Платон сначала прочел название журнала. «Любимый размер». Полистал. Автомобили, охотничье оружие, афиши ночных клубов. В конце – между «досугом» и «покупкой-продажей» – на всю страницу располагалась реклама. Царица огня и воды («И такое бывает?» – улыбнулся про себя Платон) предлагала не какое-то там избавление от неприятностей, сглаза или возврат в семью неверных мужей. Она скромненько так утверждала, что повелевает кровью человека, так как «кровь – это огонь, растворенный в воде», и, стало быть, запросто защитит любого от пули и ножа.

– Ты ее не видел? – спросил Платон.

– Ну и что? – завелся Федор. – Мне по фигу, какая она. Кто может похвастаться, что женат на Царице огня и воды?

– А вдруг она маленькая, толстая и лысая? – удивился Веня.

– Это еще прикольней, – спокойно ответил Федор.

– Подожди-подожди, – Платон сел и взял старшего племянника за руку. – Женитьба – это важный шаг в жизни человека...

– Тони, мы не в церкви, – перебил его Федор. – Представь, что это просто сделка такая.

– Хорошо, значит, ты заключил сделку, так?

– Именно, – кивнул племянник.

– Заговор от пули и ножа в обмен на женитьбу. А деньги тогда за что?

– Все было не так. Я, короче, пришел в офис. Там все прикольно. Стены стеклянные, а за стеклом рыбки плавают и осьминоги.

– Осьминоги? – не поверил Вениамин.

– Настоящие! – повысил голос Федя. – А на столе – блюдо со змеями. Живыми! – он опять повысил голос, предупреждая вопросы брата. – И кошки ходят везде – штук пять. Лысые. По плетеному коробу. Она со мной из короба разговаривала. Спрашивает: «Возьмешь змейку мою в правую руку?» Я взял. Она сразу же все про меня рассказала, и как я шрам этот получил, и что мне смерть угрожает.

– Гадость! – содрогнулся Вениамин. – Ненавижу змей.

– Вот потому не ты, а я буду ее мужем! – заметил Федор. – Короче, она потом спрашивает: «Возьмешь мою змейку в левую руку?» Я сказал, что могу всю ее нечисть рассовать по карманам. Тогда она спрашивает: «А меня посадишь к себе в карман?» – «Посажу». – «И домой принесешь?» – «Принесу, – отвечаю, – а чего мне». – «И замуж возьмешь?»

Федор замолчал.

– Ну? – не выдержал Вениамин. – А ты что?

– Короче, – сглотнул Федор, – у меня от ее голоса все встало, голос такой странный... Я, говорю, любую замуж готов взять, если она выдержит... это самое... все мои душевные страдания. «Вот и ладненько, – отвечает, – давай две штуки баксов за мазь против пули и ножа, а сам присылай сватов».

Федор встал и вышел из спальни.

Аврора принялась было в задумчивости отжимать тряпицу в салатнике, но Платон тронул ее за руку.

– Не надо.

– Компресс, – объяснила она. – Вода с уксусом. Вам плохо стало, вы чуть не упали.

– Я бы не упал, – категорично заметил Платон.

– Упали бы, вы же сознание потеряли! – настаивала Аврора.

– Я сидел в инвалидной коляске, куда мне еще падать?!

– Тони, не нервничай, – озаботился Вениамин. – А ты не перечь дяде! Говорит – не упал, значит, не падал! Развела тут спор!

– Я ничего, Венечка, я так просто, – забегала глазами Аврора.

Платон впервые услышал такой ее голос – виноватый и жалобный. Они с племянником с удивлением посмотрели на Аврору.

– Вот! – В спальню быстрыми шагами вошел Федор. Оглядевшись, он направился к кровати, присел на пуфик и показал всем банку на ладони.

Платон с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

– За две штуки зеленых твоя царица могла бы найти сосуд поприличнее, – заметил Вениамин.

На ладони Федора стояла пол-литровая банка, накрытая не очень чистой бумажкой, а бумажка эта была перетянута белой резинкой.

Аврора осторожно принюхалась. Федор заметил это и снял резинку. Женщина сразу же отвернулась и почему-то взяла Веню за руку, оттаскивая его подальше. Федор же настойчиво протягивал банку брату.

– А ты понюхай!

– Зачем это?.. – забеспокоился Вениамин.

– Ее нужно втирать два раза в день в тело. Там, где находятся жизненно важные органы. От ранения которых может наступить летательный исход.

– Летальный, – автоматически поправил Платон, почти загипнотизированный его серьезностью и верой.

– Ну да. Летальный. Короче, я себя буду смазывать спереди – грудь и живот. А ты меня – со спины.

– Почему – я? – покосился на банку Веня.

– Это должен делать близкий человек. Тони еще не оклемался, больше некому. Две недели всего-то и нужно мазать.

– А жена? – нашелся Вениамин. – Ты же сказал, что женишься! Вот пусть жена твоя и втирает. Сама, как говорится, сварила, пусть сама...

– У меня на нее другие планы, – серьезно ответил Федор и вдруг спросил: – Тони, у тебя есть друг?

