Стасик любил шутить: «Я еще не Сальвадор Дали, но Галя у меня уже есть»…

Вера в свете зимнего дня

…Год заканчивался, и гороскопы, как всегда, наврали. Наобещали большую любовь и верное замужество, и — наврали. Точнее, любовь у Веры была — вот уже третий год, как была. А замужества не было и не предвиделось. Не считать же замужеством тот глупый брак с однокурсником, который скоропостижно закончился тихим разводом!

…Вера рано вышла замуж за весельчака и балагура со своего курса, приняв его добродушие — за доброту, а привычку шутить — за радостное мироощущение, которого ей так самой недоставало, и охотно покинула родительский дом, где царили отношения прохладного непонимания. Но веселая никчемность мужа-однокурсника быстро разочаровала Веру, и они расстались.

Потянулись долгие годы одиночества. Жизнь казалась ей нескончаемым зимним днем, — таким тихим, безветренным днем, когда крупными хлопьями валит снег, и жемчужно-серый свет, ровно и мягко заливающий двор и комнату, кажется единственно возможным освещением — будто никогда не было и не будет солнца, будто никогда не было и не будет ночи, а будет только это тихое жемчужно-серое сияние…

Этот свет словно исходил от самой Веры: мягкий, спокойный, без теней и контрастов, — чарующий и непонятный, влекущий безбрежностью светлых и ровных заснеженных просторов. Казалось, этакая спящая красавица — разбудить бы. И находилось немало охотников, желавших оживить поцелуем, растопить пушистые сугробы, глянуть: что под ними?…

Тем не менее, Вера так и жила одна: как любой другой человек, она нуждалась в ответном человеческом тепле, в любви и нежности, в ласке душевной и физической, — но, как немногие, Вера не желала размениваться и соглашаться на компромисс, будучи из той породы, которой «либо все, либо ничего», — установка вполне самоубийственная…

Но Вера знала: прими она ухаживания довольно-таки многочисленных поклонников, позволь им приблизиться, войти в дом и в душу, она бы наутро брезгливо рассматривала следы, оставленные «компромиссным» вариантом в ее доме, душе и теле, и с отвращением оттирала бы и те, и другие…

Беда же вся заключалась в том, что Вера была умной женщиной. «Умный»

— понятие одновременно объемное и расплывчатое, а язык человеческий убог и не способен дать точное определение разным типам ума. Можно быть превосходно образованным эрудитом — и при этом дураком. Можно быть талантливым болтуном и писать крутые статьи и книжки, где ограниченность прячется за витиеватым нагромождением слов. Можно быть хитрым и расчетливым ловкачом, но при этом тупицей…

Вера глубоко чувствовала и понимала мир, она знала о людях, о социуме и о законах, которым подчиняется их существование, так много, что ей даже было неинтересно об этом рассуждать. Она хорошо понимала смысл фразы:

«можно созерцать камень и постичь весь мир», и предпочитала созерцать и постигать мир в одиночку.

Но что такое «умная женщина» для мужчины — о, об этом Вера могла бы написать целую книгу! Когда-то, еще в школе, ее дружок Сашка сказал однажды:

«Эх, Верка, не была б ты такая умная, я бы в тебя влюбился!»

Бесхитростный Сашка честно сформулировал то, что потом преследовало ее всю жизнь.

Мужчины воспринимали ее ум как вызов на дуэль и немедленно бросались к барьеру. Им нравились ее дерзкие замечания, ее нестандартные суждения, ее несомненное самоуважение — это восхищало, влекло, завораживало… Но, странным образом, им отчего-то хотелось все это поломать, как игрушку в детстве.

Посмотреть, что там внутри, что там на самом деле, сбить ее «умность», словно спесь, маску, как если бы Вера только прикидывалась, играла, и стоит только немного поднажать, как обнаружится, что она — как все. Как все бабы. Которые, по определению, глупее мужиков. И потому — в бою все средства хороши, верно? — мужчины норовили подмять Веру под себя, — пусть не умом, а хотя бы силой характера, властностью, грубостью. Иными словами, пытались поставить на место, будто выскочку и самозванку…

Вера же соперничества не любила и воспринимала его как проявление неосознанного и неотрегулированного комплекса неполноценности. И потому, довольно быстро изучив эту мужскую породу в нескольких попытках сближения, Вера стала ее избегать. А другой породы отчего-то не попадалось… Вот так и вышло — долгие годы одиночества.

Счастье пришло в ее жизнь поздно, но пришло — вместе с Анатолием. То самое, от которого хочется петь и летать. То солнечное счастье, которое и должно было растопить прохладные сугробы.

