Тяжело дыша и рассматривая лицо Евы в запрокинутых руках на полу, он вышел из нее и понял, что совершенно вылечился от этой проклятой женщины. Федя отбросил слабое и бесчувственное тело, с трудом встал.

— Ты тоже тварь, — сказала Ева чуть слышно.

А может, это ему только почудилось? Так или иначе, но Федя улыбнулся.

— Я знаю, как это делают с женщиной, но пробовать не собираюсь. — Кровати Хамида и Феди в интернате стояли рядом.

— Да я вообще могу это сделать себе сам! — шепотом заявил Федя. — На кой мне женщины?

— Нет, ты не понимаешь, должно быть что-то интересней.

— Что же это такое? — Федя приподнялся, подперев голову рукой, стараясь рассмотреть лицо Хамида.

— Если бы я знал, я бы попробовал… — Хамид говорил мечтательно. — Но это не смерть, это я уже знаю, в смерти нет ничего интересного, — авторитетно заявил он.

— Заткните хлебалы, умники, — приказано было из угла комнаты.

— Общение развивает умственные способности! — неожиданно для себя громко сказал Хамид.

— Если, конечно, эти способности имеются, — добавил Федя.

Феде и Хамиду стало страшно и весело. Они объявили войну, днем ходили в интернате всегда вместе, ночью спали кое-как и по очереди, пару раз были нещадно избиты, Феде сломали нос. Но теперь при малейшей опасности становились спинами друг к другу и оборонялись с неистовством, напоминающим психический припадок. Через несколько дней их оставили в покое, и долгие беседы полушепотом по ночам никто в комнате не пресекал.

Ева открыла глаза. Она услышала слабый запах горячего молодого тела и легкое осторожное дыхание. Повела глазами, не, поворачивая головы, и обнаружила красивое лицо мальчика, склонившегося над ней. С его шеи свешивался странный кружок желтого металла. Грубо обработанный, с арабской вязью.

Ева пошевелилась и застонала от боли в боку. Мальчик сидел на корточках и ласково смотрел на нее. Ева провела рукой у себя между ног, потом поднесла ладонь к лицу, понюхала ее и заплакала. До этого у нее еще была надежда на бред или сон.

Мальчик погладил ее волосы, рассыпанные на полу. Ева села, обхватила колени и запрятала лицо. Мальчик запел. Ева удивленно подняла голову, увидела покачивающийся медальон. Она перестала плакать и затихла, баюкая про себя боль, уговаривая ее заснуть. Не было на свете места, куда бы Ева хотела попасть, — так велико было ее отчаяние и обида. И мальчик понял, что медальон не действует. Он перестал петь и стал показывать Еве, как ползет змея, извиваясь длинным и худым телом. То прилипая к полу, то приподнимаясь над ним, плавно и неуловимо красиво. Его ладонь изображала голову змеи, настороженно взлетая и дергаясь, а потом медленно прячась.

Ева вздохнула и улыбнулась.

Пришел Хамид, взял мальчика за руку, выговаривая ему на незнакомом языке. Мальчик уходил, оглядываясь.

Хамид внимательно осмотрел Еву, вздохнул и задумчиво похлюпал большой нижней губой о верхнюю.

— Ты немного опоздал, — сказала Ева, чувствуя, как ненависть прогоняет боль. — Вторым будешь?

— Я с дохлыми рыбами не трахаюсь. Мне в этом деле нравится только игра, а не освобождение. Федя сказал, что ты никуда не годишься, но я тебя подлечу и попробую предлагать. Встань.

Ева встала. Хамид обошел ее вокруг, продолжая задумчиво хлюпать нижней губой.

— Можно выработать определенный стиль. Некоторым нравится. Ты действительно так хорошо стреляешь?

Ева молчала.

— А еще что-нибудь умеешь делать?

— Больше ничего.

— А танцевать? Танцевать! У тебя должно получаться очень даже ничего. Сдержанная страсть и отчаяние. — Хамид хлопнул в ладоши.

Прибежавшие девушки прикрыли Еву покрывалом и повели за собой, улыбаясь и поглаживая ей руки.

— Да! Имей в виду. Не знаю, что там у тебя с головой, если ты ничего, кроме стрельбы, не умеешь. Но ты влезла в мир мужчин, здесь свои правила. Главное — не навреди. Ты поняла? Завтра мой друг уезжает. Он большой человек там, в Москве. Раньше вы таких называли бандитами, а потом на их деньги делали себе политиков и власть. Но главное — он мой друг. Тебя оденут, и ты придешь попрощаться. Без фокусов и без обид. Может, мы с ним и не увидимся больше в этом мире. Он очень хотел тебя найти и поговорить с тобой, не просто бабу, понимаешь?

