждается в описании влечение Ж к контректации. Оно играет у женщины громадную и единственную роль. Однако нельзя сказать, чтобы это влечение было более сильно у одного пола, чем у другого. В понятии контректационного влечения не заключается активность в прикосновении, а только потребность прикосновения с другим человеком, причем вовсе не принимается во внимание, кто именно прикасается и какая часть тела испытывает прикосновение с другой, безразлично какой частью. Смешение двух явлений: интенсивности желания с желанием активным основано на том факте, что М во всем животном царстве по отношению к Ж, так же, как и всякий микрокосм животной или растительной семенной нити по отношению к яйцевой клетке, играет ищущую, наступающую роль. Тут легко ошибиться, допустив, что наступательное действие при достижении цели и желание достичь этой цели закономерно вытекают одно из другого и составляют постоянную пропорцию, что самая потребность отсутствует там, где нет ясных двигательных стремлений к ее удовлетворению. Таким образом, влечение к контректации приписали исключительно мужчине, отказав в нем женщине. Понятно, однако, что внутри самого контректационного влечения встречаются различия. В дальнейшем изложении будет ясно указано, что М в половом отношении, обладает потребностью наступать (в прямом и переносном смысле), Ж – стать объектом наступления, но конечно, из этого не следует, что женская потребность, в силу своей пассивности, меньше мужской – активной. Это разграничение полезно при частных спорах, постоянно поднимающих вопрос о том, какой пол испытывает большее половое влечение.

То, что считали у женщины онанизмом, происходит от другой причины, а не от влечения к детумесценции. Ж обладает, здесь мы высказываем первое действительное различие ее от М – гораздо большею половой возбудимостью, чем М. Ее физиологическая возбудимость (не чувствительность) гораздо сильнее в половой сфере. Факт легкой половой возбудимости у женщины проявляется или в желании полового возбуждения, или в особенном, раздражительном, ей самой непонятном, а потому и беспокойном, жгучем страхе перед тем возбуждением, которое вызывает прикосновение. Желание полового возбуждения является также действительным указанием легкой возбудимости. Желание это не принадлежит к числу тех, которым судьбой, имеющей место в природе человека, положено никогда не исполниться, напротив, оно означает легкость и наклонность всего организма переходить в состояние полового возбуждения, которое женщина жаждет усилить и по возможности продлить, тогда как у мужчины оно находит естественный конец в детумесценции, вызванной контректацией. Следовательно то, что выдавалось за онанизм женщины, не есть, подобно такому же акту у мужчины, стремление прекратить состояние половой возбужденности, а в гораздо большей степени этой попытки – вызвать возбуждение, повысить его и продлить. Из страха женщины перед половым возбуждением, анализ которого ставит психологии женщины нелегкую, скорее труднейшую задачу, можно также с уверенностью заключить о слабости женщины в этом отношении.

Состояние полового возбуждения обозначает у женщины только высший подъем всего ее существования. Последнее определяется у нее исключительно половым чувством. Ж расцветает только в половой жизни, в сфере полового акта и размножения, в отношениях к мужу и ребенку. Ее существование вполне заполняется этими вещами, тогда как М не исключительно сексуален. Здесь-то именно и заложена действительная разница, которую пытались найти в различной интенсивности полового влечения. Нужно остерегаться от смешения пылкости полового желания и силы полового аффекта с той широтой, с которой половые желания и заботы выполняются мужчиной и женщиной. Только более широкое распространение половой сферы на весь человеческий организм у Ж образует важное специфическое различие между двумя половыми крайностями.

Итак, в то время как Ж совершенно заполнена половой жизнью, М знает еще много других вещей: борьбу и игру, дружеское общество и пирушки, спорт и науку, обыденные занятия и политику, религию и искусство. Я не говорю о том, было ли когда-нибудь иначе – это касается нас меньше всего. Тут наблюдается то же, что и в еврейском вопросе. Говорят: евреи-де сделались только теперь такими, какими мы их знаем, а раньше когда-то были другими. Возможно, только этого мы не знаем. Кто доверяет подобному историческому развитию, пусть в это верит. Ничего нельзя доказать там, где одно историческое предание опровергается другим, противоположным. Для нас имеет значение вопрос: каковы женщины теперь? Если мы натолкнемся на явления, которые никак нельзя признать привитыми какому-нибудь существу извне, то мы вправе признать, что оно и всегда было таким. Теперь вполне можно принять за истину следующее: Ж, не принимая во внимание одно кажущееся исключение (гл. XII), занимается внеполовыми вещами только для любимого-мужчины или для том, чтобы приобрести его любовь Интерес к самой вещи у нее совершенно отсутствует. Бывает что женщина изучает латинский язык, но только лишь для того, чтобы поддержать или наставить своего сына, посещающего гимназию. Но ведь склонность к какой-нибудь вещи и интерес к ней, талантливое и легкое ее усвоение, пропорциональны друг к другу. У кого нет мускулов, у того не может быть и склонности к сопротивлению. Только тот, у кого есть талант к математике, берется за ее изучение. Итак, по-видимому, самый талант встречается у настоящей женщины редко и бывает мало интенсивен (хотя это не так важно: ведь и в противном случае ее половые свойства были бы слишком сильны, чтобы допустить другие серьезные занятия). Вот почему у женщины не достает условий к образованию интересных комбинаций, которые не создают у мужчины индивидуальности, но все же его выделяют.

Сообразно с этим, только исключительно женственные мужчины всегда ухаживают за женщинами и находят интерес только в любовных интрижках и половых связях. Впрочем, этим утверждением вовсе не разрешается проблема Дон-Жуана, даже серьезно не затрагивается.

Ж только сексуальна, М тоже сексуален и еще кое-что сверх того. Это особенно ясно обнаруживается в том совершенно различном способе, с каким мужчина и женщина переживают наступление периода половой зрелости. У мужчины это время всегда носит характер кризиса: он чувствует, что какое-то новое для него начало овладело его существом, нечто такое, что присоединяется помимо его воли к его прежним мыслям и чувствам. Эта физиологическая эрекция, над которой воля не имеет власти. Поэтому первая эрекция ощущается всяким мужчиной, как нечто загадочное и беспокойное. Многие мужчины всю жизнь помнят с большой точностью обстоятельства, впервые ее вызвавшие. Женщина, напротив, совершенно легко вступает в период половой зрелости, она чувствует, как ее существование повышается, как бесконечно увеличивается ее собственное значение. У мужчины, пока он мальчик, вовсе нет потребности в половой зрелости, женщина же, будучи девочкой, ждет от этого времени всего. Симптомы наступления половой зрелости у мужчины сопровождаются неприятным, враждебным и беспокойным чувством, а женщина следит с величайшей напряженностью, с лихорадочным, нетерпеливым ожиданием за своим телесным развитием в период половой зрелости. Это доказывает, что половое влечение мужчины не лежит на прямой линии его развития, тогда как у женщины наступает вместе с ним необычайный подъем всего ее прежнего существования. Есть много мальчиков в этом возрасте, которые только при мысли, что они могут влюбиться или жениться (вообще жениться, а не на какой-нибудь определенной девушке), уже с негодованием отвергают эту мысль, между тем, как даже самые маленькие девочки страстно жаждут любви и брака, как завершения их жизни. Вот почему женщина, как в себе, так и в других индивидуумах ее пола, ценит положительно только период половой зрелости. К детству и старости у нее нет никакого прямого отношения. Воспоминания о своем детстве являются у нее, как мысль о глупости, а представление о будущей старости вселяют ей страх и отвращение. Положительную оценку из периода детства получают у нее только вызванные памятью сексуальные моменты, впрочем, и они теряют свое значение по сравнению с позднейшей, несравненно большей интенсивностью ее жизни, так как последняя вся – сексуальна. Наконец, брачная ночь, момент дефлорации есть самый важный момент. Я считаю его пунктом полного перелома всей жизни женщины. В жизни мужчины, напротив, первый половой акт не играет никакой роли.

