И вот она последняя - в Кзыл-Озеке. Позади два месяца этапа, каждый "столыпин" - другой, каждая пересылка со своим лицом, да помню я их, все помню, не забыть, об одной уже писал, о самой "экзотической" - омской, где спасся только тем, что вспомнил, как полтораста лет до того привезли туда декабристов, да ведь и то ошибся - через Томск их везли, конечно, через Томск, Омск они миновали. Тем и спасся, когда представил себе, как им там было после конногвардейских парадов и балов, после бесед с Пушкиным и Чаадаевым... Нам-то что, мы всякое повидали...

Да Бог с ней, с омской, меня в тюрьме больше всего пугали свердловской пересылкой, самая, мол, страшная, в одном углу с тобой то-то сделают, в другом - то-то, а ничего такого там не было, мерзость, как и везде, огромная тюрьма, на скрещенье дорог - с севера на юг, с запада на восток и обратно; огромная камера, сунули, потеряют документы, думаю, непременно потеряют, там и сосчитать людей невозможно, никто не найдет, сдохнешь тут... Но она мне другим запомнилась - свердловская, впервые за все эти месяцы увидел памятное по военному детству насекомое - вот тут я заскучал...

А под Ухтой пересылка - Бутово, разве ее забудешь? А чем запомнилась? Шленками - миски такие, алюминиевые, в которые разливают баланду, в Москве на "Матросской тишине" они новенькие, блестящие, звонкие, а тут тоненькие-тоненькие, как бумага, сколько тыщ зеков хлебали из них в 20-30-40-50-е годы, скребли ложками, зубами - истончились, шелестят, вот-вот прорвутся...

А барнаульская пересылка - у нее разве не свое лицо? Да уж "лицо"... Спустили в подвал, к "полосатым" (осужденные к "особому режиму", как правило, "особо опасные рецидивисты"): вода по щиколотку, течет и течет с потолка, из окошка под самым потолком, а потолок высокий, нары трехъярусные... Ты зачем к нам? - спрашивают меня. А я что - куда сунули. Тебе у нас не положено, говорят, ты на ссылку идешь, а мы тут по 20-30 лет припухаем, из зоны не выходим... Спокойные мужики, тихие, как выработанные лошади. К столу пригласили - у меня уже ничего не оставалось своего, подобрал за два месяца, накормили, уложили на нары, греют с двух сторон, разговор человеческий, нормальный... Только стал засыпать - вытаскивают, похоже, верно, не туда сунули, их прокол, накладка.

А вот в одном из "столыпиных" был мой собственный прокол, хотя учили еще в московской тюрьме, готовили к этапу: ничего, мол, не ешь, только свое, сухари, сахар, а селедку дадут - ни-ни, а я и про вкус ее уже позабыл, откуда в тюрьме - селедка, а тут один "столыпин", второй, третий, лопают мужики - селедка, хамса, ее на каждый этап выдают - целый пакет, течет из него, штаны, бушлаты в селедке... Чем я хуже, думаю, как отказаться, жрать охота... И вот на третьем, что ли, перегоне, когда на Киров или от Кирова на Свердловск потащили, я и не выдержал, открыл свой пакет, а начал, уже не остановиться... Встал я у решетки, распялся: пусти, говорю, сейчас разорвет. До вечера постоишь, хмыкает конвойный, ничего с тобой не случится, разве что... Но тут уже вся камера-купе загремела: "У нас дед помирает, пусти до ветру!.." И уже весь вагон гремит, раскачивается - во всех клетках стучат кто чем может... Но ведь выпустил начальник конвоя - пожалел, испугался? Едва ли пожалел, а тем более испугался, но пока еще до него докричались, пока пришел... Я и до сих пор смотреть на нее не могу, на хамсу эту.

Ладно, привозят меня в Кзыл-Озек. Образцовая тюрьма, а образцовая, значит, режимная. Я такого шмона, как у них, нигде не видел, все отобрали, все, что до того как-то смог, ухитрился сохранить, все переворошили, но единственно, что и до сих пор жалко - пятнадцать лет прошло, а жалко. Крестик у меня был, в первой московской камере мне его выточил паренек из белого шахматного коня, неделю выреза'л заточенной алюминиевой ложкой, я носил его на ниточке, а когда пошел на этап, заныкал в полу бушлата, в вату. Но ведь прощупали, козлы, вытащили - и в общую кучу. Голым пришел после шмона.

