— Ну как же. Она же рожала. Двойня… — Гнатюк не успел договорить, как Ева почти крикнула:

— Мальчик и девочка?!

— Мальчик и девочка, — кивнул Гнатюк. — Да ты в порядке?

— Что с мужем? — не ответила Ева на его вопрос.

— Ну что с мужем… Работаем пока, но очень упертый.

— То есть он здоров? — Она наконец повернулась, и полыхнувшие огнем скулы выдали ее волнение.

— Здоров, вполне здоров. Только вот детей оформляет как сирот.

— Он не берет детей, ну конечно! — Ева словно наконец что-то поняла или разгадала. — Он не хотел ребенка, Лариска говорила, а тут — двойня, он не берет детей…

— Ну как не берет, он хитро не берет. Совсем он не отказывается, а оформляет на три года в дом ребенка, а там, мол, посмотрим.

— Еву и Сережку на три года в дом ребенка? — Ева Николаевна подошла к столу и стукнула кулаком. Тренькнули, соприкоснувшись при сотрясении, стакан и пузатый графин на подносе.

— Ты это… Ты поосторожней. Мне Борзов рассказывал по телефону, что ты кирпич раскалываешь запросто. Эта мебель хоть и старая, но тоже, знаешь!.. Какую Еву и… Сережу?

— Детей зовут Ева и Сережа. Лариска сказала, если будет девочка… — Ева замолчала и сжала зубы.

— Хорошие имена. Сядь. Успокойся. Ты успела на похороны.

— Я не хожу на похороны. — Ева села и тяжело, судорожно вздохнула. — Я хочу поговорить с мужем Лариски.

— Бесполезно. Все уже говорили. Мы ему обещали зарплату ее переводить и оплачивать год няню. Ни в какую.

— Я буду с ним говорить. Давайте сменим тему.

— Давай сменим, — согласился Гнатюк. — По работе полный завал. Но дел интересных мало, так, в основном бытовухи или с наркотиками. Правда, вчера был день с сюрпризом. Мне принесли журнал «Плейбой». Ты уже видела?

— Что видела? — не поняла Ева.

— Не видела, значит. А я целый день над этим работал. Тогда тебе — тоже сюрприз. — Гнатюк открыл сейф и, доставая журнал, доверительно сообщил:

— Я в сейф прячу, а то такая картинка на столе, сама понимаешь. Смотри.

Еве пришлось еще раз вытаращить глаза.

— Там на развороте еще интересней. — Гнатюк вертелся в кресле туда-сюда и получал удовольствие.

Ева открыла разворот.

— Какая толстая и развратная тетка, — проговорила она наконец.

— Да. «Мисс Июнь» будешь. Откуда эти снимки, знаешь? Ева кивнула.

— Тогда тебе интересно будет знать, что журнал завален письмами и звонками. Ты нарасхват. Такая жалость, приходится отвечать, что модель умерла.

— Что, все еще умерла?!

— Ты даже похоронена. На том же, кстати, кладбище, где будут хоронить Лариску.

— Ну спасибо! Значит, убийство Денисова навесили на меня! У вас что, следователей нормальных нет? Хрустова допросили? Он еще тогда в квартире, когда я «застрелилась», сказал, что убил Денисова!

— Хрустов сбежал.

— Специалист! Который раз он у вас бежит? Я работать хочу! — закричала вдруг Ева, прижав ладони к вискам.

Ева кричала еще минуты три, потом устала и выпила воды. За эти три минуты Гнатюк узнал, что теперь она пробегает пять километров за шестнадцать и две, из десяти выстрелов десять выбивает в десятку, преодолевает с разбега при полном снаряжении и с оружием препятствие высотой два пятьдесят, сидит под водой минуту двадцать восемь секунд, а на прошлой неделе единственная из отряда поймала в степи мышь-полевку и что эта мышь была совершенно здорова, что бы там ни говорил зануда Борзов.

— В роддом поедешь? — спросил Гнатюк, когда она затихла.

Ева кивнула ему молча, а глаза налились слезами.

Я и на похороны, пожалуй, приду. Дело есть. — Она моргнула, и ресницы намокли.

— Господи, что с тобой сделали?! — закричала Далила, открыв дверь на длинный звонок.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, особенно хороши круги под глазами. В тон маечке. Выпить есть? А то буду реветь и ругаться. — Ева толкнула ногой дверь и открыла ее пошире. Далиле пришлось посторониться, она держала перед собой на весу руки, запачканные мукой. Ее голубая майка тоже была в муке.