Женщина только сексуальна, мужчина – также сексуален. Различие это, как в пространственном, так и в временном отношении можно продлить дальше. Точки тела, где мужчина может быть возбужден прикосновением, чрезвычайно незначительны по числу и строго локализованы. У женщины сексуальность распространена по всему телу, всякое прикосновение, к какой угодно части тела женщины, возбуждает ее в половом отношении, Следовательно, если во второй главе первой части была установлена определенная половая характеристика всего мужского и всего женского тела, то из этого не следует понимать, что с каждой точкой тела, как у мужчины, так и у женщины, соединена возможность вызвать одинаковое половое возбуждение. Правда, и у женщины есть различия в возбудимости отдельных мест тела. но здесь нет, как у мужчины. резкого полового различия от всех других частей.

Морфологическое отделение мужских половых частей из всего тела можно принять как нечто символическое в этом отношении. Как половое влечение мужчины пространственно выделяется от всего, не имеющего к нему прямого отношения, точно так же и различно выражена у него половая жизнь в разные моменты времени. Женщина сексуальна всегда, мужчина – с перерывами. Половое влечение женщины – постоянно (кажущиеся исключения, всегда приводимые против полового влечения женщин, будут рассмотрены впоследствии подробно), у мужчины оно прекращается на долгое или короткое время. Этим объясняется также вулканический характер мужского полового влечения, являющийся поэтому более заметным, чем у женщины. Он и послужил распространением ошибки, будто половое влечение мужчины гораздо интенсивнее. чем у женщины. Вся разница состоит в том, что для М потребность в совокуплении есть, если можно так выразиться, временами прерывающийся зуд, а для Ж – постоянное щекотание.

Исключительное и постоянное половое влечение женщины в физическом и психическом отношениях имеют и дальнейшие важные последствия. Половое влечение мужчины является только придатком, а не решающим моментом. Вот почему это обстоятельство дает ему возможность психологически осознать его и выделить из общего фона. Вот почему мужчина может противопоставить себя собственному половому влечению, освободиться от него и стать его наблюдателем. У женщины нельзя выделить ее сексуальность ни временным ограничением полового проявления, ни посредством анатомического, доступного глазу, органа, в котором бы это проявление было ясно локализовано. Поэтому мужчина знает свою сексуальность, тогда как женщина не сознает ее. Она с полным убеждением может отрицать ее: именно потому что она сама с головы до пят сексуальна, как это покажет дальнейшее исследование. Женщине, только потому, что она исключительно сексуальна, не достает необходимой двойственности для того, чтобы заметить свою сексуальность, в то время как у мужчины, обладающего чем-то большим, помимо полового влечения, сексуальность можно отделить не только анатомически, но и психологически от всего остального. Вот почему у мужчины есть способность занимать то или иное положение по отношению к сексуальности. Благодаря тому, что мужчина вполне объяснил себе половое влечение, он может его ограничить или расширить, отрицать или утверждать: он может стать и Дон-Жуаном, и святым. Он может использовать и то и другое. Грубо выражаясь: мужчина владеет своим penisom, над женщиной же господствует vagina.

Мы вывели здесь с известной вероятностью, что мужчина вполне самостоятельно сознает свое половое влечение и также самостоятельно может с ним бороться, тогда как у женщины такая возможность, по-видимому, отсутствует. Это утверждение основывается на большой дифференцированности мужчины в половой и не половой сфере. Впрочем, возможность или невозможность понять какой-нибудь определенный предмет основано не на понятии, с которым связано известное слово в нашем сознании. Последнее, по-видимому, дает право заключить, что если известное существо имеет сознание, оно может каждый объект сделать его содержанием. Итак, здесь поднят вопрос о природе женского сознания вообще. Рассмотрение этой темы приведет нас вновь, после долгого обхода к пунктам, здесь только слегка затронутым.

Глава III.

Мужское и женское сознание

Прежде чем приступить к рассмотрению основного различия психической жизни полов, поскольку содержание ее представляют явления внешнего и внутреннего мира, необходимо предпринять известные психологические изыскания и установить некоторые понятия. В виду того что взгляды и принципы господствующей психологии развились без всякого отношения к нашей специальной теме, то нужно было бы удивляться, если бы ее теории можно было бы применить без дальнейших рассуждений к нашей области. К тому же в наше время не существует одной психологии, есть много психологий. Присоединение к какой-нибудь определенной школе для исследования, только на основании ее научных положений, всей избранной нами темы, было бы в большей степени произволом, чем принятый мною метод, который, присоединяясь ко всем современным результатам, стремится обосновать явления, поскольку это необходимо, вполне самостоятельно.

Стремление к объединенному рассмотрению всей душевной жизни, сведение ее к одному определенному основному процессу проявилось в эмпирической психологии прежде всего в отношении, принятом отдельными исследователями, между ощущениями, и чувствами. Гербарт выводил чувства из представлений. Горвич, напротив, предполагал, что ощущения развиваются из чувств. Современные выдающиеся психологи указали на полную безнадежность таких попыток. А все же в основе их лежит истина.

Чтобы найти ее, не следует упускать одного, по-видимому, вполне ясного отличия, совершенно обойденного каким-то странным образом современной психологией. Первое явление какого-нибудь ощущения, мысли, чувства следует отличать от их повторений, при которых можно уже проследить процесс запоминания. Для целого ряда проблем это различие имеет, как кажется, важное значение, хотя оно и не соблюдается современной психологией.

Всякому отчетливому, ясному, пластическому ощущению точно так же, как каждой резко разграниченной мысли, прежде чем она впервые будет выражена в словах, предшествует, правда, чрезвычайно короткая стадия неясности. Точно так же всякой еще необычной ассоциации предшествует более или менее краткий момент времени, когда намечается только неопределенное чувство, направленное к предмету ассоциации, общее предчувствие ассоциации, ощущение принадлежности ее к чему то другому. Родственные явления, наверное, особенно занимали Лейбница. Они-то и дали возможность (хуже или лучше описанные) к составлению упомянутых теорий Герберта и Горвица.

Так как в качестве основных форм чувствований рассматривают обычно лишь удовольствие и неудовольствие, а вместе с Вундтом еще освобождение и напряжение, успокоение и возбуждение, то деление психических феноменов на ощущения и чувства для явлений, предшествующих стадии ясности, как это будет вскоре подробно указано, слишком узко, а потому и неприменимо для их описания. Поэтому я хочу для резкого разграничения воспользоваться здесь, насколько можно самой общей классификацией. Это классификация Авенариуса на «элементы» и «характеры» («характер «здесь не имеет ничего общего с объектом характерологии).

Распространению своих теорий Авенариус помешал не одной только, как известно, совершенно новой терминологией (она содержит в себе много преимуществ, а для известных явлений, впервые им замеченных и названных, она едва ли заменима), больше всего препятствует принятию некоторых его выводов, его несчастное стремление вывести психологию из физиологической системы мозга, тогда как сам он постиг ее только на основании психологических факторов внутреннего опыта (посредством чисто внешнего присоединения общих биологических положений о равновесии между питанием и работой). Вторая психологическая часть его «критики чистого опыта» послужила ему самому базисом для постройки гипотез первой физиологической части. В изложении это взаимоотношение обеих частей перевернулось, и первая часть напоминает читателю скорее описание путешествия по Атлантиде. В виду этой трудности, я вкратце поясню сейчас смысл указанного деления Авенариуса, оказавшегося крайне пригодным для моих целей.

