– Что здесь было? – Хрустов показывает аккуратно вскрытые сбоку обложки Библии. – Здесь что-то лежало, что?

Су пожимает плечами не глядя, она очень занята упаковкой.

– Сядь и слушай. Дело хуже, чем я думал. Как вы выбрались из квартиры? – это вопрос ко мне. Я рассказываю про прыжок с балкона.

– А она?

– Я осталась в квартире, дождалась, пока они ее осмотрят и уедут, потом вышла через дверь, – монотонно объясняет Су.

– Это как понимать, наблюдение сняли? – Хрустов очень озадачен.

– Наверное, – Су пожимает плечами и оглядывает кухню в поисках еще чего-нибудь, что ее греет.

– Как же это тебя не нашли в квартире?

– У нас есть тайник.

Она говорит «у нас». Я хмыкаю. Хоть в чем-то она права: идея сделать тайное убежище была моя, мы обнаружили это место случайно во время ремонта.

– А если бы в квартире оставили пост? – Хрустов задумчиво трет подбородок.

– По обстоятельствам, – Су совершенно откровенно сдерживает зевок. – Тогда Вера одна бы зашла в эту квартиру.

– Что было в корешках Библии?

– Не знаю!

Она врет, я это вижу, она нервничает и повышает голос.

– Слушай, куколка, ты приговорена. Знаешь ты или нет, что здесь искали, но ты приговорена, попробуй это понять. Мне приказано больше твоим делом не заниматься. После убийства Корневича я попал под внутреннее расследование, а с тебя сняли даже наблюдение! Ты не задержана, не допрошена, понимаешь, что это значит?

– Что? – спрашивает Су, она в этот момент стоит на табуретке и пытается снять расписную тарелку со стены.

– Что ты труп. Тебя больше нет. Это дело нескольких часов.

– И если я скажу, что было в Библии, это меня спасет? – интересуется Су, вытирая тарелку и укладывая ее в сумку.

– Если они нашли все, что хотели, то нет. Не спасет. А вот если ты успеешь сказать, что знаешь еще что-то, то это серьезная заявка на отсрочку.

– Еще что-то? – задумчиво смотрит на меня Су, а я в это время стою сзади сидящего у стола Хрустова и замахиваюсь бутылкой.

Чтобы он не упал на пол, прислоняем его к стене и подпираем стулом. Потом мы с Су начинаем двигаться очень быстро и как-то слаженно. Так, например, не говоря ни слова, мы выходим из подъезда и движемся к метро, смотрим друг на друга в ярко освещенном пространстве пустого вестибюля и едем в больницу. Су тащит свою сумку, я один раз открываю рот и предлагаю сумку бросить. В ответ – полный недоумения и боли взгляд. Ладно, еще не время. Морг находится рядом с родильным отделением. Пока я, впав в философские размышления по этому поводу, замираю в больничных запахах, Су дает санитару деньги, и, вероятно, больше, чем он ожидал, потому что нам предлагают поговорить с врачом, непосредственно констатировавшим смерть: тот как раз сейчас и дежурит. Мы движемся по коридору, потом на лифте – вниз, от санитара ужасно пахнет, чем-то неестественным и опасным. И вот – зажжены лампы в длинной комнате без окон и сдернута простыня чуть пониже груди с трупа на каталке. Су ставит сумку на пол и склоняется над лицом Корневича. Потом над дырочкой под левым соском.

– А вы уверены, что он умер? – вопрос к санитару. Тот высоко поднимает брови и приоткрывает рот.

Су берет руку Корневича, держит ее и опускает осторожно на место.

– Холодная… А где, вы говорите, врач?

Хирург Менцель. Драит щеткой руки над раковиной, черные волнистые волосы из-под зеленой шапочки, зеленые же штаны и фартук неопределенного цвета в пятнах. Он начинает тщательно вытирать палец за пальцем, его растопыренная кисть торжественно торчит перед породистым лицом в очках.

– Родственники убитого?

– А вы еще не делали вскрытие? – спрашивает Су. Вопрос вызывает у доктора замешательство, вероятно, это не тот вопрос, который обычно задают родственники. – Как вы определили, что он действительно умер?

Я незаметно дергаю ее сзади за кофточку.

– Это неприятная процедура, – задумчиво говорит доктор, подходя поближе и оглядывая Су. – Вот, например, я могу показать вам, как я определяю, что вы еще живы. Пульс, разрешите? И язык покажите заодно.

Ее кисть безвольно свисает из большой и, вероятно, очень чистой руки. Красивая форма ногтей у этого доктора.