Ева остановилась, делая вид, что разглядывает узор на толстом ковре, и пряча глаза.

— Пусть он уедет в хорошем настроении. — Хамид махнул рукой, девушки увели Еву.

— Она нам не подходит. — Лиза подошла, как всегда, неслышно, Хамид дернулся от неожиданности.

— На всякую женщину есть свой ценитель, — раздраженно сказал он.

— Но она опасна, она принесет одни неприятности. Она слишком горда и не понимает наслаждения.

— Это вопрос времени и воспитания. — Хамид упрямился и раздражался, потому что Лиза была права.

— Илия не смог ее усыпить. Хамид удивленно посмотрел на Лизу. Вошел слуга и зашептал на ухо Хамиду. Потом поклонился и ушел.

Хамид поманил Лизу и прошел в противоположное крыло дома. Они встали у окна и услышали слабую красивую мелодию. Недалеко от ворот грязный горбун играл на губной гармошке. Ему аккомпанировала скрипка, натужно и тоскливо. На скрипке играла статная желтоволосая женщина, молодая и сильная. В черный пластиковый пакет на земле прохожие бросали деньги. Вдруг скрипка набрала силу и закричала неуместно и пронзительно знакомую старую мелодию. Лиза скривилась, Хамид тоже подумал, что это уже чересчур.

— Что это она играет такое знакомое, не уловить? — Хамид профессиональным взглядом осмотрел длинные крепкие ноги в джинсах, богатые волосы с вплетенными бусинами, красивые крупные руки, — А ведь хороша. Пусть спросят горбуна, сколько он хочет за скандинавку.

Ева дернулась, как от грубого прикосновения, услышав, как где-то далеко скрипка противно наигрывала «Подмосковные вечера».

— Кто это играет? — Ева схватила одну из девушек за руку, девушка бестолково улыбалась. — Позовите вашу главную, ну! — Ева уже кричала и топала ногами.

Лиза тронула ее за плечо. Ева дернулась к ней всем телом.

— Это играют «Подмосковные вечера», я хочу это слушать, покажите мне, кто это играет!

— Действительно. «Не слышны в саду даже шорохи». Я сразу не узнала. — Лиза задумчиво смотрела в возбужденное лицо Евы. — Что это ты так разволновалась, не дергайся, это на улице попрошайки играют. Горбун и деваха, кровь с молоком, не иначе из Рязани.

Ева выпрямилась.

— Можно посмотреть?

— Нельзя.

— Из Рязани — это когда волосы желтые, а лицо в веснушках? — Ева почувствовала, как тело ее ожило и привычно напряглось, словно в предчувствии знакомой трудной работы.

— Вроде того. И еще три года музыкальной школы.

— Я буду завтра танцевать. Я провожу этого… Федю. Только можно самой выбрать одежду?

— Ну-ну, — озадаченно сказала Лиза.

— Как зовут этого мальчика? С медальоном.

— Илия. Хочешь его?

— Да, — сказала Ева.

Далила устало смахнула волосы с лица. Она села на траву, рассматривая огромный белый дом, стараясь хотя бы немного объяснить себе логику архитектора. Дом был совершенно асимметричен и нелеп. Может быть, его надо рассматривать с вертолета?

Зигизмунд разговаривал с двумя женщинами-полицейскими. Пышнотелые, с кривыми ногами, турецкие женщины лениво жевали резинку, кивали головами, смотрели по очереди бумажку горбуна — вид на жительство, а потом честно поделили небольшие деньги. Горбун жестами показал Далиле, что надо уходить. Далила посмотрела на ворота. К ним, кланяясь и улыбаясь, подходил смешной толстяк в длинном халате. Он поговорил с Зигизмундом, поклонился еще несколько раз и профессионально раздел взглядом Далилу. Далила показала язык.

Они пошли по узкой улице, прижимаясь к шершавым стенам, когда проезжали потные велосипедисты или кто-то тащил тележку.

— Тебя хотят купить, — сказал Зигизмунд, остановившись передохнуть и утирая пот. — Ветер поднимается. Скоро зима, а у меня нет пальто.

— Мама, мама, ну что мы будем делать, когда настанут злые холода?! — закричала вдруг песню Далила, запрокинув голову. — У меня нет теплого платочка, у тебя нет теплого пальта!