«Элементом» Авенариус называет то, что в школьной психологии называется «ощущением» (как при «восприятии», так и при «воспроизведении» (репродукции), у Шопенгауэра оно называется «представлением», а у англичан или «impression», или «idea», а в обыденной жизни оно называется: «вещью, предметом», причем совершенно безразлично, (у Авенариуса) происходит ли при этом внешнее раздражение органов чувства, или нет, что весьма важно и ново. При этом, как для его, так и для наших целей, представляется совершенно посторонним вопрос, где собственно нужно остановиться в так называемом анализе: наблюдать ли, как «ощущение», или только как один лист, отдельный стебель, или же (на чем особенно останавливаются) только краску, величину, твердость, запах, температуру считать действительно «простыми». Ведь можно было бы на этом пути пойти еще дальше и говорить, что зелень листа представляет уже комплекс, результат его качества, интенсивности, яркости, насыщенности и протяжения, и что только эти последние нужно считать элементами. Нечто подобное происходит и с атомами: уже раньше они должны были уступить место «амерам», а теперь «электронам». Итак, если «зеленый», «голубой», «холодный», «теплый» «твердый», «мягкий» «сладкий», «кислый» являются элементами, то характером по Авенариусу будет всякого рода «окраска», «тон чувствования», с которым эти элементы выступают. И не только «приятный», «прекрасный», «благодетельный» и их противоположности признал Авенариус психологически принадлежащими сюда же, но и такие понятия, как «странный», «надежный», «жуткий», «постоянный»,»иной» «верный», «известный», «действительный»,»сомнительный» и т. д. и т. д. Все, что я, например, предполагал, во что верю, знаю, составляет элемент, а то что я только предполагал, но не верю, не знаю психологически (не логически) —является «характером», в котором заключен «элемент».

Но в душевной жизни есть стадия, в которой такое общее деление психических феноменов не только не правильно, но и преждевременно. Именно, все «элементы» являются в начале, как бы на расплывчатом фоне, как «rudis indigestaque moles», тогда как в то же самое время характеристика (приблизительно, стало быть, чувственная окраска) обхватывает все целое. Это подобно процессу, являющемуся перед нами, когда мы приближаемся издали к какому-нибудь предмету, кусту или куче дров: первоначальное впечатление, тот первый момент, когда мы еще не можем различить, какой это в сущности предмет, момент первой неясности и неуверенности. Вот это то именно я и прощу ясно представить себе для понимания дальнейшего изложения.

В это мгновение «элементы» и «характер» абсолютно неразличимы (неотделимы они постоянно, на основании вполне правильно защищаемого Петцольдом видоизменения исследований Авенариуса). В густой толпе людей я замечаю, например, лицо, черты которого тотчас же исчезают у меня, благодаря непрестанно двигающимся массам народа. У меня нет ни малейшего представления о том, как выглядит это лицо. Я был бы не в состоянии описать его или дать хотя его незначительные признаки. И все-таки оно привело меня в сильное возбуждение: я спрашиваю с боязливым, жадным беспокойством, где я видел это лицо раньше?

Если человек увидит «на мгновенье» женскую голову, и она произведет на него сильное чувственное впечатление, то очень часто он не может объяснить себе, что собственно он видел. Бывает даже, что он не в состоянии точно припомнить цвета ее волос. Необходимым условием всегда является то, чтобы сетчатая оболочка, выражаясь вполне фотографически, была достаточно короткое время, не дольше известной части секунды, экспонирована.

Когда приближаются издали к какому-нибудь предмету, то различают первоначально лишь очень неясные очертания, при чем испытывают достаточно сильные ощущения, которые стушевываются по мере того, как приближаются к предмету и лучше воспринимают подробности. (Нужно заметить, что здесь не идет речь о «чувствах ожидания»). Пусть вспомнят, например, о первом впечатлении, полученном от вытянутой из швов человеческой клиновидной кости, или впечатлении от некоторых рисунков и картин, наблюдаемых на полметра ближе или дальше правильного расстояния. Я вспоминаю впечатление, произведенное на меня пассажами из одного бетховенского сочинения для рояля, состоявшими из 1/32-х, и вспоминаю впечатление от страниц ученого исследования, заполненных всецело тройными интегралами, пока я еще не знал нот и понятия не имел об интегрировании. Это и есть то, что просмотрели Авенариус и Петцольд: всякое выявление элементов сопровождается известным обособлением характеристики (чувственной окраски).

Некоторые твердо установленные экспериментальной психологией факты можно сопоставить с этими выводами самонаблюдения. Пусть попробуют в темной комнате моментально подействовать цветным световым раздражением на привыкший к темноте глаз, и наблюдатель получит просто впечатление света, не будучи в состоянии ближе определить цветового качества. Получится впечатление «чего-то», не имеющее более точного определения, «впечатление света вообще». Точное указание цветового качества нелегко сделать и при большей продолжительности раздражения (конечно, до известной величины).

Точно также всякому научному открытию, технологическому изобретению или художественному созданию, предшествует родственная стадия темноты, подобно той, откуда Заратустра вызывает свое учение о вечном возвращении (Wiederkimft). «Встань бездонная мысль из глубины моей! Я твой петух, твой предрассветный туман, заспавшийся червь: встань, встань! мой голос должен тебя разбудить! „Весь этот процесс в своем поступательном движении, от полной запутанности до сияющей ясности, подобен ряду воспринимаемых нами пассивно картин, когда с какой-нибудь пластической группы или рельефа снимают одно за другим обвивавшие его влажные покрывала. При открытии памятника зритель переживает нечто подобное. Точно также, если я вспоминаю, например, услышанную однажды мелодию, процесс этот в точности повторяется, хотя часто настолько быстро, что его трудно уловить, Каждой новой мысли предшествует такая, как я ее называю, стадия „предмыслия“, когда выплывают и рассыпаются геометрические фигуры, кажущиеся фантазмы и туманные образы, когда появляются „колеблющиеся формы“, окутанные мраком картины, таинственно манящие маски.Начало и конец всего этого хода мыслей, которые я кратко называю процессом «просветления“, относятся между собой так как два впечатления, полученные очень близоруким субъектом от находящегося вдали предмета, одно – в очках, другое – без очков.

И как в жизни отдельного индивидуума (который, может быть, умрет прежде, чем закончит весь процесс), точно так же и в истории исследований «предчувствия» всегда предшествуют ясному познанию. Это тот же процесс просветления, распределенный на целые поколения. Пусть вспомнят, например, о бесчисленных предвосхищениях у греков и в более новое время теории Ламарка и Дарвина, за которые «предвозвестники» их чрезмерно восхваляются, о предшественниках Роберта Манера и Гельмгольца, о тех случаях, когда Гете и Леонардо да Винчи, правда, может быть, разносторонние люди, предвосхитили позднейший прогресс науки и т. д., и т. д. О таких именно предварительных стадиях идет обычно речь, когда открывают, что та или иная мысль не нова, что ее можно найти у того или другого мыслителя, поэта и пр. Подобный же процесс развития наблюдается так же при всех художественных стилях в живописи и музыке: от неуверенного прикосновения, осторожных колебаний до полной победы. Умственный прогресс человечества в науке основывается так жена лучшем и лучшем описании и познании одних и тех же явлений. Это процесс просветления, распространенный на всю человеческую историю. То что мы замечаем нового, то в сравнении с этим процессом мало достойно внимания.

Сколько степеней выяснения и дифференцированности пройдет содержание известного представления, вплоть до полной и отчетливой, не задернутой никаким туманом мысли, может наблюдать всякий, кто старается усвоить новый трудный предмет, например, теорию эллиптических функций. Как много степеней понимания нужно пройти (особенно в математике и механике), пока все не предстанет в полном порядке, в совершенной системе, ненарушенной и стройной гармонии частей к целому! Эти степени соответствуют отдельным этапам на пути просветления.

Процесс просветления может протекать также и в обратном порядке: от полной ясности до полной неопределенности. Это обратное движение – ничто иное, как процесс забывания. Обычно он растягивается на довольно значительное время, и лишь случайно можно заметить отдельные точки на его пути. Даже прекрасно сооруженные улицы тотчас разрушаются, если не заботятся о их «восстановлении», и подобно тому, как из юношеского «предмыслия» развивается интенсивная блещущая «мысль», так и от нее происходит переход к старческому «послемыслию»; как брошенная лесная дорога зарастает справа и слева травой и кустарником, так стирается день за днем и ясный отпечаток мысли о каком-нибудь явлении, уже не служащим для нас предметом мышления. Один из моих друзей открыл отсюда и обосновал самонаблюдением следующее практическое правило: кто хочет что-нибудь изучить, будь то музыкальный отрывок или отдел из истории философии тот не должен посвящать себя усвоению этой работы без перерывов. Ему нужно будет повторять отдельные части данного материала по несколько раз. Вопрос в том, как велики должны быть перерывы для более целесообразного усвоения? Выяснилось – и это должно иметь общее значение, что повторение следует возобновить, когда не окончательно еще иссяк интерес к работе, когда наполовину владеют еще своим сознательным мышлением. А когда предмет уже достаточно исчез из памяти, так что он не интересует нас, не возбуждает ни любопытства, ни любознательности, тогда результаты первого усвоения стираются, и вторичное изучение их не усиливает: здесь приходится сделать вновь значительную долю работы просветления.