– Пульс повышен, глаза воспалены, дыхание сбивается. Вы, несомненно, живы, но перепуганы и устали. Боитесь трупов? Откуда такие вопросы?

– Я только хочу знать, когда вы будете делать вскрытие? Вы же должны это делать для определения причины смерти?

– Хотите присутствовать на вскрытии? – тычет доктор указательным пальцем.

– А можно?

Мне становится плохо. Я не предполагала, что сегодня нам грозит еще и вскрытие. Пожалуй, это чересчур для одного дня.

– Не думаю, не думаю, – теперь доктор обходит Су вокруг и удовлетворенно качает головой: отличный экземпляр, что и говорить. – Анемией страдаете?

– Что?

– Люди с таким цветом и тонкостью кожи обычно страдают анемией.

– Я не знаю, а что это такое?

Я опять дергаю Су. У нас очень мало времени.

– Прекрасно, прекрасно, вот отличный ответ, просто бальзам для врача. Так, что там у нас насчет вскрытия, – он на секунду подносит пальцы к виску. – Да! Не думаю, что родственникам можно будет присутствовать, поскольку при составлении протокола вскрытия будет патологоанатом из их организации. Так полагается. Все вопросы к ним.

Мы уже почти вышли из ординаторской, когда Су резко останавливается и протягивает доктору сумку.

– Возьмите, пожалуйста.

– Это не ко мне, это в морг распорядителю.

– Не для похорон. Здесь его вещи. Если вдруг так случится…. – она подыскивает слова, зажмуривает глаза и неопределенно взмахивает рукой в воздухе, – если он вдруг окажется все-таки живым, отдайте ему эту сумку. Скажите, что это ему.

Пока я открываю рот и хватаюсь за притолоку двери, чтобы не упасть, доктор ставит диагноз:

– Детка, у вас не анемия. У вас маниакально-депрессивный психоз. Это бывает после смерти близкого человека.

– Да-а-а, – неуверенно соглашается Су, – наверное. Это же я его пристрелила.

После больницы воздух вдыхается с жадностью самоубийцы, мне кажется, что я могу по запаху распознать каждое дерево, но тополя, конечно, со своими липкими листьями вне конкуренции. Первый час ночи, мы останавливаем такси, Су называет вокзал. Потом шепотом, склонив голову мне на плечо: «Ты взяла мой паспорт?» Я киваю и интересуюсь, почему этот вокзал? Су знает, что с этого один за другим поезда уходят ночью в Ленинград. А если не будет билетов? Су отстраненно смотрит на меня, и я потом понимаю почему. Она не идет к кассам вообще, она идет сразу к проводникам, интересуется сначала, часто ли останавливается поезд. Она минует «Стрелу», из этого я делаю заключение, что нам нужен тот, который останавливается везде.

Верхние полки полутемного пустого купе, мы ложимся друг против друга, я вижу, как мерцают глаза Су в отблесках перронных фанарей, я не знаю, куда мы едем и почему, и думать об этом нет сил. Я закрываю глаза, и плавный толчок поезда, и его медленное движение по скользким рельсам мне почти что почудились во сне.

Кто-то трогает мою руку, прикосновение отдаленное, как будто я со стороны наблюдаю сцену с посторонними людьми: аккуратно зачесанные и напомаженные волосы у мужчины с тонкими усиками над сочными губами, моя не очень чистая рука, которую осторожно гладят, запах горького одеколона, шепот и перезвон стекла.

– Прошу прощения, но вы стонете во сне. А мы как раз решили посидеть при свечах, не составите компанию, раз уж сон так тяжел?

Еще несколько секунд я не могу поверить в реальность происходящего и не понимаю, где нахожусь. Внизу на столике подтекает свеча, пристроенная в горлышке бутылки, еще одна бутылка с коньяком, баночки, стаканы, нарезанный хлеб. Мужчина с усиками услужливо улыбается, четвертый пассажир раскладывает салфетки на столе.

– Проснулись? Прекрасно, что хорошего в страшных снах. Присоединяйтесь.

– Где я? – спрашиваю и тут же понимаю нелепость вопроса.

– Мы в поезде, – терпеливо, как сиделка у буйнопомешанного, объясняет разбудивший меня мужчина, помогая спуститься. – Мы едем в Ленинград, сейчас полпятого утра, или ночи, как вам больше нравится. Вы стонали, разбудили нас, мы решили посидеть и поговорить, раз уж вы все равно не даете спать. А потом подумали, почему бы не поговорить втроем? Знакомиться будем?

