— Потому что мне тебя страшно не хватает.

Я обалдела еще больше.

— Приезжай, — сказала ей я. — У тебя есть машина? Тогда записывай адрес.

* * *

Мне было ужасно неудобно перед Джонатаном. Я извиняющимся голосом, со всей посильной нежностью ворковала в телефон, что в другой раз уж непременно…

— Не беспокойся, — сказал он. — Желаю вам хорошо провести вечер.

Все-таки в умении не показывать свои чувства есть свои положительные стороны.

— Я вот подумал… — сказал вдруг Джонатан, когда я уже собиралась положить трубку. — Спроси-ка у нее, где она родилась. На всякий случай.

* * *

Я кинулась приводить свою квартирку в порядок. Опыт моей семейной жизни в Москве, устроенной Игорем на западный манер, мне очень пригодился. Я быстро придумала небольшой ужин, накрыла красиво на стол, поставила свечи… и поймала себя на мысли о том, что жду Шерил, как на любовное свидание.

И даже с еще большим нетерпением.

* * *

В дрожащем пламени свечи ее лицо, такое знакомое и родное, такое мое собственное лицо, казалось неимоверно тонким и красивым. Нежный овал лица, орумяненный отблеском свечи, синие глаза, таинственно мерцающие из теней, тонкий нос, изящный рот… Не очень большой, не такой, знаете, на который хочется трусы натянуть, — а просто легко очерченный и выразительный рот. Я любовалась ею, почти не слушая и не слыша ее слов. В какой-то момент мне стало казаться, что я схожу с ума, что влюбилась в самое себя и не могу оторвать глаз от собственного изображения. Я никак не могла разделить "я" и «она», у меня голова шла кругом… Я вспомнила рассказ мамы, как однажды, придя на уколы в одну квартиру, она попросила трехлетних мальчишек-близнецов не шуметь, поскольку их старшая сестра заболела. На что один из них, подняв ясные голубые глазенки на мою маму, сказал удивленно: «Как же я могу шуметь? Ведь я же играю один!» Вот примерно то же самое испытывала я.

Я спохватилась, когда услышала конец предложения: «… и из-за этого я крайне мало знаю о своих родителях…»

Эй, — сказала я себе, — ну-ка возьми себя в руки! Иначе ты все прослушаешь! Все то, что ты так хотела узнать!

— Шерил, — сказала я с извиняющимся смешком, — я до такой степени шокирована нашим сходством, что все мои усилия сводятся к тому, чтобы немножко привыкнуть к этому факту… Не могла бы ты повторить последнюю фразу?

В ответ Шерил мне улыбнулась и сказала: «Я тебя понимаю, я чувствую то же самое», и глаза ее засияли. Боже мой, боже мой, я и не знала, как я хороша! И это вот так смотрят на меня мужчины и думают: «как же она красива, эта Оля»? Ах, теперь я их понимаю…

Стоп. Хватит. Приготовь свои уши и слушай. Шерил, кстати, если и «чувствует то же самое», то владеет собой в совершенстве. А ты тут пребываешь в обмороке от восторга по поводу самой себя.

— Моя приемная мать, — внятно сказала Шерил и посмотрела на меня, словно проверяя, слушаю ли я ее на этот раз, — очень ревнива. Она не любит, когда я задаю ей вопросы о своем детстве. Она на них никогда не отвечает, но, напротив, осыпает меня градом упреков, что я ее не люблю и ей не благодарна за то, что она меня воспитала… И из-за этого я крайне мало знаю о своих родителях.

— А приемный отец?

Шерил легонько усмехнулась и у меня появилось подозрение, что я и на эту тему что-то прослушала. Но она меня не упрекнула, а просто ответила: "Мой приемный отец разошелся с Кати — так зовут мою приемную мать — когда я была еще совсем маленькая. Я вполне представляю себе, что ему было трудно с ней жить — у Кати характер нелегкий… Он уехал в Калифорнию, у него другая семья, и я его с тех пор не видела.

— Может быть, Кати что-то скрывает? И поэтому так не любит твои вопросы?

— Мне эта мысль никогда не приходила в голову. Я всегда объясняла это ревностью. И потом, что она может скрывать? Она моя тетя, сестра моего папы, которая взяла меня на воспитание после смерти моих родителей… Если бы и мои родители меня удочерили, мне бы об этом сказали — у нас принято с детства приучать ребенка к этой мысли… И потом, в моей метрике написано, кто мои родители.