Весьма возможно, что в смысле учения Зигмунда Экснера о «проникновении», вполне соответствущему весьма популярному взгляду о совершенно параллельном этому процессу просветления, следует принять, что нервные сосуды должны быть чувствительны в своих фибрах, если дело коснется раздражения посредством аффекта (безразлично от того, будет ли последний существовать долю или часто повторяться). Весьма понятно и то, что в случае заболевания результат этого «проникновения» будет совершенно обратным. На этом-то основании морфологические элементы строения, происшедшие благодаря вышесказанному, атрофируются в отдельных клетках из-за недостаточного их применения. Авенариус в своей теории принимает для объяснения всех этих родственных явлений различия между «отделкой» и «расчленением» в процессах мозга (в независимых уклонениях от системы С). Той же теорией объясняются очень просто и дословно свойства влияния зависимого (психического) ряда явлений на независимый (физический), т.е. его способность влиять на вопрос психофизического сопоставления. Поэтому и выражения «отделанный» и «расчлененный» употребляются для описания степени разницы отдельных психических данных, в которых они и употребляются для этой цели. Необходимо проследить процесс «просветления» во всем его течении для того, чтобы изучить объем и внутреннее содержание нового понятия. Однако для последующего важна лишь первоначальная стадия, исходный пункт «просветления». В том внутреннем содержании, через которое проходит процесс просветления, т.е., так сказать, в первый момент его проявления, еще не ощущается разница, по Авенариусу «элемента» от «характера».

Однако всякий, принимающий подобное деление для всех явлений развивающейся психики, обязательно должен ввести новое название для выражения внутреннего содержаний той стадии, где такая двойственность еще не различается. И вот мы, не считаясь со всеми требованиями, выходящими из рамок этой работы, предлагаем здесь слово «генида» для выражения физических данных в первобытно-детском состоянии (от греч. слова hen, так как восприятие и чувство не позволяют ощутить в себе двойственности, в виде двух аналитических моментов абстракции).

Необходимо рассматривать абсолютную гениду в качестве ограничивающего понятия. Конечно, при этом невозможно точно и быстро решить, сколько раз настоящие психические переживания достигают в взрослом человеке степени индифферентности. Впрочем, теория сама по себе и не касается этого. Вообще можно назвать именем «гениды» то весьма различное у различных людей, что происходит при разговоре. Конечно, тут имеется в виду нечто совершенно определенное. Например, если кто-нибудь замечает что-либо и это «что-либо» испарилось так, что его невозможно восстановить. Однако позднее нечто из утраченного может быть восстановлено на основании ассоциации идей. И вот из этого возобновленного, как оказывается, можно узнать, что представляла из утраченного то, чего раньше никак не удавалось уловить. Очевидно мы тогда получим понятие, имеющее то же самое содержание, но только в другой форме, на другой стадии развития. Подобное прояснение не только производится в течение всей индивидуальной жизни по этому направлению, но и должно быть сызнова испытано для каждого внутреннего содержания.

Предполагаю, что кто-либо вдруг потребует более точного описания того, что я собственно понимаю под словом генида. Как выглядит такая генида? Это было бы полнейшим абсурдом. В самом понятии гениды заключается представление о том, что она представляет собой туманную единицу, которую невозможно описать точнее. Однако, если при этом несомненно, что позднее следует полное отождествление гениды с самым расчлененным внутренним содержанием, то столь же несомненно, что сама генида еще не вполне совпадает с ним, чем-то от нее отличается, – меньшей степенью сознания, недостатком рельефности и главным образом отсутствием «фиксационной точки» в «зрительном поле».

Невозможно также рассматривать и описывать отдельные гениды можно только лишь знать об их существовании. Остается принять принципиально, что в гениде существуют такие же мысли и жизнь, как в элементах и характерах: каждая генида при этом представляет из себя индивидуум и совершенно различна одна от другой.

По данным, которые будут приведены позднее, можно заключить, что переживания раннего детства (это можно принять для первых 14 месяцев жизни каждого человека) – суть гениды, если не принимать таковые в их абсолютном значении. По крайней мере психические события раннего детства никогда не отходят далеко от стадии гениды; у взрослых же развитие внутренней жизни уже переросло эту ступень. От сюда видно, что в состоянии гениды проходит форма сознательной жизни низших организмов и, может быть, очень многих растений и животных. У взрослого человека происходит уже дальнейшее развитие из гениды, благодаря вполне отчетливому, пластическому впечатлению, и том случае, если оно представляет для него никогда недостижимый идеал. У абсолютной гениды язык еще не сформирован, ибо расчленение речи вытекает из расчленения мысли, но и на самой высокой из доступных человеку ступеней интеллекта остается много неясного, а потому и невыразимого.

Вообще вся теория гениды помогает сгладить борьбу между впечатлением и чувством в их споре о старшинстве и сделать попытку поставить на место понятий «элемент» и «характер», выхваченных из теории просветления, описание самого содержания этой теории, опираясь при этом на тот основной факт наблюдения, что только с выделением «элементов» последние становятся отличными от «характеров».

Теперь понятно, почему человек ночью более, чем днем, склонен к «настроениям» и «сентиментальностям» – ибо ночью все вещи лишены тех резких очертаний, какие они имеют днем.

В каком же направлении нужно вести все это исследование с психологией полов? Повторяем, что мы тут находим разницу между М и Ж в отношении различных стадий просветления, так как, откровенно говоря, наше пространное сочинение и клонится к подобной цели. Но в чем же заключается эта разница?

Нужно ответить на это следующим образом: мужчина обладает одинаковым с женщиной психическим содержанием, но только в более расчлененной форме. Там, где женщина более или менее мыслит генидами, она имеет ясные, отчетливые представления, к которым присоединяются ясно выраженные и всегда отдельные от, вещей чувства. У Ж мысли и чувства бывают одинаковы. У М они раз– личны. Когда у Ж переживания находятся еще в состоянии гениды, то y М давно уже наступило просветление. (Конечно, тут нельзя думать ни об абсолютных генидах у женщины, ни об абсолютном просветлении у мужчины), Вот почему женщина сентиментальна, и вот почему ее можно только тронуть, но не потрясти.

Лучшая отделка психических данных у мужчины соответствует также большей строгости в его строении тела и в чертах его лица. Совершенно обратно этому, малая отделка психических данных у женщины соответствует нежности, округленности и неясности в женской фигуре и физиономии. Говоря далее, с этим представлением вполне согласуются выводы из измерения различных степеней чувствительности полов, которые, вопреки ходячему мнению, показали, что чувствительность мужчины тоньше, даже если брать при этом средние числа. Эта разница выкупает еще в более обширных размерах при точном наблюдении над типами. Единственным тут исключением является чувство осязания. Осязательная чувствительность женщины вообще тоньше, чем у мужчин греч. слова hen, так как восприятие и чувство не позволяют ощутить в себе двойственности, в виде двух аналитических моментов абстракции).

Необходимо рассматривать абсолютную гениду в качестве ограничивающего понятия. Конечно, при этом невозможно точно и быстро решить, сколько раз настоящие психические переживания достигают в взрослом человеке степени индифферентности. Впрочем, теория сама по себе и не касается этого. Вообще можно назвать именем «гениды» то весьма различное у различных людей, что происходит при разговоре. Конечно, тут имеется в виду нечто совершенно определенное. Например, если кто-нибудь замечает что-либо и это «что-либо» испарилось так, что его невозможно восстановить. Однако позднее нечто из утраченного может быть восстановлено на основании ассоциации идей. И вот из этого возобновленного, как оказывается, можно узнать, что представляла из утраченного то, чего раньше никак не удавалось уловить. Очевидно мы тогда получим понятие, имеющее то же самое содержание, но только в другой форме, на другой стадии развития. Подобное прояснение не только производится в течение всей индивидуальной жизни по этому направлению, но и должно быть сызнова испытано для каждого внутреннего содержания.

