Двор Мраморного дворца, конный Александр III...

- Пожалуй, ты прав... - удивился я, - тут, верно, можно и... задержаться, - это было, на самом деле, грандиозно. - Какой, все-таки, пошлостью кормили нас двести лет... Именно так - красивой пошлостью.

- Ты имеешь в виду Медного всадника? - спросил брат.

- Насаждали его, как картошку, - продолжал я, - какой-то Шиллер, прости, Господи, а тут...

Мощь и... Может быть, красота в... безобразии, в такой грубой и безжалостной силе? Гениальная лошадь да и сам...

- Да, тут лучше помолчать, - сказал я.

Брат торжествовал.

- Ладно, побежали дальше, - сказал я, - я помню, нам еще чуть-чуть...

Нева, ветер, на другой стороне Петропавловская крепость. Я свернул за угол...

- Я бы и без тебя нашел!

Ободранная дверь, темно...

- Но ведь я не ошибся?

- Не ошибся, но что-то тут не то...

Мы поднялись по замусоренной лестнице: пустые залы. Попался мужик.

- У нас ремонт.

- Но выпить-то можно?

- Внизу, - сказал мужик, - в подвале.

Подвал оказался комнатушкой: стойка, три столика, мутные окна под потолком - никакого вида.

- Простите, - сказал брат, - я не виноват, это он, но я знаю, куда вас надо...

- Ни за что, - сказал я, - больше ни шагу, немедленно...

Нам дали теплую водку и холодные пельмени.

- А сейчас на открытии конгресса подают... - веселилась моя барышня.

- Вот мы его и откроем, - сказал я.

Мы выпили за открытие конгресса. Потом за встречу. Потом... Было очень хорошо.

- Тиночка! - услышал я за спиной. - Я все-таки нашла вас!..

Я обернулся: девушка была интеллигентной и провинциальной. Звали ее Изольдой. Брат был растроган - ленинградка на высоте, и отправился требовать подогрева пельменей.

Мы выпили за ленинградских девушек. Потом за московских. Водка была все такой же теплой, а пельмени разогрели только снаружи.

Изольда раскраснелась, даже глаза под очками поблескивали - водку она пила явно первый раз в жизни. Впрочем, может быть, я и ошибался, я плохо знаю ленинградок.

- Хотите, я сделаю вам замечательный подарок? - неожиданно сказала Изольда. - Я могу открыть для вас запасники Эрмитажа...

- Невероятно, - сказал брат, - я тебя недооценивал. Я-то, разумеется, бывал, но тебя, только что тут появившегося...

- Изольда - главный хранитель, - сказала Тина.

- Что ты, совсем не главный... - Изольда даже похорошела от смущения, - но для вас...

- Отсюда ни шагу, - жестко сказал я, - и я вам сейчас объясню почему. Объясню очень доходчиво. Но сначала выпьем за то, что происходит за этими стенами - за Неву, за чаек и за корабли. За нечто настоящее и высокое.

- Ты понимаешь, от чего отказываешься? - брат был возмущен до крайности. Тебе предлагают...

- Понимаю, - сказал я. - Я никогда не был в Эрмитаже. То есть был, был сто лет назад, но не двинулся дальше вестибюля, меня заставили надеть войлочные тапки, я заскучал и ушел.

- Ну и что? - сказал брат. - Всего лишь свидетельство о тебе.

- Конечно, - сказал я. - Зачем запасник, если я не знаю музея? Это первое соображение. Второе более серьезное и имеет отношение уже не только ко мне.

- Может, все-таки пойдем?.. - посмотрела на меня моя барышня, - я даже и не мечтала...

- Итак, второе соображение, - сказал я безжалостно. - Но сначала - за настоящий музей, о котором я сейчас вам расскажу. Верней, о тех, для которых музей и его идея...

В голове у меня звенело: утром я пил пиво, в гостиничном номере водку, потом мы бежали вдоль Фонтанки, меня сильно взболтало, потом выпивали и закусывали неведомо чем... Уходить из этого подвала, за стенами которого шумела река... Ни за что!

Я старался не смотреть на главного хранителя Эрмитажа.

- Что такое Эрмитаж? - меня уже несло. - То есть в чем есть идея сего знаменитого собрания? Нет никакой идеи, просто роскошная антикварная лавка, пусть одна из самых роскошных в мире. А что еще?.. Когда-то, в XVIII веке нищие европейские художники, у которых не было денег даже на бормотуху, узнали, что есть дикая северная страна, в которой золота больше, чем снега и грязи. Они потащили туда свои шедевры - а что еще? Я не стал бы тревожить ваше гордое воображение, кабы в Москве, которую вы традиционно не любите, не было настоящего национального музея. Музея, а не лавки. Но я даже не об этом...

- Ну знаешь, брат, - сказал мой младший брат, - я всего мог от тебя ожидать в связи с твоей темнотой, но такого... Изольда, уходим отсюда!

- Сначала выслушай, - сказал я, - и еще по стакану...