Ева бросила сумку на пол и пошла к ванной, стаскивая через голову футболку. В ванной, ощерившись, разглядывал свои зубы незнакомый ей мужчина с мокрыми прилизанными волосами.

— Отличные зубы, — похвалила Ева, сняла джинсы вместе с трусиками, бросила все это на пол и, голая, открыла кран с холодной водой.

— А вы, простите?.. — Мужчина смотрел на нее испуганно. Ева стала под душ и застонала от удовольствия.

— Я — подруга, — сказала она, согнав воду с лица ладонью, — а почему Далила в муке? Мужчина словно очнулся и резко отвернулся.

— Она готовит. Ну да, пельмени.

— Это как понимать, вы уже потрахались или только собираетесь? — Ева закрыла воду, поэтому вопрос получился громким.

— Уже, — сказала Далила из кухни.

— А почему ты возишься на кухне, а он разглядывает свои зубы и изнывает от скуки?

— Да я… Я пожалуйста, я тоже могу! — неестественно радостно сказал мужчина и пошел на кухню.

— Ты не будешь вытираться? — Далила шла по мокрым следам Евы в комнату.

— Нет.

— Ты не обнимешь меня?

— Нет.

— Если бы ты точно указала в телеграмме день…

— Пустяки. — Ева потрошила свою сумку. — Не обращай на меня внимания, у меня с головой не в порядке.

— А что с твоей головой? — Далила села на подлокотник кресла и улыбнулась.

— Я плохо пролезаю в окно шестьдесят на шестьдесят в экипировке и с автоматом, поэтому и приземлилась плохо на пол. Головой получилось. Надо худеть.

— Да ты же почти дистрофик, посмотри на себя! На кой черт тебе пролезать в это окно с автоматом?

— Действительно, — задумалась Ева. — Вот странно. Там все имеет совершенно другой смысл. Пожалуй, пельмени — это то, что надо. А какая бутылка стоит на столе в кухне?

— Токайское.

— Фантастика. Можно я голой похожу? Целый месяц не ходила голой.

Далила расхохоталась громко и счастливо, закинув голову, а мужчина крикнул из кухни, что пельмени готовы.

— Вы, девочки, кушайте, а я пойду. — Он старался смотреть только в пол.

Захлопни дверь! — крикнули девочки хором, посмотрели друг на друга и засмеялись. Далила — легко и громко, Ева — неуверенно, словно забыла, как это делается.

— Отряд специального назначения, воинская часть семнадцать тридцать два. Двадцать девять дней активного отдыха и подготовки. Один раз я потеряла сознание от переутомления. Меня несли четыре километра на руках все восемнадцать кабанчиков, которые считают себя гордостью спецназа.

— Наверное, ты потеряла сознание в танке и они не смогли его открыть. — Далила разлила остатки вина из бутылки.

— Нет, по очереди. Это было единственным моим сексуальным приключением за двадцать девять дней. И вот что я тебе скажу. Я здорова. Я хочу работать. У меня отличные физические показатели, прекрасная реакция — только я смогла поймать мышь. Мои фотографии в журнале «Плейбой», я там в шляпе, в милицейском кителе, еще с пистолетом. У Лариски Комлевой родились дети, их двое, мальчик и девочка. Я очень боюсь новорожденных детей. — Ева смотрела перед собой, проводя пальцем по ободку тонкого бокала.

— Да-а-а… — протянула Далила, подперев руками голову, — начинается сумасшедший дом. Стоило тебе появиться, как начинается. Зачем ты снялась для «Плейбоя»? Почему ты должна бояться новорожденных детей? Почему ты ловила какую-то мышь? И вообще, где этот сексуально озабоченный подросток, которого ты вытащила из турецкого публичного дома?

— Илия? С ним все в порядке, он в Бельгии. Учит языки и историю искусств. Надеюсь, что полгода он там просидит. Потом придется отыскивать деньги на оплату.

— Значит, сексуально озабоченных, избалованных роскошью и недоразвитых подростков ты не боишься, а новорожденных посмотреть боишься? — Далила заставила себя встать и убирала тарелки со стола. Ева продолжала сидеть словно в оцепенении и проводить пальцем по ободку бокала.

— Ладно, я ошиблась, когда свела вас вместе. Тебе и Илии нельзя быть рядом. Но я не думаю, что он сделал с тобой уж что-то очень плохое.

— Это потому, что я сопротивлялась! Я бы на твоем месте поинтересовалась в этой школе в Бельгии, все ли у них в порядке. Может, уже и Бельгии никакой нет в помине.

— Я не боюсь смотреть новорожденных. Я боюсь их кормить, пеленать, лечить.