На круглые камни упало несколько монет.

— А я не папина, да и не мамина! — орала Далила, веселясь. — Я на улице росла, меня курица снесла! — Она разрезала визгливой скрипкой застоявшийся воздух улицы.

Сквозь пыльные окна на них смотрели плохо различимые люди. Мужчина в майке и семейных трусах вышел на крошечный балкон. Далила играла, притопывая ногой, Зика тянул ее, испуганно схватив сзади за джинсовую безрукавку.

— И кому надо так орать? — крикнули ей с балкона, обрадовав одесским выговором. — Хочешь есть, поднимайся, только без урода!

Далила влетела в комнату над пекарней злая и потная. Она бросила скрипку на кровать и стала раздеваться, не обращая внимания на двух стариков.

Казимир стоял с биноклем у окна, Зика обессиленно сел на пол сразу у двери.

Голая Далила пустила холодную воду в крохотной душевой кабине, задвинула грязный полиэтилен занавесок.

— Сколько мы будем изображать бременских музыкантов?! Нет ее там! — крикнула она сквозь шум воды.

Горбун расслабленно вытянул ноги.

— Устал я, Казя. Староват для таких авантюр. Все сижу и думаю, что сейчас пальнут или схватят эту брандахлыстку. И я больше не могу слышать эту скрипку. Это невозможно. Она еще и поет! Откуда столько силы у женщины, прости меня Господи?

Казимир молчал, затаив дыхание. Он увидел на балконе Еву.

— Детка, — позвал он, — иди глянь, что-то у меня с глазами плохо. Как в тумане.

Далила подошла мокрая, тяжело дыша. Она взяла бинокль, и Казимир вздрогнул от прикосновения холодной ладони.

Зигизмунд с блаженным спокойствием на лице рассматривал голую женскую грудь с розовыми, приподнимающимися в такт дыханию сосками.

Казимир опустил глаза и видел хорошо только красивый сильный живот и капли воды, стекающие у пупка.

Далила, задержав дыхание, нашла биноклем балкон и две грустные фигурки на нем. Ева сидела на коврике с мальчиком-подростком, и ее лицо можно было рассмотреть, только когда они переставали разговаривать и поднимали головы или когда Ева поправляла волосы, проводя тыльной стороной ладони от щеки вверх.

Ева держала руки мальчика в своих руках и смотрела в безучастные глаза цвета густого шоколада.

Илия сказал, что он говорит с Хамидом по-русски и по-таджикски, потому что жил в Таджикистане, Хамид привез его оттуда.

— Когда ты жил там? — Они сидели на балконе на маленьких цветных подушках. — Где твои родители?

— Я жил там очень давно, когда был маленький. Родители продали меня Хамиду, я был не против, потому что Хамид пообещал мне вечную жизнь.

— Бред, — сказала Ева, нахмурившись.

— Нет, это правда, я всегда буду такой, как сейчас, я сам выбрал себе этот возраст, я дорос до него и больше не буду расти.

— Сколько же тебе лет?

— Не знаю, какая разница, однажды мы с Хамидом были в Египте, я видел, как строили пирамиды.

— Ты действительно в это веришь?

— Я могу попасть в любое место и в любое время! И привести туда кого угодно.

— Ты что, можешь усыпить кого угодно? — Ева взяла Илию за подбородок и постаралась поймать его зрачки.

— Это не сон, это исполнение желаний. Я умею это делать с любым человеком. Но у тебя болит бок и не дает тебе увидеть мечту.

— Когда Хамид тебя покупал, он знал, что ты умеешь это делать?

— Не знаю. Наверное, он понял. Он хотел мне сделать больно… как это… он хотел войти в меня, тогда я нашел его глаза и сделал все, что он хотел, но не наяву. Я показал ему в нем самом все, что он хотел.

— Откуда ты можешь знать, чего хочет взрослый мужчина?

— Да я не знаю этого! Я просто нахожу в нем самом то самое место, которое это знает, и усиливаю его! Я — король наслаждений!

— Слушай, король. Если ты такой старый и такой умный, какое твое любимое наслаждение?

— Делать все это! Ты веришь тому, что я говорю?

— Да. — Ева осмотрела спокойное море и другой берег залива.

— Мне никто не верит, и я еще ни разу не был с женщиной. Мне это не интересно, как только я чего-то хочу с женщиной, мне все время кажется, что она впадает в транс и делает не то, что хочет сама. Как бы это объяснить?..