— А они, кстати, у тебя кем были?

— Мама не работала, а отец… Он работал в дипломатических сферах.

— А тетя твоя?

— Она служит в одной фирме по торговле недвижимостью.

— У нее своих детей никогда не было?

— Не получилось.

Тут я вспомнила наставления Джонатана.

— А ты родилась в Бостоне?

— Нет. В Париже.

— Вот как? — воскликнула я с напором. У меня появилось ощущение, что я нащупала какую-то ниточку.

Шерил мгновенно почувствовала это и ответила, словно сожалея, что она меня разочаровывает:

— Мама была в Париже в гостях у своей кузины и у нее начались преждевременные роды…

Конечно мы близняшки. Ведь она читает мои мысли. И неважно, где она родилась, где я родилась. Я знаю это нутром, всем своим организмом, всеми клеточками моего существа. Мы — сестры.

* * *

Шерил заночевала у меня, а утром меня разбудил звонок от Игоря.

— Сережа будет в Париже, — сказал мне Игорь. — Должен прилететь в следующее воскресенье, на один день.

Сережа вращался в тех же кругах, что и мой Игорек — политики, банкиры, знаменитости. Кажется, он выполнял какие-то поручения Игоря, хотя я никогда не могла понять, где работает сам Игорь и существует ли какой-то официальный штат людей, к которому бы он относился или которым бы он руководил. «Я помогаю людям решать их проблемы, — объяснял мне Игорь, — и у меня всегда есть работа, потому что у людей всегда есть проблемы; но у меня нет службы». А Сережа, стало быть, помогал Игорю помогать людям решать их проблемы?

Это был лощеный, довольно миловидный мальчик, на два года старше меня, который не сводил с меня глаз, когда мы встречались, и на его самолюбивом лице было написано: я ничем не хуже, чем твой Игорь, так что тебе стоит подумать… Честно сказать, хотя я и девица довольно-таки тщеславная и внимание к моей особе со стороны мужского полу люблю, но Сережа меня раздражал своим претенциозным стилем, своими амбициями, своей явно завышенной самооценкой…

Кроме того, в нем была какая-то странная двойственность. Да, он был миловиден, русоволосый и сероглазый, худой, немножко нескладный, с большими, по-крестьянски, руками и ногами — такими большими, что башмаки его казались нарочито-клоунскими. Самое первое впечатление — первый парень на деревне, не хватало только гармонь в руки и кепку заломить набекрень. Казалось бы, смешной провинциал, изо всех сил старающийся освоить столичный лоск и образ жизни… Но на самом деле в нем вовсе не было этой сельской простоты, которую как бы обещал его деревенский облик: настороженный и самолюбивый взгляд, о котором говорят «себе на уме», быстрая и хваткая реакция, с которой он мгновенно улавливал суть слов и поручений, быстро развеивали это ошибочное впечатление… Приглядевшись, я вдруг начала замечать в его лице нелепое сочетание миловидности и почти уродства, будто бы, как в детских сказках, у его колыбели стояли две феи, добрая и злая, и первая старалась как-то компенсировать злобные проделки второй. Так, его слабый, острый, немужской подбородок украшала весьма симпатичная ямочка, астенически-впалым скулам придавал мужественный характер нос, слегка приплюснутый, как у боксеров, в переносице, от торчащего кадыка отвлекали мягкие длинные волосы «а ля Есенин». Короче, он был не симпатичен, не достаточно умен и еще слишком юн на мой вкус, не говоря уж о том, что у меня был Игорь и мне никто другой не был нужен.

— Я тебе перешлю с ним маленький подарок, — добавил Игорь.

Я поняла, конечно, что речь идет о деньгах, о наличных — мы с ним ещё в Москве договорились, что счет-счетом, но иногда какие-то суммы он будет мне передавать с оказией.

— Сережа тебе позвонит, когда приедет, я дам ему твой телефон. Посоветуй ему, что посмотреть в Париже, ты ведь у меня теперь парижский старожил… Тебе не нужно чего ещё?

— Черного хлеба, соленых огурцов и квашеной капусты. Только выбери на рынке сам!