Вот о том и история, о том, как пришел я в эту последнюю свою камеру, на последней пересылке.

Все-таки образцовая тюрьма, она и есть образцовая, подумал я, как только втолкнули в камеру: чистенько, всего человек двадцать... Не похожа на транзитку, но, может, так и должно быть, если образцовая...

Хорошо у вас тут, говорю. Нормально, мол, а у тебя какая статья? Какая теперь моя статья, на волю иду, на ссылку. А вы куда - тоже на ссылку, здесь на Алтае будете или еще куда? Чего, говорят, какая воля-ссылка, опух, что ли, с горя? Ты в следственной камере, спасибо, если еще по полгода до суда, а то и года как бы не два...

Что? - переспрашиваю я и сажусь на ближайшую шконку в полной растерянности, ноги не держат, - как следственная?..

Второй год я в тюрьме, восьмая она у меня, считай, девятая, если от Москвы досюда, конечно, бывают накладки, тыщи и тыщи людей, сбивается режим, не выдерживает порядка, но чтоб человека, идущего на ссылку, можно сказать - на волю, посадили к подследственным? Да быть того не может, они же мне все, что смогут сказать - скажут, все, что успеют... А как мне заткнуть уши, а потом заклеить рот?..

Вон оно что, думаю, вползает в меня ужас, да не ужас, на самом деле, тоска. Я уже дни считал, часы, последняя пересылка, еще день, пусть неделя, мне уже рассказали-объяснили: раз в десять дней идет конвой из последней тюрьмы в Кзыл-Озеке и до места, даже дни знал - по семеркам: 7, 17, 27 каждого месяца - и я на воле. Меня уже ждут, знал я, должны встретить, и подтверждение было, когда получил в Барнауле неположенную передачу, понял, кто будет встречать на месте... Но теперь - из следственной камеры?!

Значит, все сначала - доследование, переследование, новая статья, а если так - повезут обратно. Тот же путь, но в обратном направлении: Барнаул, Омск, Свердловск... И так до Москвы.

На это у меня, пожалуй, уже нет сил, не рассчитал, весь выложился на дорогу сюда. Не рассчитал, ничего про запас не оставил.

Образцовая тюрьма, не зря так чистенько - да зачем она мне, их чистота! Днем лежать не положено. Везде в пересылках, в транзитках, да и на "Матросской тишине" - загажено, забито, а найдешь местечко, лежи себе хоть сутки, никому нет дела, гулять - не нужно, есть - не нужно, да провалитесь вы со своим режимом, кому - надо? А тут только приляжешь, кормушка бряк: "Встать! Не положено!..". Да хоть и ночью, только засну, гудит в ухо: "Ты слышь, слышь, как выйдешь, запомни адресок, скажи брату, подельнику, тому-сему...". Да куда я выйду, меня обратно в Москву, у вас же следственная камера... "А ты все равно запомни, - шепчет и шепчет всю ночь, - мне край, если он, сука, не поможет, я выйду - замочу, падла буду, так и передай..."

У половины - мокруха, да у них у всех тут - мокруха, охотники они на Алтае, все охотники, а потому - ружья, винтовки, обрезы, а ножи у них и вовсес подростков, а ружье, как известно, хочешь не хочешь когда-то стреляет, а спьяну разве он сообразит, куда стрелять?.. А я теперь должен запомнить, передать - да кто его теперь отсюда вытащит? Не я, само собой, они не зря меня сюда сунули, тут я и присохну, если обратно не повезут...

Нет, не все с мокрухой, один особенно настырный, а мы с ним рядом, бок о бок на шконке - этот вообще с меня не слезал, зудит и зудит днем и ночью, на прогулке, за дубком: ты писатель, значит, за права человека, понять должен, запомни телефон адвоката, а он жене, а жена сразу к тебе, только не записывай, тебя прошмоняют, все отметут, заберут, запомни, внимательно слушай...

Да убить я его хотел, пусть мокруху повесят, все равно не выйти! Понимаешь, говорит, у меня две коровы, я бухгалтер в совхозе, а тут подвернулась работенка денежная в Минусинске на все лето, вернулся - бело, у нас снег, считай, с сентября по май, а баба моя болела, сена ни клочка, погибнут коровенки. Я в совхоз, к директору, он свояк, мы со школы, считай, не разлей-вода. Принес ему бутылку, как положено: возьми, говорю, в стадо на зиму, одну тебе за прокорм, вторую заберу... Нормально - по-честному?

