- Помните, на месте конного императора у Мраморного дворца стоял когда-то броневичок и на нем было написано: "Смерть капиталу!"? Его увезли, там, где он сейчас, ему, очевидно, и место. Значит, в принципе такой обмен-передвижка возможен?

- И что вы предлагаете? - спросил знаменитый питерский писатель, он почему-то от нас не уходил.

- Я думаю, ему место у Кремлевской стены, там, где Мавзолей. Представьте Красная площадь, а на ней гениальная лошадь и... Вот где ему место, и сразу будет понятно, что'

- Императоры были только в Питере, - сказал питерский писатель, - они здесь рождались, здесь их убивали или просто хоронили. А ваш Мавзолей нам уж точно не нужен. Двигайте его на свою свалку. Если когда-нибудь дозреете.

- Выходит, мы обречены на современный скульптурный кошмар, который покроет нас, как саранча, - сказал я, - и ничего нам не светит?

- Надо жить по средствам, - сказал мой московский приятель, очень хозяйственный мужик.

- Давайте вырубим микрофон, - сказал я, - он бубнит в ухо, не дает сосредоточиться, а потому я, наверно, и говорю несообразности.

- Он только что обратился к тебе непосредственно, - сказала моя барышня, послушай...

- Повторяю... Руководитель делегации десятичасового поезда, выходите вместе с вашими делегатами, чтобы проследовать к автобусу. И счастливого вам пути!..

- Обождут, - сказал я, - здесь близко, а без меня не уедут.

Мы еще выпили, а потом долго прощались.

- Как жалко, что мы расстаемся, - сказал мой московский приятель, - мы бы продолжили в поезде, и ты бы доформулировал. У меня коньяк, а у нас сложилась традиция.

- У тебя есть собутыльники, - сказал я, - твой очаровательный помощник, Тина и знаменитый московский писатель, а у нас, прости, всего лишь "СВ". Но мы, - бестактно добавил я, - наконец-то останемся вдвоем.

- Прости и ты меня, - сказал мой московский приятель, очень хозяйственный мужик, - но мы едем не с ними, а через час после второго - третьим поездом. У нас тоже "СВ" и мы уж точно будем вдвоем. Я покупал билеты самостоятельно и не участвовал в вашем колхозе.

Таким людям, несомненно, принадлежит будущее, подумал я.

Потом мы пробивались сквозь веселую толпу. Оказалось очень много знакомых, полузнакомых и совсем незнакомых питерских коллег. Мы о чем-то говорили, сокрушались, что не успеем договорить, нам дарили книги с трогательными автографами, и когда мы наконец выбрались на лестницу, у нас в руках оказалась целая библиотечка.

Лестница была пуста, членов своей делегации я не увидел.

Мы спустились и открыли парадную дверь. Автобуса возле нее тоже не было.

Да, автобуса не было, и Невский - на сей раз Невский, а не Фонтанка, -был пуст. Не то чтобы совсем пуст, пустым он, как известно, никогда традиционно не бывает, но двигались совсем не те - чужие автобусы, шуршали троллейбусы и разных марок машины.

- Куда он делся? - задал я вполне риторический вопрос. - Может, тут есть какой-то двор? Наверняка - он не мог загораживать проспект, а потому...

Двора я не нашел и вернулся в особнячок. Мне объяснили, что автобус давно ушел.

- Без меня? - спросил я и не получил ответа.

- Осталось пятнадцать минут, - сказала моя барышня и уточнила: - до отхода поезда.

- Перейдем улицу и возьмем машину. Здесь и пешком пятнадцать минут.

Мы довольно быстро остановили машину.

- По-моему, это свинство, - сказал я, усевшись.

- Тебе говорили, предупреждали, но ты так разошелся с лошадью и Мавзолеем...

Мы выскочили на площади у вокзала. Автобуса не было. То есть были, были автобусы, но ни одного с красными полосами. Не могли же их успеть перекрасить?..

Я все-таки сунулся в один, другой - или было закрыто, или водители не могли понять, чего я от них хочу.

Оставалось десять минут. Даже меньше. Мы кинулись в вокзал.

- У меня там все документы... - говорила она на бегу.

- А у меня бутылка и ключи от московской квартиры. В дом я не попаду. Впрочем, можно сломать дверь...

На пустом перроне стоял наш поезд. Никто никого не провожал.

"СВ", как известно, в середине состава, а составы у нас длинные. Мы добежали. Из окон торчали головы евро-азиатов, они махали нам руками и что-то лопотали на своих языках. Никаких вещей возле вагона не было.

Я кинулся к проводнику. Никто ему вещей не оставлял.

- Ты можешь хоть чуть по-ихнему? - спросил я.

- Попробую...

Они о чем-то разговаривали. Слишком долго.

- Все очень взволнованы и за нас страдают... - переводила она, - говорят, что водитель спрашивал про наши вещи, но все отказались...

- Что ж они, попугаи, вместо того, чтоб страдать, не могли взять сумки?

- А зачем им наши вещи?

- Ладно, - сказал я, - устраивайся, а я еще раз сбегаю на площадь.

- Я не могу без паспорта, - жалобно сказала она, - меня дома убьют, я уже дважды его теряла...

Я сунул ей книги и побежал. За мной кинулась, спрыгнув со ступенек вагона, иностранка. Ей было под восемьдесят, она сильно хромала и тащила тяжелую сумку.

- Я вас покажу... - говорила она на бегу, - я знаю автобус, он имеет место там...

Я попытался взять у нее сумку, чтоб ей было легче бежать, но она посмотрела на меня с таким ужасом, что я тут же руку отдернул. Она еле переставляла ноги и меня задерживала. Наверно, из "Красного креста" или из "Врачей без границ", подумал я, может быть, шведка, во всяком случае, что-то по-ихнему залепила.