– Можно, – я неуверенно пожимаю плечами.

– Это хорошо сказано: можно! Это хорошо.

– Да, неплохо, – соглашается второй мужчина, я рассматриваю с некоторым удивлением его совершенно обритую голову, плечи атлета – он в черной открытой майке и спортивных брюках, – массивную шею, потом поднимаю глаза вверх: тяжелые веки и раздвоенный подбородок грубо вылепленного лица. Глаз не видно, глаза он прячет. – Неплохо сказано, потому что можно знакомиться, а можно и наоборот. Знаете, это расслабляет. Такие вот ни к чему не обязывающие знакомства в поездах. Столько всего можно про себя рассказать! Без страха и стыда, потому что случайному человеку – все равно что ни-ко-му. Позвольте ножку.

Мне надевают туфлю. Потом другую. От всех этих странностей я впадаю в слабоумие.

– Смотрите-ка! – это он нашел лодочку Су. – Четвертый наш пассажир имеет изящную ножку.

– Позвольте мне, – берет туфлю тот, что с усиками, – уж я-то специалист в этом деле. Действительно, ножка изящна и туфелька с претензией! Дорогая французская туфелька.

Су спускается вниз с плавностью змеи на охоте. С удовольствием наблюдаю смену выражений на лицах мужчин. Усатый восхищен и даже удивлен, он поднимает брови, кривит пухлый яркий рот и смотрит по очереди на меня и на лысого, вытаращив глаза: «Нет, вы это видели?! И где? В поезде, вот так, вдруг!» Обладатель черной майки и спортивных штанов осматривает Су мгновенным броском обнаружившихся глаз – они у него водянисто-серые, – а после осмотра стискивает челюсти, словно почувствовал досаду или испуг.

– Доброе утро, – Су берет кружок колбасы и медленно укладывает его на высунутый язык, – что празднуем?

– Знакомимся, – услужливо сообщает разбудивший меня, – вот решили приятно провести время до северной Венеции, что мы всё спим, ей-богу!

– Да, будем знакомы, – подвигается обритый, чтобы Су было удобно сесть, – я наемный киллер.

– А я – сутенер, – быстро, словно опаздывая, говорит разбудивший меня, приглаживает рукой волосы, слегка кланяется и садится рядом. Я раздуваю ноздри. Его волосы пахнут гелем, руки одеколоном, одежда табачным дымом, но все вместе это совсем не раздражает, вероятно, из-за качества. – А что это такое – киллер, позвольте спросить? – руки выбирают кусочек белого хлеба: один забракован, другой, третий осмотрен и принимает на себя колбасные кружочки. О, это, оказывается, выбирали для меня. – Ешьте, голубушка.

– Это от английского «убивать». Человек убивающий, то бишь убийца. Но киллер звучит солидней. А что это такое – сутенер? – не остается в долгу Киллер.

– Ценитель женщин.

Киллер, подождав несколько секунд и поняв, что других объяснений не будет, презрительно хмыкает. Он разливает в граненые стаканы коньяк, закрывая дно на сантиметр. Ловко орудуя перочинным ножом, вскрывает маленькие баночки с паштетом. Я страшно хочу есть и стараюсь растянуть бутерброд, откусывая по чуть-чуть.

– Ну, за встречу! – поднимает стакан Киллер.

– Позвольте, девочки еще не сказали, как их зовут.

– Су, – говорит Су и берет стакан.

– Анна, – говорю я, дожидаюсь ее быстрого насмешливого взгляда и изображаю насильную улыбку.

– Вот и ладненько, вот и чудненько! – веселится Сутенер. – А в Ленинграде, между прочим, дожди. Передавали по радио. Простите, конечно, что заговорил про погоду, как на скучной вечеринке, но я к тому, что у дам нет багажа. Как это вам удалось – женщины и без багажа?

– Да это получилось экспромтом, – Су достался бутерброд с паштетом, она облизывает указательный палец и вдохновенно начинает плести жизнь: – Мы гуляли в Сокольниках, стало скучно, я говорю, что ты хочешь, Аннушка? А она говорит, хочу лошадей. Так ведь?

– Нет, я сказала не лошадей, – я сопротивляюсь, – я сказала, что хочу бегемота.

– Бегемота? Ну, это уже не важно, потому что зоопарк был закрыт – ночь, нет, ты все-таки хотела лошадей! Я помню, бегемот – это было вчера. А сегодня – лошади. Ну вот, я подумала и говорю, я знаю таких лошадей, которые ждут нас всегда. Сколько бы мы к ним ни шли. Они всегда ждут. Добрались до вокзала, сели в поезд и поехали. Мы только туда и обратно. Дойдем до Аничкова моста, постоим – и обратно. Зачем нам вещи?