Да зачем мне твои коровы, снег, природа, говорю, мне тут не жить? Мало ли что, говорит, может, и выйдешь, а у меня другого выхода нет - ты слушай, слушай, запоминай... Короче, продолжает мой сосед по шконке, выпили мы с директором, договорились, нормальное дело, все законно. Прихожу весной, когда стали коров выгонять, гляжу, а его, дружка моего, как подменили, а мы с ним, считай, всю жизнь, свои. Приходи, говорит, ночью, а то у нас ревизия. А чего, мол, все законно. Так-то, мол, так, но лучше, чтоб шуму меньше. Пришел ночью, он вывел мою корову. А как, говорю, я ее поведу, давай веревку... Это вот важно, говорит, ты запомни про веревку. А мне зачем про твою веревку? Тебе ж с моей бабой говорить, с адвокатом: они веревку должны опознать - если его веревка, значит, он мне сам корову вывел - сечешь?

У меня голова крутится, ничего не пойму, у нас с ним ночью разговор, зудит и зудит в ухо.

Ну, короче, говорит, забрал я корову, в ту же ночь зарезал и в Семипалатинск. Мясо продал, собираюсь телочку купить. А мне соседка шепчет: зачем тебе тратиться, у тебя свой телок... Соображаешь? - спрашивает. Нет, говорю, совсем уже ничего не могу понять. А что тут понимать, говорит, у меня коровы-то огуленные были, одна, правда, яловая - он ее мне отдал, но вторая-то стельная, а он молчок, свояк мой - понял?.. Я к нему: ты что, мол, делаешь, мы считай, братья, а ты на мне нажиться хочешь? Ничего, говорит, не знаю, у нас ревизия, иди отсюда, пока цел. Базар у нас на всю контору, а за стенкой ревизор из края: о чем, мол, спор? Я ему, натурально, все объясняю - деваться некуда, а он на меня вызверился. Или, говорит, ты корову увел из совхозного стада, или вы с директором вдвоем, сговорились... Я ему то, а он мне это. И свояк мой с ним, перепугался, что на него повесят: ничего не знаю, договора у нас не было, он сам ночью свел корову... Короче, пришли через день и меня забрали.

И сколько тебе светит? - спрашиваю. 93-я статья, говорит, хищение госимущества, от восьми лет до пятнадцати или расстрел... Я даже про сон позабыл: да ты что, говорю, быть того не может?.. Вот тебе и что, не может, у нас все - может. Потому ты и должен сразу, как выйдешь, жену отыскать, а она адвоката... Ну и что я им скажу? У меня, говорит, одна зацепка осталась расписка. Какая еще расписка? Когда мы с ним сговаривались, с моим свояком, мы не одну, а три бутылки выпили, полночи гудели и он написал: взял две коровы на прокорм на зиму за три бутылки, одну корову верну по весне, обязуюсь - и подпись. Что одна из них стельная, я тогда не знал, и он не догадывался. Но это ладно, с телком с этим, мне бы отсюда выбраться, я его все равно заберу... А как ты выберешься? - спрашиваю. Так я тебя затем к своей бабе и посылаю - а ты думал зачем? Ты ей звонишь, она к тебе приходит, и ты ей рассказываешь про расписку. Когда меня забирали, я про нее позабыл, а потом в ум вошел и вспомнил, а если следователю сказать, они ее порвут. Так она где есть, твоя расписка? - спрашиваю. В кармане, говорит. В каком таком кармане?..

Тут, понимаешь, продолжает он, собака и зарыта. Он тогда ночью написал расписку и подписал. А печать? - спросил я его. Какая еще тебе печать, говорит, мы с ним у него в сараюшке пили - не было там печати, но подпись его известная, не отопрется. Я взял расписку - и в карман, в телогрейку. Но дело тут в том, что расписка в моей телогрейке, а она у него, у свояка. Что у него? - спрашиваю. Телогрейка, говорит. Мы с ним три бутылки выпили, а когда я уходил, вместо своей - его надел, в ней и ушел, в ней и в Минусинск уехал. А поменять позабыл - зачем мне, они у нас одинаковые, вместе с базы получали.