– Друг?.. – опешил Платон. – Нет, родной, знаешь, я тут недавно думал и понял, что у меня нет близкого друга. У меня, можно сказать, вообще нет друзей, так, из детства остались некоторые...

– Тогда ты собирайся, – повернулся Федор к Авроре.

– Куда? – сжалась она.

– Поедешь с Тони. Оденься поприличнее, фейсу нарисуй праздничную. Будете сватать невесту.

– Сейчас? – опешил Платон.

– Завтра свадьба.

– Я не поеду, – тихо сказала Аврора. На ее слова никто не обратил внимания.

– Подожди, давай поговорим, обсудим все хорошенько, – Платон так разволновался, что попытался встать. Аврора вовремя обхватила его и почти силой повалила на кровать.

– Вам нужно лежать!

– Уберите колено! – оттолкнул ее Платон. – И вообще – уйдите, меня тошнит от ваших духов!

– Это не духи, – сползла с него Аврора. – Это туалетная вода.

– И вы ею обливаетесь вместо душа по утрам, да?

– Тони, я не понял, – внедрился в их перепалку Федор, – ты что, не согласен быть моим сватом?

– Согласен. Но только...

– Я тоже хочу поехать! – заявил Вениамин.

– Тебе нельзя видеть мою невесту до свадьбы, – ответил на это Федор.

– Почему?

– Нельзя, и все. Еще в обморок упадешь.

– А я не упаду? – забеспокоилась Аврора.

– Ты не упадешь, ты возле кошки на дороге не упала, значит, и там не упадешь, – заверил ее Федор.

– Так ты ее видел или нет? – забеспокоился Платон. – Что за детский сад, это серьезный шаг!

– Видел, – неуверенно пожал плечами Федор. – Но знаешь, Тони, глаза не всегда видят правильно. Другие внутренние органы, они, это самое... Короче – сердце самое зрячее.

– Это она тебе так сказала?

Платон подумал в этот момент, произнесет ли племянник вот так, с ходу, имя Экзюпери?

– Она что, уродка? – вскочил Веня.

– Уродливых женщин не бывает! – заявила Аврора.

– Она просто не такая, как все, – задумчиво улыбнулся Федор.

– Я согласна, поеду с Платоном Матвеевичем сватать, – в Авроре явно победило любопытство.

Платон беспомощно огляделся.

– Я не могу идти свататься, – развел он руками. – Я вообще не знаю, насколько хорошо держусь на ногах, а сват в инвалидной коляске и с перекошенной физиономией, это, знаешь ли, не совсем то, что нужно.

– Она тебя вылечит в два счета, – пообещал Федор.

Царица огня и воды вылечила Платона Матвеевича на счете «два».

– Два! – крикнула она тонким голоском, и Платон выскочил из инвалидной коляски как ошпаренный.

Он даже сделал небольшую пробежку – кругами по ее спальне. Правда, мешала лежащая почти посередине комнаты Аврора – маневра было мало. Царица бегала за ним, Платон Матвеевич заслонялся коляской, раскручивая ее по дороге. Федор сидел на диванчике и улыбался.

Дело в том, что Платон Матвеевич панически боялся змей. По дороге к Царице, в фургоне серого цвета – его, как уверили племянники, предоставила инвалиду Омолову П.М. та самая страховая компания, агент которой приезжал насчет покореженной двери, – Платон решил противостоять любым колдовским приемам с привлечением змей. По небольшому опыту общения с уличными цыганками Платон знал, что нельзя смотреть в глаза гадалке, задумываться над словами, которые тебе навязчиво повторяют, и подпускать слишком близко человека с экстрасенсорными способностями – прикосновения его особенно опасны.

Поэтому, как только Федор вкатил Платона в офис Царицы огня и воды, он громко потребовал, чтобы сватовство состоялось где угодно, только не в рабочем кабинете хозяйки, где, как он понял из рассказов жениха, и находится ее живой рабочий материал.

– Тогда прошу в мою спальню, – тонким детским голоском произнес кто-то у дверей.

Платон сначала поискал обладателя голоса на уровне своих глаз (все-таки он сидит в коляске – куда уж ниже?), потом покосился по сторонам и только после этого опустил голову и чуть не закричал от ужаса: у его ног сидело странное существо – то ли ребенок, то ли ожиревшая лилипутка в пышном розовом платье и с крошечной короной на голове.

– Идите за мной, – пригласило это существо, и вдруг покатилось по полу, отталкиваясь ладошками, а юбки поволоклись за нею, шурша.

Похолодев, Платон Матвеевич подумал, что у Царицы, похоже, нет ног! – изогнулся назад, чтобы разглядеть выражение лица Федора, но не смог: тот вез коляску с высоко поднятой головой, и Платону был виден только его мощный подбородок снизу. Судя по ритмичным движениям подбородка, племянник был занят любимым делом – жевал резинку.

Тогда Платон наклонился вперед, надеясь разглядеть хоть что-нибудь под розовым капроном, но ему и это не удалось – Царица лихо катила по паркету, отталкиваясь ладошками в ажурных перчатках. Докатившись до распашных дверей, она выставила руки перед собой, двери легко открылись, она заехала в большую полутемную комнату – на самую середину – и развернулась, притормозив правой ладошкой.