Анатолий был щедр. Нет, не о деньгах речь, вовсе не об этом, — щедр душою. В нем не было ущербности, он нисколько не чувствовал себя задетым женским умом; напротив, высоко ценил его. Но главное, он давал ей, не торгуясь, именно то, в чем она так нуждалась: просто — любовь, просто — уважение, просто — заботу. Просто — счастье…

Однако очень быстро Вера поняла, что их отношения ограничены во времени, пространстве и перспективе: Анатолий был женат.

И вот уже третий Новый год Вера встречала в одиночестве — не может же, на самом деле, Анатолий бросить в праздник свою жену и их гостей? И думала Вера в канун Нового года о том, что пора разрывать тупиковые отношения с Анатолием. Нет, она его любила, по-прежнему любила, и за неполные три года Толя стал не просто близким, он стал родным, — а это близость особая, дорогая и редкая… Да только любовь исподтишка, любовь украдкой и с оглядкой, любовь без всяких перспектив быть вместе — это уже не любовь. А сплошная мука.

Все это время она надеялась, все это время он обещал. Не врал, Вера это понимала, — а сам верил, что наступит день, когда он отважится сказать: я ухожу от тебя, Ирина. Но этот день никак не наступал, и, скорее всего, — не наступит никогда.

Супруга Анатолия, Ирина Львовна, была очень солидной дамой. И стиль свой — быть солидной — выдерживала с блеском. Ирина Львовна держалась степенно, важно, высокомерно; к молодым женщинам обращалась исключительно «милочка», — в крайнем случае уменьшительно: Танечка, Манечка…. Она вплывала в помещения с таким видом, будто была атомным ледоколом «Ленин», и всем следовало посторониться — в их же интересах.

Все и сторонились, расступались, как антарктические льды, пропуская ледокол по пути его следования. Путь следования всегда был один: «к главному».

Куда бы ни попадала Ирина Львовна, она безошибочно угадывала «главного» — прочие людишки просто не вписывались в зону ее восприятия. Если ей что-то бывало нужно — а ей, собственно, всегда что-то бывало нужно, — то просьбу Ирины Львовны спускал «главный» своим подчиненным уже в виде приказа, и тогда Ирина Львовна со снисходительной и приторной улыбкой пускалась в объяснения и уточнения, что и как нужно для нее сделать.

Самое странное, что манера эта действовала на людей безотказно, и они, не задаваясь вопросом, с какой стати Ирина распоряжается да по какому праву, торопливо бросались ей услужить. Она распоряжалась с такой естественностью, что с момента ее возникновения на пороге всем начинало казаться, что так надо и так давно было с кем-то условлено, и вот теперь пора выполнять старый договор…

Надо сказать, что уже в школе толстенькая Ира отличалась важностью и степенностью, что создавало обманчивое впечатление надежности. Но окончательные очертания ее стиль принял в пору ее работы администратором в одном модном московском театре: никогда не иссякавшая толпа униженных просителей пропуска или билетика бесповоротно укрепила ее в сознании собственного величия и превосходства. Однако кажущееся всемогущество администратора было на деле весьма ограниченным: да, перед ним немало народу приседало, но и немало народу им распоряжалось и помыкало, насмешливо поглядывая сверху вниз на то, как маленький администратор крутится, устраивая свои мелкие делишки.

Соответственно, и солидность Ирины Львовны была ограниченной, что ощущалось ею весьма болезненно.

Теперь же, когда Анатолий открыл свое дело и быстро пошел в гору, Ирина быстренько подсуетилась и тоже организовала фирму, которая должна была заниматься прокатом спектаклей и эстрадно-цирковых программ. Наконец-то ей предоставилась возможность, давно и заманчиво улыбавшаяся ей в самых задушевных мечтах: безраздельно руководить.

Бедный театральный люд, брошенный партией и правительством на самофинансирование, охотно кинулся в ее щедро разрекламированные на мужнины деньги объятия, ища прокорма и поддержки своим художественным идеям. Помогли и старые контакты Ирины Львовны, знание театрального мира — и фирма ни шатко ни валко начала функционировать. Руководителем Ирина была из рук вон плохим, с людьми контактировать не умела, ее презрение к неимущим и к «неглавным» отталкивало многих творческих людей и, что существенно, мешало ей увидеть в каком-нибудь зарождающемся подвальном театрике будущих гениев и связанную с ними будущую прибыль; но Анатолий держал руку на пульсе и вовремя удерживал супругу от ошибок или исправлял уже допущенные. Несколько успешных операций по трансформации чужих талантов в ее личный капитал создали Ирине Львовне репутацию. Правда, репутацию довольно своеобразную — ее не любили, но верили в то, что она может вытянуть какой-то коллектив, выгодно продав его. К тому же театральное племя — народ по большей части зависимый, в силу чего покладистый… В общем, дела пошли.