Предполагаю, что кто-либо вдруг потребует более точного описания того, что я собственно понимаю под словом генида. Как выглядит такая генида? Это было бы полнейшим абсурдом. В самом понятии гениды заключается представление о том, что она представляет собой туманную единицу, которую невозможно описать точнее. Однако, если при этом несомненно, что позднее следует полное отождествление гениды с самым расчлененным внутренним содержанием, то столь же несомненно, что сама генида еще не вполне совпадает с ним, чем-то от нее отличается, – меньшей степенью сознания, недостатком рельефности и главным образом отсутствием «фиксационной точки» в «зрительном поле».

Невозможно также рассматривать и описывать отдельные гениды можно только лишь знать об их существовании. Остается принять принципиально, что в гениде существуют такие же мысли и жизнь, как в элементах и характерах: каждая генида при этом представляет из себя индивидуум и совершенно различна одна от другой.

По данным, которые будут приведены позднее, можно заключить, что переживания раннего детства (это можно принять для первых 14 месяцев жизни каждого человека) – суть гениды, если не принимать таковые в их абсолютном значении. По крайней мере психические события раннего детства никогда не отходят далеко от стадии гениды; у взрослых же развитие внутренней жизни уже переросло эту ступень. От сюда видно, что в состоянии гениды проходит форма сознательной жизни низших организмов и, может быть, очень многих растений и животных. У взрослого человека происходит уже дальнейшее развитие из гениды, благодаря вполне отчетливому, пластическому впечатлению, и том случае, если оно представляет для него никогда недостижимый идеал. У абсолютной гениды язык еще не сформирован, ибо расчленение речи вытекает из расчленения мысли, но и на самой высокой из доступных человеку ступеней интеллекта остается много неясного, а потому и невыразимого.

Вообще вся теория гениды помогает сгладить борьбу между впечатлением и чувством в их споре о старшинстве и сделать попытку поставить на место понятий «элемент» и «характер», выхваченных из теории просветления, описание самого содержания этой теории, опираясь при этом на тот основной факт наблюдения, что только с выделением «элементов» последние становятся отличными от «характеров».

Теперь понятно, почему человек ночью более, чем днем, склонен к «настроениям» и «сентиментальностям» – ибо ночью все вещи лишены тех резких очертаний, какие они имеют днем.

В каком же направлении нужно вести все это исследование с психологией полов? Повторяем, что мы тут находим разницу между М и Ж в отношении различных стадий просветления, так как, откровенно говоря, наше пространное сочинение и клонится к подобной цели. Но в чем же заключается эта разница?

Нужно ответить на это следующим образом:

Мужчина обладает одинаковым с женщиной психическим содержанием, но только в более расчлененной форме. Там, где женщина более или менее мыслит генидами, она имеет ясные, отчетливые представления, к которым присоединяются ясно выраженные и всегда отдельные от,вещей чувства. У Ж мысли и чувства бывают одинаковы. У М они различны. Когда у Ж переживания находятся еще в состоянии гениды, то y М давно уже наступило просветление.

(Конечно, тут нельзя думать ни об абсолютных генидах у женщины, ни об абсолютном просветлении у мужчины), Вот почему женщина сентиментальна, и вот почему ее можно только тронуть, но не потрясти.

Лучшая отделка психических данных у мужчины соответствует также большей строгости в его строении тела и в чертах его лица. Совершенно обратно этому, малая отделка психических данных у женщины соответствует нежности, округленности и неясности в женской фигуре и физиономии. Говоря далее, с этим представлением вполне согласуются выводы из измерения различных степеней чувствительности полов, которые, вопреки ходячему мнению, показали, что чувствительность мужчины тоньше, даже если брать при этом средние числа. Эта разница выкупает еще в более обширных размерах при точном наблюдении над типами. Единственным тут исключением является чувство осязания. Осязательная чувствительность женщины вообще тоньше, чем у мужчины. Факт этот довольно интересен, и требует точного изложения, которое я сделаю несколько позднее. Здесь же лишь я замечу, что болевые ощущения мужчины несравненно выше, чем у женщины. Подобный факт имеет известное значение для физического изыскания над «болевым ощущением» и его отличием от «кожного».

Слабая чувствительность должна, конечно, способствовать пребыванию внутренней жизни в состоянии стадии гениды. Конечно, при этом нельзя рассматривать ничтожную степень ее прояснения за непременное следствие такой стадии. Тем не менее она находится с ним в очень вероятной связи. Точным доказательством меньшей отделки представлений у женщин является большая решительность в суждении у мужчин. Конечно, такой факт невозможно вывести из одной только недостаточной отчетливости женского мышления (возможно, что тут имеется и один общий, более глубокий корень). Для нас несомненно лишь то, что пока мы пребываем еще вблизи стадии гениды, мы точно знаем только то, каких свойств нет у данного предмета. Это мы узнаем гораздо раньше, чем бываем в состоянии определить, какими свойствами он обладает на деле. То, что Мах называет «инстинктивным опытом», основывается, вероятно, на том, что известные состояния сознания даются нам в форме гениды. Чем мы ближе к такой стадии, тем более мы лишь кружимся вокруг предмета, постоянно поправляемся при каждой попытке его описать и постоянно лишь повторяем: нет, не то слово! Конечно, этим-то и обусловливается нерешительность в суждении. Последнее только тогда приобретает определенность и прочность, когда процесс просветления уже окончен. Уже самое суждение само по себе предполагает известное удаление от стадии гениды. И это бывает даже тогда, когда им высказывается только нечто аналитическое, не увеличивающее духовного содержания известного субъекта.

В том факте, что Ж всегда ожидает от М прояснения своих темных представлений, истолкования генид везде, где нужно высказать новое суждение, а не повторять старое, давно готовое в виде простой сентенции, находится доказательство правильности взгляда, что генида есть свойство Ж, а дифференцированное внутреннее содержание – свойство М. В этом и заключается основная противоположность полов. Выступающая в речи мужчины расчлененность его мысли там, где у женщины нет ясного сознания, обыкновенно ожидается, желается ею, как третичный половой признак и действует на нее именно в таком смысле. На этом основании многие девушки говорят, что они охотно бы вышли замуж за такого мужчину (или по крайней мере могли бы полюбить такого), который был бы умнее их. Если же мужчина просто соглашается с их словами и не умеет высказывать их в лучшем виде, то такой факт им не нравится и даже их отталкивает в половом отношении. Совершенно ясно, что женщина ощущает в качестве признака мужественности тот факт, что мужчина сильнее ее и в духовном отношении. Ж привлекает к себе лишь тот мужчина, мышление которого выше ее собственного. Этим она, сама того не сознавая, подает решающий голос против теории равноправия полов.

М живет сознательно, Ж бессознательно. Мы имеем теперь полное право говорить так по поводу крайних типов. Ж получает свое сознание от М. Половой функцией типичного мужчины по отношению к типичной женщине, в качестве его идеального дополнения, является работа превращения бессознательного в сознательное.

Теперь мы подошли к проблеме дарования. В настоящее время весь теоретический спор о женщинах почти везде сводится к вопросу о том, кто имеет более духовных качеств: мужчины или женщины. Обыкновенная постановка вопроса не считается с типами. Тут же была изложена теория типов, и она не может остаться без влияния на требуемый ответ. Нам теперь остается разъяснить, в чем состоит связь между поставленным вопросом и этой теорией.

Глава IV.

Дарование и гениальность

Приступая к изложению этой главы, я считаю не лишним предпослать несколько предварительных замечаний. Делаю я это во избежание всяких недоразумений, которые могут возникнуть, благодаря самому разноречивому пониманию сущности гениальности со стороны различных писателей.