Чего ж ты от меня хочешь? - у меня в глазах даже искры запрыгали. Пусть баба моя к нему зайдет и подменит телогрейку, говорит он, а если не сможет, пусть идет к ментам, пес с ними, чтоб они обыск произвели и отобрали расписку. Что ж она, по-твоему, так там и лежит в кармане? - спрашиваю. А где ей быть, я ее туда положил, это я помню. Когда положил? Осенью, говорит, когда мы с ним водку пили и обо всем договаривались. Это ж в сентябре было, говорю, в прошлом году, а сейчас у нас февраль кончается... Ну и что, говорит, пусть февраль, где ей еще быть, а у меня нет другого выхода - только на расписку расчет, и чтоб они веревку опознали, - тогда я, считай, дома... Ну ты деловой, - говорю я.

И так каждую ночь, а потом целые дни. На четвертый утром меня выдернули из камеры. Освобождают, шепчет мой любитель рогатого скота, уйдешь на волю... Я только отмахнулся.

Идем переходами, вышли во двор. Солнце, небо высокое, воздух, вон и горы над стеной в колючке... Слушай, - спрашиваю вертухая, - почему меня в следственную камеру, я ж на ссылку? Не нравится, говорит, хочешь в транзитку? Да уж лучше бы, говорю, ближе к воле. Допрыгаешься, хмыкает.

Спрашивать бесполезно, да и откуда ему знать, вертухаю, а знал бы, все равно не скажет.

Во дворе двухэтажный домик, входим, по лестнице на второй этаж.

Большая комната-кабинет, за столом, спиной к широкому окну здоровенный в штатском, представительный.

- Садитесь...

Я присел к столу.

- Как вам ехалось? - спрашивает.

- Очень благодарен, - говорю, - долгая дорога, но - добрался.

- Да, расстояния у нас большие. Не обижали дорогой?

- Нормально, - говорю. - Дальше, вроде, некуда - приехал?

- Ну, а как вы сейчас устроены?

Что за странный разговор? - думаю.

- Спасибо, только не понять, почему я в следственной камере?

- А вам там плохо, обижают?

- Да меня никто, кроме вас, никогда не обижал, но я ведь на ссылку выхожу... - ну хоть бы ты раскололся, думаю.

- Ах вот вы о чем! У нас карантин в транзитках, зачем вам перед ссылкой еще заразу подхватите? Мы вам подобрали чистенькую камеру. Или какие проблемы?

- Благодарю за заботу, а чего вы меня тут держите или у вас конвой раз в десять дней?

- Простите, не представился. Начальник областного управления КГБ... Вы теперь в моем распоряжении.

Вот так номер, думаю.

- Я числюсь за прокуратурой, - говорю.

Улыбается: обаятельный, открытый - душа нараспашку.

- Мы всем занимаемся, а я за всю область в ответе. За вас в том числе. Курите?.. - и протягивает пачку - "ТУ-104".

А я сигареты с фильтром, считай, год не видел.

- С удовольствием.

Закуриваем: вот она воля, совсем рядом!

- Значит так, - говорит, - в ближайшие дни мы вас отправим. Вы бывали на Алтае?

- Во время войны, там, где теперь целинные земли.

- То степной район, а у нас горный. Места роскошные, рериховские, похоже на Швейцарию.

- В Швейцарии не сподобился, - говорю.

- И я не бывал, но у нас лучше, там железные дороги отравляют воздух, а у нас здесь живописность, чистота, первозданность. Белуха, Катунь, грибы, ягоды...

- Когда ж я все эти чудеса увижу? - спрашиваю.

- Еще несколько дней, вас, кстати, там кто-то ждет из родственников.

- А в чем задержка? - мне даже жарко стало от радости, а тут и солнце рвануло в окно. - Или у вас конвой раз в десять дней? - настаиваю я, все понять хочу, когда и как они меня отправят...

- А мы вас самолетом - "ЯК-40" годится?

- Я из Барнаула на нем прилетел. В наручниках.

- По режиму положено: самолетом - только в наручниках. Но ведь лучше, чем в вагонзаке триста километров по горным дорогам?

- Да мне все равно, - говорю, - мне бы до места, тем более, говорите, там кто-то ждет.

- Еще несколько дней, - говорит, - тут, понимаете, один момент...