Ирина прекрасно отдавала себе отчет в том, что без Анатолия ее фирма развалится, но вполне удачно скрывала это от всех а, главное, от него самого, — чтобы не вздумал задаваться, чтобы не осознал ее реальную зависимость от мужа.

Все Ириной было устроено давно и прочно, заведено раз и навсегда: Анатолий, как и все остальные, безмолвно подчинялся ее манере всеми распоряжаться. Это на посторонних он производил впечатление независимого, властного и строгого руководителя, умного и удачливого бизнесмена, крепкого и смелого мужика и прочая, прочая… А Ирине он был послушным и исполнительным мужем. Под каблуком он у нее был, вот так-то.

Разумеется, Ирина Львовна своим супругом — таким во всех отношениях удачным супругом, — дорожила, и потому, несмотря на занятость, бдительно охраняла его от любых поползновений разных секретарш и стажерок.

А вот Веру проворонила…

Домовой

В темной прихожей Галю встретила тишина. Подозрительная, тягостная тишина, не наполненная звуками торопливых шагов Стасика, его приветственным голосом, его руками и губами, дружно встречавшими ее у порога. Она забеспокоилась, аккуратно прихлопывая за собой дверь, — пока еще смутно забеспокоилась, пока еще неопределенно…

Но определилось все очень быстро: густой, тяжелый воздух квартиры был насыщен алкогольными парами.

Не сняв шубки, Галя ринулась в комнату.

— Господи, — всплеснула она руками. — Да ты никак пьян? — Она потормошила Стасика, валявшегося на диване в ботинках.

— Н-не кантовать! — губы его расползались, как улитки. — Я-не-пьян! У меня голова болит! — с трудом выговорил Стасик.

— Ну да, ну да… — Галя распрямилась и отодвинулась от Стасика на шаг, пристально разглядывая его. — Конечно, ты не пьян, — ты просто напился, как скотина!

Галя смотрела на Стасика в раздумье. Последнее время ее стала иногда посещать мысль, что пора с этими отношениями завязывать. Конечно, Стаська — лапочка, нежный, ласковый любовник, Гале с ним хорошо… Да и пропадет этот «тюня» без нее… Хоть он и талантлив, да голова у него дурная, мужик он ленивый и слабовольный, и, строго говоря, именно Гале обязан успехами: это она ему методично проедала плешь, чтобы за ум взялся, а не тратил время на нытье да жалобы в пространство на несовершенство мира…

Послушный Галиной воле, Стасик, наконец, напрягся, сорганизовался, изучил компьютер, создал фирму… Галя бдила, Галя направляла его твердой рукой, Галя не позволяла ему сорваться в лень да хныканье, — и результаты не замедлили себя проявить: Стасик расцвел вместе со своей фирмой, у него даже изменилось что-то во внешности, плечи развернулись, а на них и голова приосанилась в горделивой посадке…

И вдруг — нате вам, принялся пить. Пока еще не очень, пока еще редко, но зато как! В дымину, в дупель, вусмерть! Не помнит ни где, ни когда, ни с кем! Да еще и врет, что ничего, кроме своего обычного пива, не употреблял.

Только ведь от пива не приходят в такое скотское состояние! Что ж это такое, спрашивается? И зачем, спрашивается, ей такой любовник? Алкоголик — человек непригодный ни к любви, ни к работе…

— Я, Галка, чем-то отравился, — лепетал Стасик.

— Ага. Алкоголем. Так и называется: алкогольное отравление!

— Они мне какой-то денатурат подлили…

— Они — это кто? И подлили — куда?

Гале желала услышать объяснения, протокол с места происшествия. А заодно убедиться, что за словом «они» не скрываются особи женского пола.

— У-у-у, как голова раскалывается, — простонал Стасик. — Прямо сейчас лопнет. Дай воды…

— Кто — они? — сурово переспросила Галя.

— Галка, зверюга, — жалобно хныкнул Стасик, — принеси воды, будь человеком…

Галя сходила на кухню за водой, нашла в ящике с лекарствами аспирин и, подав стакан и таблетку Стасику, холодно наблюдала, как он пьет. Если так и дальше пойдет, то придется пополнить его домашнюю аптечку хитроумным лекарством «Алка-Зельтцер» — Галя была фармацевтом и заведовала, помимо Стасиковой аптечки, большой аптекой в центре Москвы.

— Так кто это — они, и подлили они — куда? — повторила она, едва Стасик вернул ей стакан.

— Я в пивной был… Там мужики подсели, водку в пиво доливали, ну и мне и предложили…

— А ты, как всегда, не смог отказаться!

— Ну, неудобно, ты не понимаешь, — у мужчин так не принято…

— Зато потом подыхать от отравления — принято! Такое мужское братство: вместе сдохнуть! — злилась Галя.