В ряду этих замечаний первое место должно быть отведено вопросу о соотношении между гением и талантом и о полнейшем разграничении этих двух понятий. Широкая публика этого различия не признает. Для нее гений является только высокой или высшей степенью таланта. Подчас под гением понимают лицо, совмещающее в себе целый ряд всевозможных талантов. В крайнем случае допускают существование между ними промежуточных ступеней. Подобное представление совершенно превратно. Действительно, мы различаем разнообразные степени гениальности, тем не менее эти степени ничего общего с талантом не имеют. Человек может с первого дня своего рождения обладать ярким, сильным талантом, так, например, математическим. Этот человек в состоянии без малейшем труда усвоить самые сложные разделы этой науки. Но для этого ему совершенно не нужно обладать гениальностью, которая вполне идентична оригинальности, индивидуальности. Она же – условие изобретательности. И наоборот, существуют высокогениальные люди, которые не обладают никаким значительным талантом. Примеры: Новалис, Жан Поль. Итак, гений совершенно не является какой-либо степенью таланта. Оба понятия – две несоизмеримые, совершенно различные категории, между которыми лежит целый мир. Талант – наследственное, подчас родовое имущество (семья Бахов), гений же не переходит по наследству. Это имущество не родовое, а индивидуальное (Иоганн Себастьян).

Посредственность, легко поддающаяся ослеплению, а посредственность женщины в особенности, совершенно не отличает блестящего ума от ума гениального. Женщины не понимают гениальности, хотя на первый взгляд могло бы показаться иначе, на самом деле ее половое тщеславие вполне удовлетворяется всякой экстравагантностью, которая выделяет мужчину среди окружающих его людей. Драматург для них то же, что артист, между художником и виртуозом они не делают никакого различия. Блестящий и гениальный ум, по их мнению, два совершенно тождественных понятия: Ницше для них – тип гения! Однако все, что только жонглирует причудами ума, всякое изящество духа не имеет даже отдаленного сходства с истинным духовным величием. Великие люди cерьезно ставят проблему своего «я» и вдумчиво относятся к окружающим их вещам. Но они делают это не с целью казаться одаренными в наиболее подходящий момент, а с целью быть таковыми во любое время. Люди. которые только сверкают своим умом, лишены духовного благочестия. Это все лица, которые далеки от искреннего и серьезного интереса к окружающему, так как вопрос о сущности бытия не в состоянии ими овладеть, лица, у которых побуждение к творчеству вяло и мимолетно. Все силы их сосредоточены на том, чтобы мысль их искрилась и сверкала, как блестяще отшлифованный алмаз, но они совершенно не стремятся к тому, чтобы она что-нибудь освещала! Это вполне понятно, так как они всегда думают только о том, что «скажут» другие – соображение, которое далеко не всегда заслуживает уважения. Есть люди, которые в состоянии жениться на женщине, лишенной для них всякой привлекательности, исключительно лишь потому, что она нравится другим. И подобные же «браки» люди очень часто заключают и со своими мыслями. Я говорю здесь об одном авторе, который отличается злобной, грубой, оскорбительной манерой писать: ему кажется, что он рычит, как лев, на самом деле он только лает. К сожалению, кажется, что и Фридрих Ницше в своих последних произведениях особенно отчетливо выделяет именно то, что, по его мнению, сильно должно было бы задеть и шокировать людей (насколько он во всем остальном стоял неизмеримо выше упомянутого уже писателя?). И он наиболее тщеславен именно там, где проявляет столь сильное невнимание и пренебрежение к человеческому роду. Это тщеславие зеркала, которое с настойчивым упорством требует признания: «смотри, как хорошо, как беспощадно я отражаю!» В молодости, когда человек чувствует свою полнейшую неустойчивость, каждый старается укрепить свое «я» тем, что набрасывается на других, но лишь одна необходимость заставляет великих людей быть страстно-агрессивными. Это не они являются подобием молодой лисы, ищущей драки во что бы то ни стало, или молодой девицы, которой нравится новый туалет только потому, что он в состоянии возбудить зависть среди ее подруг.

Гений! Гениальность! Каких только чувств не вызывает у большинства людей этот феномен! Беспокойство, ненависть, зависть, недоброжелательство, жажда унизить! Сколько непонимания – и вместе с тем сколько подражания! «Как он харкает и как он плюет».

Отрешимся от всего псевдогениального с тем, чтобы перейти к истинно-гениальному и к высшим проявлениям его. И в самом деле: с чего бы ни начиналось наше исследование, неисчерпаемое богатство и глубина содержания этой темы представляет исследователю полнейший произвол в выборе исходной точки. Рассмотрение отдельных качеств, принимаемых нами за признак гениальности, обрекает наше исследование на непреодолимые трудности: все эти качества до того тесно связаны между собой, что изучение каждого из них в отдельности не дает и не может дать нам общего представления. При подобном способе изучения этого вопроса нам грозит двоякое зло: с одной стороны мы рискуем преждевременно выдвинуть конечные результаты нашего исследования с другой – изолированное изучение каждого признака в отдельности может заслонить от нас целое.

Все высказанные соображения о сущности гениальности носят или биологически – клинический характер или характер метафизический. В первом случае люди с забавной самоуверенностью утверждают, что незначительные познания в этой области дают нам вполне надежный ключ для объяснения самых сложных психологических проблем, во втором случае метафизика с высоты своего величия взирает на гениальность с тем, чтобы включить ее в свою систему. Если же эти пути не ведут к достижению всех целен этого исследования, то объяснения этого прискорбного явления следует искать в природе этих путей.

Постараемся вникнуть в то, насколько великий поэт глубже и прочнее вселяется в души людей, чем человек среднего уровня. Следует только подумать о том необычайном количестве характеров, которые создал Шекспир или Эврипид, о бесконечном разнообразии типов, нарисованных в романах Золя. Генрих фон Клейст создал два совершенно противоположных типа: сначала Пентезилею, а затем – Кетхен фон Гейльбронн. Фантазия Микельанджело воплотила образы Леды и дельфийской Сибиллы. Иммануил Кант и Иосиф Шеллинг произнесли самое вдумчивое и правдивое слово об искусстве, а вместе с тем только очень немногие люди уступают им в области изобразительного творчества.

Необходимо прежде всего понять человека для того, чтобы познать и изобразить его. Для того же, чтобы понять человека, нужно иметь какое-либо сходство с ним.

Необходимо быть таким же, как и он. Только тогда можно изобразить и оценить поступки людей, когда все психологические предпосылки, вызвавшие тот или иной образ действий, известны нам из собственных переживаний. Понять человека – значит носить его в себе. Надо уподобиться тому духовному миру, который хочешь постигнуть. Поэтому плут великолепно понимает только плута, простодушный – простодушного, но он никогда не в состоянии понять плута. Позер видит объяснение поступков людей только в позе и вернее поймет другого позера, чем наивный человек, существование которого кажется в свою очередь позеру неправдоподобным. Словом, понять человека – значит быть этим человеком.

Из всего сказанного нужно было бы вывести заключение, что каждый человек лучше всего понимает самого себя. Но это ошибочно. Ни один человек не в состоянии самого себя понять. Для этого субъект познания должен одновременно фигурировать в качестве объекта, иными словами, человек должен был бы выйти из рамок своего собственного духовного мира. Это так же невозможно, как невозможно объяснить универсальность. Для объяснения универсальности следует найти точку, лежащую вне пределов ее, а это противоречит понятию универсальность. Если бы кому-нибудь выпало на долю постичь себя, тот мог бы понять всю вселенную. Дальнейшее изложение покажет, что в этих словах кроется глубокий смысл, что это – не одна только параллель.

В этой стадии нашего изложения следует считать доказанным, что понять свою глубочайшую, истинную природу человек не в состоянии. Это бесспорный факт: мы можем быть поняты только другим, но никогда себя постичь не можем. Этот другой несомненно должен обладать некоторыми чертами сходства с нами, хотя во всех других отношениях может далеко отличаться от нас. Эти черты сходства являются предметом его исследования, и в результате он в состоянии будет познать, отразить, понять себя в нас или нас в себе. Понять человека значит – быть этим человеком и вместе с тем быть самим собою.