Царица замерла, и Платон застыл в кресле. Слышно было, как Федор позади него постепенно перестает жевать, вот наступило последнее «кляк!», племянник замер, вероятно, в экстазе созерцания своей невесты на полу. И Платон тогда услышал в ватной тишине странные звуки и даже сначала подумал, что это он сам так старчески дышит – тяжело, с подсасыванием воздуха. Но тут пошевелилась Царица – наклонилась, захватила сколько смогла своих юбок и подняла их, обнажив круглые коленки, похожие на две большие сдобные булки. Она медленно и неуклюже поднималась, от ее движений странные звуки изменились, и тогда Платон понял, что Царица так дышит. Он сделал один поворот колеса и подкатился ближе, чтобы разглядеть это чудо как следует. Оказывается, она на чем-то сидела на коленях все это время. И осознание того, что у странного существа, слава богу, есть ноги, не смогло затмить отчаяния перед новым открытием: эта то ли женщина, то ли ребенок с большим трудом справляется со своим тучным телом: ей тяжело дышать.

Тем временем Царица встала, ударив ножкой в красной туфельке по прямоугольной доске на колесах, как это делают скейбордисты, когда останавливаются, и доска подскочила, перевернулась в воздухе и после ловкого движения полных ручек оказалась у нее под мышкой.

Платон быстро осмотрел Царицу снизу, от красных туфелек на низком каблуке, вызвавших у него ностальгические воспоминания о сменной школьной обуви для девочек. Пышные розовые юбки кончались чуть ниже колен, руки Царицы были обнажены, начиная с локтей, – именно туда доставали рукава-фонарики. Короткие ажурные перчатки не скрывали три ряда складочек у каждого запястья, шея тоже была открыта, ее Платон старался не разглядывать. Лицо – вот что его больше всего пугало и притягивало. Он обшарил его одним взглядом, с поспешностью юного лакея, который должен склонить голову при появлении Царицы. Лицо его разочаровало. Оно было никаким. Нездоровая отечность, которая появляется у слишком полных людей, лишала его индивидуальности, и даже живые веселые глаза не могли исправить этого. Не было на этом лице ничего, хотя бы специально оттеняющего его черты, – ни подкрашенных губ, ни подрисованных бровей, более того – создание с короной на голове оказалось почти альбиносом: белесые ресницы, невидимые брови и легкие жиденькие кудряшки бесцветных волос.

Сама она тоже жадно разглядывала Платона – внимательно, с пристрастием, и он вдруг подумал, что совершенно не представляет себе, как выглядит. Смутно он помнил, как Вениамин менял ему перед отъездом рубашку и носки, но факт остается фактом – к такому торжественному моменту в своей жизни он совершенно не подготовился. Не было ритуала перед зеркалом – золотой заколки для галстука в противостоянии пальцам-сарделькам, не были отрепетированы посадка головы, взгляд, усмешка с налетом надменности – безотказно усмиряющая забывшихся собеседников.

Маленькая толстушка тем временем подошла совсем близко. Платон только тут осознал, насколько она мала ростом. Взявшись руками за поручни коляски и не наклоняясь, она прошептала ему в самое лицо, обдав запахом карамели:

– Привет, Кукарача!

На фоне тяжелого, почти астматического дыхания Платон расслышал еще один звук – совершенно необъяснимый и потому особенно неприятный. Глухие постукивания во рту у толстушки.

Вероятно, на лице Платона отразилось все, что он испытывал в этот момент. А если учесть, что самым приемлемым был вариант с выпавшей вставной челюстью... Царица снисходительно улыбнулась, прихватив передними зубами красную льдинку и показывая ее Платону. Леденец. Перекатывая во рту конфетку, она стучала ею по зубам. Платону от разгадки происхождения звуков легче не стало – все так же страшно и муторно было на сердце.

«Не упасть бы в обморок», – подумал он. И тут у его плеча выплыло лицо Авроры – можно было и не поворачиваться, чтобы в этом убедиться: удушливый запах парфюма окутал его голову. Аврора жадно оглядела Царицу, резко выпрямилась, два раза повернулась вокруг себя и упала на пол, раскинув в стороны руки и ноги.

«А вот и обморок», – подумал Платон, сцепив перед собой руки. Чтобы не смотреть на Аврору и на толстую лилипутку, весело разглядывающую рухнувшую даму, Платон стал вспоминать по запаху изо рта Царицы, как называются леденцы.

– Тони, – наклонился к нему сзади Федор. – Облом получается. – Он кивнул на раскинувшуюся на полу Аврору.

В этот момент Царица пнула ту в бок носком туфельки и объявила с уважением в голосе:

– Настоящий обморок!

– Мы ошиблись с ее впечатлительными нервами, – прошептал Федор. – Давай, ты один работай.

– Работать?..

– Ну, все, как полагается – у вас товар, у нас – купец!.. Что ты сидишь, как истукан парализованный?.. Ой, Тони, извини, это вырвалось случайно. Я понимаю, – зашептал он ему в самое ухо, – она тебе с первого раза может показаться странной.