— Ну, я не знаю, как им, у них, может, организмы привычные…

— Да уж, они, наверное, сильно веселились, глядя, как тебя развозит !

— Не знаю… Я почти сразу вырубился…

— А как же ты до дома добрался? Ты когда пришел-то?

— Утром… Мне так плохо было, тошнило… Я лег и снова отключился… Вот, только сейчас проснулся… Голова как болит, знала б ты! В жизни так не болела! Разламывается прямо!

— Погоди, ты что же это, всю ночь пил? Что значит «утром»? А где ты ночь провел?

— Не помню… Вырубился, говорю тебе… Проснулся под утро на лавочке, на Пушкинской площади. Милиционер за плечо тряс, разбудил, документы попросил… Ну я и поехал домой: метро уже открылось…

— Да как же ты на Тверской оказался? — недоверчиво спросила Галя.

Врет? Был с женщиной? Или вправду?… — Твоя пивнушка ведь где-то здесь недалеко!

— Не знаю, говорю тебе! Наверное спьяну на метро сел, потом вышел и на лавочке уснул…

— Господи, зимой, в январе, на лавочке! Не замерз?

— Нет вроде… — виновато потупился Стасик.

— Ну да, изнутри был подогретый… Ничего не скажешь, хорош… — Галя была крайне раздражена. — Напился в зюзю! На работе, стало быть, сегодня не был? А фирма, Стасик, требует ежедневного присутствия! Как цветочек ежедневного полива! Иначе она засыхает! Если ты на работу не будешь являться, — твои сотрудники тоже разбегутся! Неужто ты не понимаешь этого? Ну какого, спрашивается, черта, ты поперся в пивнушку?

— Мне не по себе было… Тебя со мной по вечерам нет, а меня угнетает пустая квартира… Мне хочется к людям! Дай еще воды, а?

— «Не по себе»! — вещала Галя, возвращаясь со стаканом. Ты прям как слабонервная девица! Квартира его, видите ли, угнетает пустая… — Галя брезгливо посмотрела на Стасика: совсем распустился, ничего не скажешь! Это даже не тюня, это какой-то недотюня получается…. — Не по себе ему! Ну, женись тогда! Или собаку заведи! — с издевкой посоветовала она.

— Ты зря на меня нападаешь!… — нашел в себе силы обидеться Стасик.

— Вчера такое было!.. Я хотел тебе позвонить, но ты же мне по вечерам не велела… Вот я и пошел в пивную!

— И что же вчера было? — недоверчиво переспросила Галя: она не допускала, что у Стасика могут оказаться веские оправдания.

— Я, Галя, сошел с ума. Окончательно и бесповоротно. И вчера в этом убедился.

— То есть?

— Ты не поверишь… Прихожу я с работы домой… А тут… Ты только не смейся… Тут мебель не так стоит!

— Что значит — «не так стоит»?

— То и значит! — огрызнулся Стасик. — Телевизор с тумбочкой — на месте стола, а стол — на месте телевизора! И стулья были на столе!

— Но ведь все на местах! — возразила Галя.

— Так я же сразу и переставил обратно!

— Ты уверен?…

— В чем? В том, что она не так стояла, или в том, что я ее переставил?!

— Погоди-погоди… — Галя направилась к телевизору, осмотрела тумбочку, даже пол зачем-то потрогала. — Стулья ставят на стол, когда уборку делают! Ты, может, в кои веки навести порядок решил?

Надобно заметить, что Галя, по своему обычаю, сильно преувеличивала:

Стасик был мужчиной опрятным, грязи у него никогда не водилось, — так разве, легкий бардак.

— Смотри сюда, пол под тумбочкой чистый… Ты, когда ее отодвинул и поставил на это место стол, увидел, что там грязно… И решил помыть, правда?

Ну, подумай, Стас! Ты, может, выпил немножко, — Галя, будучи сама в полной растерянности, на сей раз выбрала выражение помягче, — и тебе вдруг захотелось мебель переставить… Так бывает, знаешь: иногда хочется все поменять местами в квартире… И потом, когда начал переставлять, увидел, что пол грязный, и решил его помыть. И — и стулья на стол поставил… А? — Галя с надеждой вглядывалась в глаза Стасика. — Смотри, пол-то чистый!

— Галка, это я потом пошел в пивную, а домой пришел трезвый, как стеклышко!

— Но кто же мог это сделать?!

— То-то и оно, Галка, что никто.

— Домовые завелись, да? — усмехнулась недоверчиво Галя.

— Может, и домовые… — отмахнулся Стасик.

— Хм… А ничего не пропало?

— Нет. И замки в целости.

— Ты хорошо проверил? Все вещи на местах? — Стасик кивнул. — И деньги? — Еще один кивок. — Все равно, надо было милицию вызвать! Они могли бы сделать экспертизу замка!