Мои собутыльники молчали - я всех оскорбил.

- Понимаешь, - говорил я, - мы приехали сюда решить некую неразрешимую проблему - философическую, но, отчасти, и в историческом аспекте. Я должен победить время - понимаешь? Впрочем, не важно, почему и зачем, но - приехали. Пока решить не удавалось, но когда ты показал нам ту лошадь, а на ней императора, что-то стало проясняться... Здесь очень сложная ассоциация. Я о величии России, начало которому не у вас - а в Москве. Так вот, речь моя о настоящей русской женщине, очень традиционно - о той самой, которая и с конем, и с избой.

- Не понять только, зачем ты оскорбил Эрмитаж и его замечательную сотрудницу... Пить, брат, надо меньше, - мой брат порывался уйти.

- Нет, ты меня выслушай, - продолжал я, мне казалось, я на конференции и участвую в дискуссии. - А что до очаровательной Изольды, то напротив: не место красит человека, а человек... Это из нашего фольклора, - уточнил я, окончательно забыв, что я все-таки не на конгрессе и они не иностранцы.

- Понимаете, - говорил я, - постичь нечто высокое и значительное проще всего в мелочи, в пылинке, а еще лучше - в человеке, пусть его судьба на первый взгляд как бы не связана... Я бы выпил за хранителя Эрмитажа - не обижайтесь, Изольда, сейчас вы все поймете.

- Может, хватит, - сказала моя барышня, - ты наливаешь и наливаешь...

Меня никто не поддержал, но я выпил.

- У меня есть подруга, - говорил я, - близкий товарищ, женщина во всех отношениях замечательная. Я знаю ее четверть века, а она все лучше и лучше. Когда-то была скромная, больше помалкивала, а теперь... Что-то с ней произошло: куколка раскрылась, вспорхнула - такая бабочка, махаон! А родом она... Есть такая область - Тверская, мы всю ночь по ней ехали в скором поезде. Она больше Франции, а может, и всей Европы.

- Вместе с Африкой, - сказал брат.

- Пожалуй, без Африки, но - большая. Там у них есть город - Конаково, а вокруг конаковские деревни. Моя подружка оттуда. Думаю, в России это самое-самое место. Девушки там корпулентные, круглолицые и курносые. Училась она в Ленинградском университете, но это единственный ее прокол. Или нет, не знаю. Во всяком случае, учили ее там, как ни странно, хорошо.

- Слава Богу, совесть у тебя есть, - сказал брат.

- Всего пять лет она тут у вас проторчала, а всю жизнь в Конакове и в Москве. Короче, испортить у вас не успели. Служит она в нашей национальной галерее, называется - Третьяковка. Она там самая главная.

- Хранитель, что ли? - спросил брат.

- Директор... Ну, может, не директор, но она и есть самая главная - все хорошее от нее, а все... Да я бы столько вам про нее рассказал, кабы вы меня не прерывали, хотя бы о том, как она спасла наши святыни - Владимирскую Божью Матерь и Троицу, потому как Бородин с Ельциным хотели украсить ими новый Большой Кремлевский дворец...

- У нас бы тоже не отдали, - буркнул брат.

- А чего вам отдавать - откуда у вас Владимирская Божья Матерь? У вас только голландские шедевры и что-то по случаю - из Италии и Франции... А здесь год за годом собирали - да с самого начала! - поддерживали молодых, одаренных, выстраивались школы, направления, крепли и рвались внутрихудожественные связи - "котел", в котором варилось и вырастало национальное русское искусство... Учтите, нить я не теряю... Может, еще по одной?

- Не дам, - сказала моя барышня, - дотяни свою нить, тогда мы тебе...

- Хорошо, а закурить можно?

Все дружно закурили. Кроме Изольды.

- Итак, я продолжаю. Живет моя конаковская барышня со мной по соседству, квартира маленькая, завалена книгами, а кухонька - не повернешься. Женщина она сердобольная и, снисходя к моей сиротской жизни, приглашает то на обед, то на ужин. Муж ее, мой старый товарищ, сокровенный писатель, человек выпивающий, и мы с ним...

- А несокровенные трезвенники у вас есть - в Москве? - не удержался брат.

- Есть, но я их не знаю, думаю, они все питерские - Растиньяки.

Брат только крякнул.

- Ты меня не трогай, - предупредил я его, - не собьешь... Обычно мы ее долго ждем - хозяйку, она на работе. Разговариваем и естественно... Разрешите мне и сейчас чуть-чуть, а то пересохло.

Я выпил.

- У него, понимаете, какая система. Сначала аперитив: мадам привозит из заграничных путешествий экзотические напитки - а ее куда хочешь приглашают с выставками, всем, кроме вас, нужна наша национальная идея. Но они - те заморские напитки - хороши только для аперитивов. Затем он достает нашу, привычную, а уж потом из разных углов - у него удивительная память! вытаскивает пузырьки и графинчики...