— Это что-то новенькое. Давай по порядку. Зачем ты снялась в этот журнал?

— Я не снималась. Я отсиживалась у Стаса Покрышкина несколько дней, помнишь, когда Денисова убили. В счет оплаты за бутафорию у меня на голове он меня снимал. Я не знала, куда он денет то, что снял. А когда я лежала в ванне с развороченной головой, помнишь, у меня еще тогда глаз потерялся, он говорил, что сделает клип про несчастную любовь.

— Ладно, Стас Покрышкин заработал деньжат, а мышь ты ловила?..

— Проверка реакции. Отличная у меня реакция.

— Остались новорожденные. Зачем тебе их кормить, лечить и так далее?

— Да, — кивнула Ева, — мальчик и девочка. Им сейчас неделя. Я должна все обдумать. Я не смогу вот так, ни с того ни с сего, только потому, что Илия зимой сказал про близнецов, взять их себе… Боже! — воскликнула она и вытаращила глаза. — Чем же их кормят, недельных?!

— Я поняла, — Далила оттянула осторожно веко у Евы вниз и рассмотрела перепуганный фиолетовый глаз, — ты переутомилась. У тебя бред. И выглядишь ты очень замученной. Давай в постельку, а?

— Ты ничего не понимаешь! Как он сказал, так и будет. Он сказал, что к лету я буду мамой близнецов!

— Помню я этот бред, — кивнула Далила. — Поэтому его этот таджик и отпустил. Он думал, что у тебя будет ребенок от этого… Сухогруза? Нет, Самосвала!

— Я тебе разве не сказала? — Ева теперь рисовала пальцем невидимые узоры на столе. — Лариска умерла в роддоме, поэтому я и приехала.

— Я очень устала, — Далила взяла Еву за руку и потащила в комнату, — давай поспим немного, просто поспим, а потом поговорим, а? Меня что-то развезло, и я плохо соображаю.

Ева подождала минут десять, лежа рядом с Далилой, оперев голову на руку. Потом осторожно встала, стараясь не шуметь, оделась и уехала в роддом.

Далила открыла глаза, как только защелкнулась дверь. Она смотрела перед собой испуганными глазами. Больше всего на свете ей хотелось быстренько побросать вещи в сумку и уехать первым поездом на юг, к сыну с бабушкой. Хорошо бы при этом потерять память на пару недель. Самым страшным и неистребимым кошмаром перед ней появлялся улыбающийся загадочно мальчик Илия, заявивший при встрече зимой, что главное место в человеке — его половые органы, что к лету Далила должна накопить побольше силенок, потому что у Евы будут близнецы, что именно поэтому его и отпустил от себя Хамид, друг Феди Самосвала, зарезанного Евой в публичном доме…

Дима Куницын посмотрел в глазок. Удивился и открыл дверь. Ольга Антоновна стояла, опустив глаза и не говоря ни слова. Дима занес ее сумку, потом взял женщину за руку, завел в квартиру и захлопнул дверь, осмотрев перед этим лестничную клетку.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он шепотом, обнял ее, быстро проводя руками по напряженному телу.

Ольга села на тумбочку для обуви и залилась слезами. Дима обдумывал, может ли у нее быть микрофон не на теле, а в сумке с вещами.

Он отвел Ольгу в комнату, посадил в кресло, принес воды в стакане и сдернул с ее лица огромные черные очки. Присвистнул и задумался. Ольга выпила водички, вздохнула, успокаиваясь, и потрогала осторожно большой синяк на скуле возле глаза.

— Как ты меня нашла? — спросил Дима, подойдя к окну и осматривая двор.

— По донесениям, — тихо, почти шепотом сказала Ольга.

— Каким еще донесениям?

— Мой муж! Он всегда нанимает наружную слежку, когда я… Когда у меня раньше были интрижки. Я это знаю. Мне все равно, я ведь никогда не вру. Я нашла эти донесения, и там был твой адрес. Есть еще какой-то адрес, улица Новаторов, но я сначала сюда.

— Твой муж следил за нами? — Дима старался говорить спокойно. — Или только за мной?

— За нами.

— Мы никогда не были с тобой в этой квартире. Значит, он следил именно за мной?!

— Какая разница! Он ведь делал это из-за меня. А если уж быть точной, то из-за себя. Его очень устраивало, что я не создаю ему проблем, ну…как это объяснить…

— Я могу тебе это объяснить. Ты не спишь с большими чинами или друзьями мужа. Ты спишь с обслугой.

Ольга вскинула на него мокрые глаза с таким удивлением, что Дима пожалел о сказанном.