Но, как видно было из приведенных примеров, гений объемлет в своем понимании гораздо большее количество людей, чем средний человек. Гете будто бы сказал о себе, что нет того порока и преступления, к которому он не питал бы некоторой склонности и которого он не мог бы вполне понять в какой-нибудь момент своей жизни. Гениальный человек сложнее, богаче. Он – личность многогранная. Чем больше людей человек вмещает в своем понимании, тем он гениальнее, и следует прибавить, что тем отчетливее, интенсивнее отражены в нем эти люди. Слабое, лишенное яркости отражение духовного мира окружающих людей не приведет его к созданию сильных, могучих образов, охваченных пламенным порывом. Его образы будут бледны, без мозга и костей. Творчество гения всегда направлено к тому, чтобы жить во всех людях, затеряться в них, исчезнуть в многообразии жизни. В то время как философ стремиться найти других людей в своем собственном духовном мире, свести их к единству, которое неизменно будет его собственным единством.

Природа гения – природа Протея, но эту природу не следует, как и бисексуальность, представлять себе беспрерывно действующей. Даже величайшему на свете гению не дано одновременно, скажем, в один и тот же день, постичь всех людей. Духовное богатство и широта постижения раскрываются у человека не сразу они проявляются в процессе постоянном развития всей его сущности. Получается представление, что они появляются по мере истечения определенных, закономерных периодов, эти периоды по своему характеру являются различными. Они никогда не повторяются в той форме, и каждый последующий период представляет собою, так сказать, высшую фазу в сравнении с прошедшим. Нет двух моментов индивидуальной жизни, которые были бы совершенно похожи друг на друга. Между позднейшими и прежними периодами существует только то же соответствие, что и между гомологичными пунктами высшего и низшего оборота спирали. Отсюда совершенно понятно, что многие выдающиеся люди еще в юности намечают себе план своего произведения, затем готовая таким образом мысль остается долгое время в течение зрелого возраста без разработки и только в глубокой старости снова приступают к осуществлению раз задуманного плана: это все различные периоды, по очереди выступающие в их жизни, исполненные самого разнообразном содержания. Эти периоды существуют у всех людей с различной степенью интенсивности, с различной «амплитудой?» Так как гений вмещает в себе с ослепительной яркостью большинство людей, то «амплитуда» каждого периода будет находиться в полнейшем соответствии с богатством духовного содержания человека. Поэтому даровитые люди еще в детстве нередко слышат от своих воспитателей упрек в том, что они «из одной крайности впадают в другую». Словно они делают это из собственного удовольствия! Именно у выдающихся людей подобные переходы носят характер ярко выраженного критического переживания. Гете как-то говорил о «повторной зрелости» у художников. Его мысль неразрывно связана с нашей темой.

Именно периодичность гения с его резкими переходами способна объяснить нам, почему у него годы величайшей продуктивности сменяются годами полнейшего бесплодия, годами, когда он ни во что себя не ставит. Больше того, когда он склонен психологически (не логически) превознести любого человека над собою: так как его мучает воспоминание о творческом периоде, а в особенности, какими свободными в сравнении с ним кажутся ему люди, лишенные этих мук! Насколько порыв восхищения сильнее у гения, чем у среднего человека, настолько беспощаднее его подавленность. У каждого выдающегося человека существуют подобные более или менее продолжительные периоды, исполненные ужасающего отчаяния в самом себе, бесконечных мыслей о самоубийстве. Он не относится безучастно к окружающей жизни: многие предметы возбуждают его внимание и интерес. Они несомненно явятся предметом будущей жатвы, но непосредственно не влекут к творчеству и не манят могучими, ослепительными тонами, как в периоды продуктивной деятельности. Словом нет бури. Это времена, когда гений, продолжающий все-таки свое творчество, неизменно слышит: «Как он пал! – „Как он выдохся!“ – „Как он повторяется!“ и т.д.

Не только само по себе творчество, но и другие качества гения, а также материал, над которым он работает, дух – исходный пункт его творчества, – все это подвержено смене и резкой периодичности. Временами он более расположен к рефлексиям и научной деятельности, а временами к художественному творчеству (Гете), то его внимание сосредоточено на культуре и истории человечества, то оно снова возвращается к природе (сравните «Несовременные размышления» и «Заратустру» Ницше) Он то мистичен, то наивен (примеры этого дали нам в новейшее время Морис Метерлинк и Бьернсон). Да, до такой степени велика в выдающихся людях «амплитуда» периодов, когда раскрываются многообразные стороны их существа, когда в их духовном «я» последовательно проходит с интенсивной яркостью целый ряд людей, что периодичность эта находит свое выражение и внешним образом. Этим я объясняю то весьма странное явление, что у людей одаренных выражение лица гораздо чаще меняется, чем у посредственности, что в различные моменты их лицо не распознаваемо. Для того стоит сравнить портреты Гете, Бетховена, Канта, Шопенгауэра в различные периоды их жизни! Количество всевозможных выражений лица какого-нибудь человека можно принять за критерий его дарования. Люди, неизменно сохраняющие одно и то же выражение лица, стоят очень низко в интеллектуальном отношении. Физиономиста поэтому не удивить, что особенность людей, проявляющих в общении с себе подобными все новые черты и тем затрудняющих возможность высказать какое-либо суждение о них, ярко и отчетливо отражается на внешнем выражении их лица.

Весьма возможно, что развитое здесь, поразительное суждение о учении будет отвергнуто с глубоким возмущением на том основании, что исходя из него, мы с необходимостью должны признать за Шекспиром всю пошлость Фальстафа, низость Яго, грубость Калибана. Тем самым мы как будто унижаем моральное достоинство великих людей, приписывая им понимание всего отвратительного и мелкого. И следует признать, что согласно этому взгляду все великие люди, действительно, исполнены многочисленных, самых сильных страстей и низменных влечений (подтверждением чего, впрочем, могут служить их биографии).

Однако, этот упрек не основателен. Это ясно станет по мере дальнейшего углубления в сущность разбираемого вопроса. Пока же я замечу, что только поверхностное размышление могло сделать такое заключение из приведенных предпосылок, мне представляется более, чем вероятным, что они приведут нас к диаметрально-противоположному выводу. Золя, столь хорошо понимающий мотивы убийства из страсти, тем не менее ни одного подобного убийства не совершил бы сам, а именно потому, что в нем таится еще так много другого. Действительный убийца этого рода является жертвой своей страсти, в художнике же, изображающем его, искушению противится все богатство его духовного мира. Это духовное богатство и есть причина того, что Золя знает этого убийцу из страсти лучше, чем этот убийца знает самого себя, но познать он в состоянии будет только тогда, когда он лично испытает на себе всю силу влечения убийцы отсюда – художник стоит лицом к лицу с искушением, с полной готовностью подавить и защититься от него. Таким образом одухотворяется преступное влечение в великом человеке, возносится в степень мотива к художественному творчеству, как у Золя, или к философской концепции «радикального зла», как у Канта, а потому не толкает его на путь преступного деяния.

Из огромного числа возможностей, присущих высоко– одаренным личностям, вытекают весьма важные последствия, возвращающие нас к развитой нами в прошлой главе теории генид. То, что мы включаем в себя, мы замечаем с большей легкостью, чем то, чего мы не понимаем (будь это иначе, немыслимо было бы никакое общение между людьми они большей частью совершенно не знают, как часто они друг друга не понимают). Гений же, который значительно больше понимает чем обыкновенный человек, будет также и больше подмечать. Интриган без труда заметит человека, сродственного ему. Страстный игрок сразу заметит, когда другой чувствует сильное влечение к игре, в то время, как то же обстоятельство ускользнет совершенно от внимания прочих людей. «Der Art versiesht du dich besser», – говорит вагнеровский «Зигфрид». Относительно же более одаренного человека было сказано, что он поймет каждого человека лучше, чем последний самого себя, при том предположении, что он кроме этого человека вмещает в себе нечто большее, точнее, если он воплощает в себе этого человека и его противоположность. Двойственность является необходимым условием восприятия и понимания. Примером служит психология, которая на вопрос. что является решающим условием сознания, «самоотрешения», ответит: контраст. Если в мире все решительно было бы серо, то люди совершенно лишены были бы представления цвета, не говоря уже о понятии цвета. Шум, полный однообразных звуков, легко вызывает сонливое состояние в человеке: двойственность (свет, разъединяющий и различающий вещи)– вот причина бодрствующего сознания.