- Ужас, - сказал младший брат, - и он еще этим хвастается...

- Я всего лишь констатирую и хочу, чтоб вы представили себе обстановку.

- Мы представили, - сказал брат.

- И вот однажды, - продолжил я, - мы выпивали, она пришла, стали закусывать, и я почему-то очень загрустил. Понимаете? У всех жизнь, как жизнь: жена приходит с работы, жарит картошку, муж радуется и закусывает... Так мне стало себя жалко - до слез. "Слушай, - сказал я ей, - давай куда-нибудь уедем?" - "Кто с кем?" - спросила она. "Мы с тобой". - "А как же мой благоверный?" - спросила она. "Вы уже тридцать лет вместе, - сказал я, неужто он тебе не надоел за столько лет?" "Надоел-надоел, - сказал мой товарищ, сокровенный писатель, и тоже загрустил, - всем я надоел..." Когда много выпьешь, становишься или очень веселым, или наоборот...

- Глубокая мысль, - сказал мой брат, - но ты хорош гусь: тебя привечают, поят-кормят, а ты у живой жены... То есть у живого мужа уводишь жену?

- Я не увожу, - сказал я, - я только предложил, к тому же при нем.

- Давай дальше, а то никогда не кончишь. Не понять только, какое это имеет отношение к Эрмитажу или хотя бы к Третьяковке?

- Сейчас поймешь, - сказал я, - главное, не потерять нить. Итак, в тот раз я высказал свое предложение. Причем, заметьте - от всего сердца.

- Да уж от сердца, - сказал брат.

- Конечно. Или от души. Я плох насчет анатомии... "Куда ж мы с тобой уедем?" - спрашивает моя конаковская красавица. "Давай в Австралию", - говорю я, и только потом понял, почему именно туда: она что-то такое рассказывала про свое путешествие в Австралию - там очень интересуются нашей национальной художественной идеей, и во мне, видимо, это географическое название засело иначе откуда бы?.. Но это я потом сообразил, когда пытался осмыслить произошедшее. "Почему в Австралию?" - натурально удивилась она. "Потому что далеко, - говорю, - и никто нас там не сыщет. Хотя бы и твой благоверный".

Понимаете? Она в тот момент жарила картошку, кухонька маленькая, я уже говорил, а дама конаковская... Знаете, как жарят картошку конаковские девушки? Одной рукой они упираются в бок, широкий нож в другой... Заглядишься!

Тут она повернулась и спросила меня уже - заметьте, с живым любопытством, на щеках ямочки заиграли: "А на какие шиши ты меня, мой миленький, повезешь? Ты знаешь, сколько стоит билет до Австралии?" - "Очень просто, - говорю, - ты берешь ножик - не такой, как этот, лучше маленький, я его тебе наточу, а можно и бритву - опасную. И вырезаешь картинку. Большую не обязательно. Представляешь, какая возня будет с Верещагиным или Суриковым? Можно маленькую, лучше из ХХ века, у вас там чего хочешь - от Малевича до Зверева. Ты ее аккуратненько вырезаешь..."

И тут - я это очень помню! - как гром грянул...

Одной рукой она подперлась, в другой блестел нож, глаза у нее засверкали... "Никогда! - крикнула она. - Никогда и ни за что! Слышишь?!."

Мы с моим товарищем встали, открыли рот, а что сказать, не знаем... "Ты что, девочка?.." - опомнился я. А сокровенный писатель полез под стол и вытащил новый графинчик...

Они молчали, как тогда мы, с товарищем. Потом моя барышня засмеялась весело и звонко.

- Не может быть - я знаю, о ком ты рассказываешь! Так и сказала?..

Изольда плакала: сняла очки и вытащила платочек.

- Я тоже, - шептала она, всхлипывая, - ни за что, ни для кого, ни при каких обстоятельствах...

По Неве гулял ветер - как в море, голова моя покатилась... Помню только, что мы оказались в Летнем саду, играла тихая музыка, я танцевал, обнимая то одну, то другую из обнаженных скульптур. Брат куда-то исчез. Изольда тоже. Потом мы долго шли вдоль Фонтанки, и моя барышня непременно хотела, чтоб я увидел что-то под парапетом у Инженерного замка, они вдвоем с Тиной обещали крепко держать меня за ноги, я кое-как отбился. Мы взяли машину, долетели до гостиницы, поднялись на десятый...

Все. Больше ничего не было.

Я проснулся от звонка. Нашарил на тумбочке аппарат.

- Ты куда пропал? Я тебе звонил, звонил...

- Вроде на месте.

Я огляделся: в номере я был один.

- Что-то я тебя не видел на открытии?

- К докладу готовился, - сказал я, - у меня завтра. Утром.

- Давали талоны на обед-ужин. Через пять минут... - тут я узнал голос: мой московский приятель, сосед по гостинице. - Так ты пойдешь на ужин - у меня коньяк, мы ж договаривались?

- Я целый день пил...

- Что ты пил?