- Он не стоит, где место, - сказала она, когда мы наконец выбежали на площадь.

Оставалось три минуты. Обратно я ее уже тащил, но притронуться к сумке она не позволила.

Моя девушка стояла на ступеньках вагона рядом с проводником.

- Я надеялась, ты их найдешь.

- Я тоже. Что теперь?

- Вагон потрясающий. Наше прошлое "СВ" по сравнению с этим - товарняк. Бархатные диваны, и уже предлагали завтрак.

- Что ты решила?

- Знаешь что... - сказала она.

Таких глаз я у нее еще не видел. Они засверкали, порыв ветра рванул золотые волосы...

Господи, какая она красивая! - подумал я.

- Решай-ка ты сам эти проблемы, - договорила она.

Еще какое-то мгновенье я смотрел на нее, не мог оторваться.

- Остаемся, - сказал я, - оставь им книги, пусть просвещаются. Да пошли они со своими диванами и завтраком...

Она тут же спрыгнула со ступенек. Евро-азиаты торчали во всех окнах, что-то возбужденно говорили и почти плакали.

- Скажи им, что мы остаемся, что мы на своей земле и для нас это обычное дело.

Она им что-то говорила, они ей возражали, непонятно кричали хором и жестикулировали.

Поезд двинулся. Мы им помахали, они все еще тянули к нам руки из окон демонстрировали солидарность. И тут я впервые по-настоящему обозлился.

- Профурсетки, - говорил я, скрежеща зубами, - да наша Клава в тысячу раз их лучше - этих красоток и стюардесс! Почему они сюда не приехали?

Она держала меня за руку и смеялась - весело, звонко, счастливо...

- Ты такой смешной, - говорила она, - ты так смешно злишься...

- А если б я не отдал тогда в автобусе наш коллективный билет? - вспомнил вдруг я, - где б они сейчас все были - эти страдающие за нас правозащитники?..

Мы взяли машину и через пять минут тормознули возле особнячка на Невском. Слава Богу, не доехали до Аничкова, а то бы опять Фонтанка.

У тротуара стояли автобусы, из дверей особнячка вываливались питерские коллеги, наши, евро-азиаты и эти. Пьяные, веселые и очень довольные жизнью.

- Господи! - крикнула Тина. - Вы решили остаться? Или не уезжали?..

И тут я увидел питерскую распорядительницу.

- Я всегда знал, что Петербург чудовищный город, - сказал я ей жестко, но что его красотки бросают в беде несчастных путешественников...

Она заплакала. Настоящими, горькими, детскими слезами...

Делегаты уже лезли в автобус с зелеными полосами. Краснополосый одиноко стоял в сторонке. Двери открыты, наши сумки валялись у входа.

"И ни одна питерская сука не сообразила оттащить их к поезду..." бормотал я.

Я распотрошил свою сумку, вытащил последнюю, на ночь припасенную бутылку, сорвал пробку...

Я пил из горла на тротуаре Невского и постепенно приходил в себя.

Рядом плакала питерская красотка. Я опомнился.

- Хочешь хлопнуть? - и протянул ей бутылку.

Она отчаянно замотала головой, размазывая по щекам слезы.

- Твой прокол ничего не значит, - я обнял ее за плечи, - он нормален для такой красивой женщины - вы все такие. Это вас украшает - понимаешь? К тому же, если б не так, мы бы больше не встретились - представляешь, какой ужас!..

Я встал на колени посреди Невского проспекта. Не успевшие забраться в автобус евро-азиаты и наши толпились вокруг.

- Приезжай в Москву, - говорил я, - это не такой уж плохой город, хотя там нет Фонтанки, Мойки и чижика. Но мы встретимся - и мало ли что?..

Она улыбнулась сквозь слезы. Мы поцеловались.

И тут я услышал шепот Тины:

- У меня два свободных купе, одно - ваше. Компенсация за твои переживания...

Дальше был битком набитый автобус с зелеными полосами, все тот же вокзал, перрон, другой поезд. Тина запихивала в вагоны евро-азиатов и этих, за ней неотступно следовал доверчивый кореец, которому предстояло попасть вместо Сеула в Стамбул...

- Я отправила знаменитого московского писателя караулить наше купе и никого туда не пускать, - сказала Тина.

- Ваше или наше? - спросил я, но она почему-то не ответила.

Я видел все не слишком четко. Помню только, что очень знаменитый московский писатель лежал в какой-то невероятной позе: голова к двери, длинные ноги перегораживали купе.

Поезд двинулся.

Вчетвером мы лихо допили мою последнюю бутылку, передавая ее друг другу. Из горла.

- В ресторан, - сказал я решительно, - немедленно. Я угощаю. У нас ведь остались деньги - верно?

Моя девушка нежно улыбалась, смеялась, и я подумал, что она, пожалуй, создана для поезда, а не для гостиницы. И не для "СВ".

Мы шли длинным составом, проходили вагон за вагоном, тамбуры грохотали...

Поезд был, несомненно, другого класса: не ресторан - стоячка, высокие столики, а в буфет длинная очередь. Торговали водкой в розлив, горячей солянкой и всякой несерьезной закуской. Обзор загораживал толстый, чернявый с проседью, с висячими густыми усами, очень смуглый...

- Кубинский писатель, - шепнула мне Тина, - по-нашему ни слова...

- Скажи ему: он похож на пирата из Стивенсона.

Тина перевела.

Пират неожиданно побагровел, что-то быстро наговорил Тине и сжал кулаки. Тина испугалась.