– Заня-а-атно, – протянул Киллер, – а что было вчера?

– А что было вчера? – Су повернулась к нему всем телом, и, судя по брезгливому подергиванию верхней губы, ей меньше повезло с запахами от мужчины, чем мне.

– Когда она хотела бегемота. Куда вы поехали смотреть бегемота? – настаивает Киллер.

– Никуда, – пожимает плечами Су, – мы его купили. Она хотела железного бегемота. Это статуэтка такая. Понимаете, – Су подвернула ногу под себя, села поудобней и естественным движением поправила лямку двумя пальцами на вздувшемся плече Киллера, – мы любим, чтобы все было такое мощное, твердое, металлическое, понимаете? – легкое царапающее движение ноготком по бицепсу. – Мы любим предметы, они практически бессмертны. Статуэтка бегемота и настоящий бегемот – это два разных мира. Мы любим тот, который надежнее.

– Выпьем за железных лошадей и бегемотов! – поднял стакан Сутенер. – А как это вообще – практически бессмертны? Это звучит так же странно, как «практически смертны».

– Это значит, что, если насильно не уничтожить предмет, который находится рядом, он обязательно тебя переживет. Ну, знаете, как в истории про бабочку?

История про бабочку, история про птичку, потом у нее есть еще эта… про голубую цаплю. Просто великолепно, что со мной творится? Что я делаю, куда я еду? Я смотрю на двигающиеся губки Су, она прекрасна, она всегда и везде будет к месту, все, что она говорит, даже совершенный бред, будут слушать с придыханием восторга и недоумения, а бабочка вылупилась из кокона – плавные движения ладоней, – она расправляет крылья, трепещут пальцы, гипнотизируя, и вот эта бабочка садится на ветку дерева и любуется цветком, пока не наступают сумерки. У нее спрашивают, давно ли здесь появились такие цветы? Бабочка отвечает, что эти цветы были всегда. Они вечны, потому что она сидит на ветке всю свою жизнь, а цветы не меняются.

– Понимаете, – объясняет Су в поглупевшие лица мужчин, их явно укачало бабочкой и вечностью цветов, – ее жизнь, понимаете? Это жизнь одного дня.

– Я не понял, – глубокомысленно заявляет, стряхнув наваждение, Киллер, и я почти люблю его за это непонимание, – я не очень понял, а при чем здесь предметы и железные бегемоты?

– На протяжении нашей жизни предметы почти не меняются, – терпеливо разъясняет Су, – поэтому мы можем с легкомыслием бабочки утверждать, что они вечны. Железный бегемот вечен, а живой нет.

– Выпьем за легкомыслие бабочки, – поспешно предлагает Сутенер, – выпьем за суть вещей, за пустую коробку, за прозрачную сгоревшую коробку – условное сокровище смерти.

Поразил, можно сказать, в самое сердце. Я открываю рот и смотрю на него во все глаза, в голове моей проносится: эту повесть Набокова у нас не переводили, не печатали, а что стоит одно только определение сути повествования мастера – «условное сокровище смерти»!

– Что? – пугается он моего восторженного взгляда. – Это рассказ про…

– Я знаю, – сообщаю приглушенным голосом. – Я знаю все про эту коробку, сгоревшую в конце и обозначившую собой суть прозрачной вещи.

Теперь он удивленно оглядывает меня. Пытаюсь представить, что он видит, пытаюсь «подать себя насильно» – термин Су, когда можно внутренне настроиться так, что человек напротив будет видеть именно то, на что ты настроилась. Я настраиваюсь на грамотную ученость одинокой женщины, беззащитной в своем восхищении, я настраиваюсь основательно, но его зрачки живут помимо разума. Они плывут в затемненном пространстве вагона, отыскивая Су. В зеркале закрытой двери отражаются блестящая лысина Киллера и растворенное в жидкости граненого стакана пламя свечи. Я разочарована, но понимаю, что мужчины смотрят на нее помимо воли, они подчиняются в этот момент другой управляющей силе, я это очень хорошо понимаю, наученная опытом общения с Cу, поэтому перестаю называть его про себя Сутенером, и произношу слово «Аристократ».

– Простите? – Он чуть наклоняется ко мне, не отрывая глаз от Су.

– Когда вещи становятся прозрачны?

Он отвечает сразу, не раздумывая:

– Когда приходит смерть.

Браво!