— Ну, насчет капусты я не уверен — как он, по-твоему, потащит ее?

— Хоть немножечко! — жалобно сказала я.

— Ладно, — я слышала, как он улыбается на том конце провода. — Как, кстати, дела с французским?

— Страшный прогресс. Вернусь — пойду к тебе на службу. Нельзя же дать пропасть таким знаниям. Возьмешь в переводчики?

— Непременно. Переведем на французский программу Василия Константиновича и пошлем в подарок Ле Пену [6].

— Вот, а ты говорил, что он не националист!

Игорь засмеялся.

— Я пошутил, Олюнчик. Как ты вообще, не скучаешь?

— Только по тебе.

Он снова улыбнулся.

— А вообще — нет? Как проводишь свободное время?

— Игорь, — решилась я, сама не зная, почему мне так трудно заговорить об этом, — я ее нашла!

— Кого?

— Ту девушку, помнишь, я тебе рассказывала, похожую на меня?

— Поздравляю.

— Я тебе пришлю фотографию, посмотришь!

— Ладно-ладно, присылай. И письмо напиши, поподробней. Мне все про тебя интересно. Не забудь, Сережа пробудет только один день в Париже, приготовь все заранее! Но у тебя до его приезда есть неделя, так что успеешь написать десять страниц.

— У меня рука отсохнет.

— Я тебе компьютер портативный куплю, хочешь?

— Хочу. Чтобы тебе письма писать.

— Так ты меня еще не разлюбила?

— А ты?

— Разлюбил, конечно.

— Я так и знала — с глаз долой — из сердца вон.

— Я тебя целую, маленькая.

— Я тебя тоже, Игореша.

— Ты в каком роддоме родилась? — вдруг спросил он.

— Имени Индиры Ганди… — я страшно удивилась этому вопросу. — А что?

— Да нет, я так. Целую, котенок. Звякну через пару дней. — Игорь мне обычно звонит два раза в неделю. — Скажешь, понравилась ли квашеная капуста.

* * *

«Какие глупости мне лезут в голову, даже смешно!» — думал Игорь, кладя трубку. Конечно, Оля тут ни при чем. Иначе и быть не может. Просто он по ней соскучился — потому и волнуется. В разлуке всегда так бывает: всякие нелепые страхи лезут в голову. Да, соскучился!.. Дом пуст без Оли. Им хорошо жилось вместе, дружно и легко, они никогда не ссорятся. Ну разве только чуть-чуть, изредка…

Он улыбнулся, вспомнив запальчивую Олину фразу, только что сказанную по телефону — «… а ты говорил, что он не националист!» — в ней как раз прозвучали отголоски недавней маленькой ссоры.

… Они вернулись с дачи Василия Константиновича, где обсуждались очередные мероприятия его предвыборной кампании. Оля, казалось бы, вовсе и не слушала их разговоры, болтая с Андрюшей, их специалистом по экономическим вопросам, который, впрочем, сам нить разговора не упускал и даже, смеша Олю, ухитрялся подавать реплики и идеи.

Оказалось, однако, что и Оля прислушивалась. Иначе почему бы она, уже дома, выйдя из ванной, вдруг спросила:

— Он националист?

— Кто? — невинно поинтересовался Игорь, прекрасно понимая, о ком идет речь.

— Василий Константинович.

— Малыш, между патриотами и националистами есть большая разница…

Оля перебила:

— Именно поэтому я и спрашиваю. Патриотическое общество — ладно, куда не шло, слегка впадает в крайности, но не без пользы для исправления национального самосознания. Но…

Игорь посмотрел на нее удивленно.

— Я не знал, что владеешь подобными понятиями.