- Что еще? - спрашиваю.

- Вы где в Москве жили?

- На Пушкинской площади, в центре.

- Да, хорошее место, бывал в Москве, полгода жил на переподготовке. Здесь у нас, как говорится, дома пониже и асфальт пожиже. С жильем сложности, не то что в Москве.

- Там тоже непросто, - говорю.

- У нас, - говорит, - вообще нет жилья. Вы где думаете жить?

- А я не думал, - говорю, - сниму что-нибудь, мне подошлют деньги.

- Нет, - говорит, - вам снимать по режиму не положено, мы вам сами должны предоставить, а у нас нет.

- Что ж, в тюрьме оставаться? У меня, правда, если по режиму, день тюрьмы идет за три - посижу, быстрей выйду.

- За два, - говорит.

- Сколько ж мне тут еще досиживать?.. - такая тоска меня взяла... - Я читал приговор, знаю: когда на ссылку, день тюрьмы, этапа засчитывается за три дня, так что если подсчитать...

- Нет, - говорит, - в тюрьме вас держать тоже не положено.

- Какой же выход? - я снова перестал хоть что-то понимать.

- Есть выход, - говорит. - Если вы напишете письмо председателю облисполкома, попросите у него жилье, а мы, со своей стороны, вашу просьбу поддержим, думаю, он прислушается.

- По моему заявлению, так просто?

- С нашей поддержкой, - уточнил он.

- Давайте бумагу, конечно, напишу. В Москве годами ждут, чего-чего не пишут... А мне что писать?

- Председателю исполкома областного совета, от такого-то... Написали?.. Прошу выделить квартиру...

- Как - квартиру? - спрашиваю. - Мне и комнаты достаточно, квартиру я до конца срока буду ждать.

- Нет, - говорит, - квартиру. Что ж вы один будете жить - может, к вам кто приедет?

- И он даст мне квартиру? - у меня даже в голове зазвенело.

- Само собой, - говорит, - у нас, правда, квартиры не как в Москве, похуже, но жить можно... Итак, пишите. Прошу выделить мне квартиру на время отбытия наказания... Написали?.. Дальше. Обязуюсь, во время отбывания наказания в виде ссылки, не нарушать закона и не совершать противоправных действий...

Я положил ручку.

- Как... "обязуюсь"?

- Вы же не собираетесь совершать противоправные действия?

- Не собираюсь, - говорю, - я их никогда и не совершал, вы же знаете, мое дело у вас, я и на суде не признал себя виновным, я никогда...

- При чем тут суд, - говорит, - это совсем другое, формальность. Вам надо где-то жить, а жилья у нас нет, а чтоб его выделили, нужно наше ходатайство, а чтоб было ходатайство, я должен быть спокойным, не кто-то там, а я несу ответственность за все, что у нас происходит, и за вас в том числе. Ну, по своей линии, разумеется.

- Но это же юридический абсурд, - говорю я, - у меня приговор: пять лет ссылки, виновным я себя не признал - какие еще обязательства? Я никогда не нарушал закона, а формула, которую вы мне предлагаете, косвенно утверждает: не буду нарушать закон, значит, когда-то нарушал...

- Ну что мы с вами торгуемся, - говорит он, - пусть и юридический абсурд, а мне надо быть спокойным и уверенным. У нас бюрократия, а для вас пустая формальность, зачем вы на ней настаиваете и сами крючкотворствуете?

- У меня день идет за три, - говорю, - даже если бы и за два, могу подождать, пока...

- Что "пока", - говорит, - у нас медленно строят.

- Я год сидел в тюрьме и не участвовал в следствии, - говорю, - не отвечал на вопросы, не признал себя виновным, я никогда не нарушал закон, это вы его нарушили, когда меня посадили, а теперь я должен написать...

- Вот и хорошо, - говорит он, закуривает, - не нарушали и не будете нарушать, а зачем вам сейчас сидеть в тюрьме, хоть и день за два - я ж сказал, вас ждут...

А ведь верно, думаю, а не пошли бы вы все со своими софизмами, я-то знаю кто меня ждет, а у него отпуск кончается, дни считает... Не могу я больше в тюрьме!

- Что писать? - спрашиваю.

У него глаза блеснули.

- Пишите. Обязуюсь во время отбытия наказания в виде ссылки не нарушать закона... Написали? Подпись и число.