Потому никто не в состоянии себя понять, хотя бы он всю жизнь беспрерывно и зорко следил за собою. Человек же всегда может понять другого, с которым он, правда, сходен, но сходство это не исчерпывает всех сторон его духовного мира. У него столько же общего с его противоположностью, сколько общего у последней с ним самим. В этом подразделении лежат наиболее выгодные условия понимания: вышеприведенный пример Клейста. Итак, понять человека значит – иметь в себе этого человека и его противоположность.

Для того, чтобы дойти к сознанию одного только члена какой-нибудь пары, человеку необходимо вместить в себе целый ряд противоположных пар. Это положение вполне подтверждается физиологическими доказательствами учения о цветовом ощущении глаза. Я приведу здесь только всем знакомое явление, что световая слепота простирается на оба дополнительных цвета. Человек, лишенный способности воспринимать красный цвет, не воспринимает также и зеленого, с другой стороны, нет человека, воспринимающего голубой цвет и одновременно не реагиругощего на желтый цвет. Этот закон вполне приложим и к области духовной жизни человека: это основной закон всякого сознания. Например, человек жизнерадостный сильнее поддается удрученному состоянию, чем человек уравновешенный: меланхолика может спасти только могущественная, сильная мания. У кого чувство тонкого и изящного столь сильно развито, как у Шекспира, тот скорее других воспримет и поймет, как некоторую опасность для себя, всякую отвратительную грубость.

Чем больше типов и их противоположностей объединяет в себе человек, тем менее ускользнут от его внимания (так как за пониманием следует способность восприятия) активные и пассивные действия людей, тем глубже он проникает в их помыслы, истинные желания и чувства. Нет гениального человека, который бы не был великим знатоком людей. Значительный человек озирает с первого раза самые отдаленные тайники души человека и он нередко готов тотчас же дать полную характеристику его.

Среди большинства людей каждый проявляет определенную, более или менее развитую склонность к какому-либо предмету. Этот прелестно знаком с миром птиц и мастерски различает их голоса, а тот с самого утра вперил свой любовный пристальный взгляд в окружающие его цветы, одного потрясают нагроможденные друг на друга теллурические осадки, и звезды мелькают перед ним в виде радушного привета, и только (Гете), – другой застывает в каком-то безотчетном предчувствии от веяния холодного ночного звездного неба (Кант). Иные находят, что горы безжизненны, и чувствуют себя околдованными беспрерывно переливающимися морями (Беклин), а другие ровно ничего не находят в этом непрекращающемся движении и ищут удовлетворения под возвышающей властью горных громад (Ницше). Совершенно также каждый, даже самый простой человек, находит в природе нечто такое, что его больше всего привлекает, по отношению к предмету своего влечения, чувства его становятся острее и восприимчивее, чем ко всему прочему. Как же гениальному человеку, который в идеале вмещает в себе духовную сущность всех людей, не впитать в себя вместе с их внутренним миром все их склонности и разнообразное отношение к окружающему.

Не только всеобщность духовной сущности человека, но и всеобщность естественно природного начала пустила в его душу прочные глубокие корни. Он – человек, стоящий в самых близких интимных отношениях к вещам. Все привлекает его внимание, ничто от него не ускользает. Он в состоянии все понять, вместе с тем его понимание обладает особенной глубиной уже потому, что он может каждый предмет сравнить с самыми разнообразными вещами и провести между ними соответствующее различие. Он лучше других измерит предмет и укажет его надлежащие границы. Все это с яркой отчетливостью и силой отражается в сознании гениального человека. Отсюда несомненно и его чувствительность является наиболее утонченной. Ее не следует смешивать с той чувствительностью, которую односторонний взгляд приписывает художнику, когда говорит об остроте зрительного восприятия у живописца (или у поэта) или об утонченности слуховых органов у композитора. В последнем случае под чувствительностью понимают чрезвычайно утонченное развитие сферы чувственных ощущений. Мера же гениальности определяется не столько чувственной, сколько духовной восприимчивостью к различиям. С другой стороны эта восприимчивость и направлена преимущественно внутрь. Таким образом, гениальное сознание неизмеримо далеко отстоит от стадии гениды. Оно обладает сильнейшей яркостью и наиболее отчетливой ясностью. Гениальность является здесь некоторой степенью высшей мужественности, а потому-то Ж и не может быть гениальной. Это является вполне последовательным применением вывода предыдущей главы, что М живет сознательнее, чем Ж, к результатам, полученным нами в настоящей главе. Отсюда – общее положение: гениальность идентична более общей, а потому и высшей сознательности. Но интенсивная сознательность достигается путем неизмеримого количества противоположностей, которые вмещает в себя выдающийся человек.

Потому универсальность является характерным признаком гения. Гениальности в какой-нибудь специальной области – нет. Нет ни математических, ни музыкальных гениев. Гений – универсален. Можно дать следующее определение гения: человек, который все знает, не изучив ничего. Под этим «всезнанием», естественно, следует разуметь не какие-либо теории или системы, по которым наука распределяет факты действительности. Сюда также не подойдет ни история войны за испанское наследство, ни опыты, произведенные над диамагнетизмом (?). Точно также цвет воды при облачном или лучезарном небе художник познает, не знакомясь предварительно с принципами оптической науки, и вовсе не нужно особенно углубляться в учение о человеческом характере для того, чтобы создать законченный цельный образ человека. Чем даровитее человек, тем больше он самостоятельно думал о всевозможных предметах и, таким образом, выработал себе определенное личное отношение к ним.

Теория о гениях-специалистах, с точки зрения которой позволительно говорить, например, о «музыкальном гении, невменяемом во всех других областях», опять-таки смешивает понятия талант и гений. Музыкант если он действительно велик, может на языке, указанном ему особого рода талантом его, быть столь же универсальным, так же совершенно охватить внутренний и внешний мир, как поэт или философ. Таким гением был Бетховен. Вместе с тем он может вращаться в такой же ограниченной сфере, как посредственный ученый или художник. Таков был Иоганн Штраус, которого называют, к нашему великому изумлению гениальным, хотя его живая, но очень ограниченная фантазия и создала прелестные цветы. Итак, повторяю, существуют различные таланты, но один только гений, может выбрать себе определенний талант, чтобы в этой сфере развивать свою деятельность. Есть нечто общее у всех гениальных людей как таковых, как бы сильно не различались между собой великий философ и великий художник, великий музыкант и великий скульптор, великий поэт и великий творец религиозной догмы. Талант, этот медиум, при помощи которого раскрывается истинная духовная сущность человека, играет менее значительную роль, чем это привыкли думать. Его значение большей частью переоценивают в той узкой перспективе, в которой, к сожалению, так часто производится художественно-философское исследование. Не только различные оттенки дарования, но характер и мировоззрение не расходятся соответственно границам различных искусств. Эти границы как бы стираются, и для непредубежденного глаза получаются самые неожиданные сходства. Вместо того, чтобы копаться в поисках аналогий в истории музыки или вообще в истории искусства, литературы, философии, можно смело сравнить, например, Баха с Кантом, Карла Марию Ф. Вебера с Эйхендорфом, Беклина поставить наряду с Гомером. Подобное исследование не только выигрывает в смысле огромной плодотворности его, но оно приносит неизмеримую пользу глубине психологического анализа, отсутствие которой так болезненно ощущается в трудах по истории искусства и философии. Вопрос о том каковы те органические и психологические условия, которые превращают гения то в мистического духовидца, то в великого рисовальщика, должен остаться в стороне, так как существенного значения для данной статьи он не имеет.