— Ну вот теперь знаешь, — усмехнулась Оля довольно. — Но национализм! Мне показалось в одном вашем разговоре, что он антисемит…

Василий Константинович был не просто антисемитом. Он был воинствующим антисемитом, и еще много «анти» — кем. Список был длинен и Игорь частенько думал, что дорвись Василий Константинович до власти, в стране могут начаться погромы. Причем громить будут не только инородцев, но и инакомыслящих…

Но до власти он не дорвется, Игорь ему не позволит. До Думы — да, а дальше — нет. А без помощи Игоря — Василий Константинович никто. Ни деньги, ни дружбанство с сильными мира сего не помогут ему добиться успеха без главной составляющей политического успеха: без электората, без голосов избирателей. А голоса — это Игорь. Только он умел объяснить, привлечь, завуалировать одно и сделать нажим на другое так, что люди начинали видеть именно в этой политической фигуре залог спасения страны, руку, способную навести порядок, сохранив при этом демократию и даже ускорив ее продвижение, особенно в экономической области. Область сия трогала души избирателей больше всего: обещанный кусок хлеба с маслом, к которому непременно должен был, рукою их политического избранника, приложиться еще кусок колбасы и смутно намекалась в дополнение и икра — эта перспектива была самой заманчивой и для Василия Константиновича — беспроигрышной.

— Ну, не более чем все, — ответил Игорь. — Обычный бытовой антисемитизм.

— Терпеть не могу это «все»! Меня «все» не интересуют! Если эти «все» водку пьют не просыхая и воруют, то это не значит, что так и надо делать! И что мы должны с такими людьми общаться!

— Пионерка ты моя!

— Игорь, это неинтеллигентно — быть антисемитом, это не…

Оля аж задохнулась от негодования.

Игорь усмехнулся. Скажи Васе, что он неинтеллигентный человек — вот уж он посмеется! Такие категории в его умственном обиходе не существуют. Для Василия Константиновича мир устроен четко и просто: есть цель, есть дело, и хорош тот, кто умеет идти к цели и делать дело. Все остальное чушь, розовая вода, выдумки писателей, которые годятся только на то, чтобы держать народ, в зависимости от социальной прослойки, в узде совестливости, или представлений о порядочности, или интеллигентности… А нынче Васе весьма на руку, что религия возвращается: инструмент получше и посильнее, чтобы тот же народ держать в нужных рамках. И Вася уже им пользуется вовсю: в церковь ходит сам и всех «своих» заставляет — чтобы народ видел; разглагольствует о религии и богобоязненной народной душе, о традициях и национальных корнях …

Игорь в церковь не ходит — он вообще среди всех них на особом положении, совершенно независимом: мыслительный центр, интеллектуальное достояние партии; но эти тексты про русскую душу ему Игорь пишет. Что ж, каждому свое. Игорь на чужое поле не суется, чужими проблемами порядочности не занимается. Каждый решает их для себя, самостоятельно, и если уж что неинтеллигентно — так это соваться со своими нравоучениями и, тем более, осуждениями, пусть даже и не высказанными. Какое ему дело? Он не судья. Даже Господь Бог сказал: не судите, да не судимы будете. Что-что, а уж Библию он изучил — один из самых первых его рабочих инструментов, которым он широко пользуется. В Библии есть всё на все случаи жизни, и Игорь всегда найдет подходящую для их с Васей случая цитату. А им подходит все, что касается любви, смирения, самоотречения и веры. Ну, а то, что в Библии им не подходит — так упоминать необязательно! В своих речах для Васи он не станет цитировать: «не сотвори себе кумира»…

Религиозный уклон в сочетании с идеей порядка и мгновенного восстановления экономики действовали безотказно. Избиратели присоединялись пачками. Намек на предстоящую чистку страны от инородцев и иностранцев Вася подпускал в свои речи сам, по своей инициативе. На самом деле, Вася лично не имел ничего против ни евреев, ни прочих инородцев, охотно пользовался их услугами и помощью и, если и избегал открытого общения с ними, то только ради соответствия провозглашаемых идей с образом своей жизни. Однако, эта анти-пропаганда была мощным оружием для сплочения своих политических поклонников, превращения их в агрессивную стаю: как в мире уголовном, так и в прочих, вполне цивильных мирах дружить надо непременно против кого-то. Только таким образом, чувствуя враждебность (пусть и внушенную, какая разница!) по отношению к себе со стороны всяких ино-родцев и инако-мыслящих, политические сторонники превращаются единомышленников, группа симпатизирующих и разделяющих убеждения — превращается в партию.

Но этого Оле не объяснишь. Мала и наивна. Милая славная девочка, умничка, хороший чистый человечек, красулечка, сладкий домашний котеночек — она не просто не зрелая, она никогда и не дозреет до понимания этих вещей. Вот стоит, ждет ответа, синие глазки округлились, пухлые губки поджались — ох какая суровая!