Они давно научились понимать друг друга почти без слов, возможно, в этом немалую роль сыграло то, что они очень долгое время находились рядом. Филат имел упрямую привычку не доверять никому, и, если его машина оставалась без присмотра хотя бы несколько минут, ее всегда подвергали тщательному досмотру.

Ведь обидно погибнуть по глупости, от какой-нибудь вшивой мины-ловушки — и не меньшая глупость разъезжать по городу с радиомаячком, прицепленным куда-нибудь под бампер.

— Сейчас выезжаем! — коротко сообщил Филат.

— Есть! Вот только походный набор прихвачу, — отозвался Данила.

В столь ранний час коридорные отеля не выглядели столь помпезно, как вчера вечером. На лицах некоторых из них угадывался отпечаток прошедшей бурной ночи. Можно было с уверенностью предположить, что провели они ее отнюдь не в уединении и не побрезговали ласками здешних жриц любви.

Возле дверей в холле стояли три парня в серых костюмах. У каждого у самого пояса на видном месте была пристегнута рация.

— Прошу вас, — распахнул перед Филатом входную дверь высокий брюнет.

Полы его пиджака при этом распахнулись, и Филат увидел на ремне кобуру, из которой торчала рукоятка импортного револьвера.

Дверь тут же захлопнулась, едва они оказались на тротуаре. С Невы потянуло холодным ветерком. Филат поднял воротник куртки, бросил взгляд на флигель, где провел эту ночь, и поспешил к поджидающему его джипу. Данила прицельным взглядом осмотрел пустые тротуары — ничего сомнительного. В квартале от них маячили четыре фигуры — это дежурили ребята Леши Красного.

Филат удобно разместился на переднем сиденье. Данила с чемоданчиком сел сзади.

— Куда едем, шеф? — поинтересовался Глеб, посмотрев на Филата.

Лицо у водителя было таким блаженным, что он напоминал ребенка, сумевшего тайком от родителей слопать банку варенья и избежать возмездия. Ночь для Глеба, видимо, не прошла даром.

— Питер хорошо знаешь? — поинтересовался Филат.

— Бывал.

— Якорную улицу отыщешь?

— А то! — едва не обиделся Глеб. — Это на Охту надо ехать. Сейчас рванем вдоль Большой Невки — а там минут десять, через Охтинский мост.

— Верно. Там есть приметный трехэтажный особнячок с ажурной лепниной.

— Знаю я этот дом, — продолжал улыбаться Глеб. — Он там один такой стоит. Говорят, немцы его строили. Учудили не поймешь что: не то школа, не то склад.

— Ну, вези! А чего ты все так дыбишься? — Филат нахмурился.

— А к нему под бок сама Лариса Ивановна подвалила, — ответил за Глеба Данила. — Пока я у твоих дверей стоял, он ей высший пилотах показывал.

Посмотри, Филат, как исхудал — ну прямо мартовский кот.

Глеб уже не прятал довольную улыбку.

— И что, действительно так уж хороша? — усмехнулся Филат.

— Не то слово, — отозвался водила. — Если бы не Лариса, я бы никогда и не узнал, что такое настоящий кайф.

Джип, словно хорошая гончая, быстро набрал скорость. В этот ранний час проспекты были пустынными.

— В следующий раз моя очередь, — завистливо бросил Данила. — Я займусь Ларисой, а ты у дверей потопчешься…

Впереди уже показался Большой Охтинский мост. Неожиданно из подворотни на дорогу выскочил небольшой темно-рыжий пес. Он метнулся под колеса джипа, лая от ярости или от страха. Была видна только его открытая пасть, большие белые клыки и розовый язык. И когда уже казалось, что столкновения с псом не избежать, Глеб резко тормознул и лихо вывернул руль влево, И в то же мгновение все трое увидели, как по потолку джипа пустилось в бешеный пляс оранжевое световое пятнышко. Глеб тихо ахнул и дал по газам. Джип, дернувшись, рванул вперед, и тут же откуда-то справа грохнул выстрел. Заднее стекло со звоном разлетелось на множество осколков, засыпавших салон, и что-то тяжелое смачно ударилось в заднее кресло, разодрав кожаную обшивку.

Машина продолжала лететь по шоссе, и редкие прохожие сквозь зубы костерили лихача на шикарном джипе.

— Гони! — кричал Филат. — В переулки давай! С визгом описав крутую дугу, джип зацепил передним колесом самый край тротуара и резко свернул в узенькую тенистую улочку, заставив шарахнуться в сторону толстого кота и вспугнув шуструю стайку воробьев.

— Остановись-ка! — приказал Филат, и, когда джип плавно прижался к правой стороне, он выдохнул:

— А ведь стекла-то у нас пуленепробиваемые. Мать их, на заказ сделаны. Приедем в Москву — я этому еврею все яйца оторву!

— Что это было? — оторопело спросил Данила.

— Из снайперской винтовки стреляли бронебойными пулями, вот что это было! — процедил Филат. — Хотел бы я знать, кто это шутки шутит.

Он обернулся и внимательно осмотрел торчащие из резиновой окантовки окна зазубренные куски толстого стекла.

— По касательной пуля прошла. Целились явно в боковое стекло.

— И рассматривали нас в лазерный прицел! — добавил Глеб ошарашенно. — Вы заметили световую точку на потолке?

У Филата лицо было мрачнее тучи.

— Лазерный прицел, говоришь? Нет, точку я не видел.

Данила стряхивал с себя осколки и тихо матерился. — Ну надо же, стекло высадили — как же мы теперь… — Ты, блин, радуйся!

— Чему? — невесело поинтересовался у шефа Данила.

— Что была бы это «муха» — так сейчас наши души общались бы на небесах.

— Филат, если бы не тот дурной пес на дороге, кто-то из нас был бы покойником, — безрадостно рассудил Глеб. — Ну и чьи это проделки? Не Леша же нам такую подлянку приготовил…

Филат размышлял. Он смахнул с колен мелкие стеклянные плевочки, достал из куртки сигарету и прикурил от зажигалки.

— Да какой там Леша! Он, конечно, большой шутник, но не настолько же.

Какой резон ему нас мочить? Нет, тут ситуация куда сложнее. Ну-ка Данила, вспомни, когда мы тронулись от этого вертепа, вокруг кто был?

Данила нахмурился.

— В дверях стояла охрана отеля. Да вдалеке какие-то мужики сшивались.

Вроде как братва Красного.

— А с чего ты взял, что Красного? — спросил Филат, затягиваясь. — Самое занятное вот что. Ни Красный, ни его пацаны не знали, куда мы с утра рванем — я же тебе, Глеб, об этом только перед самым отъездом сказал. Но этот стрелок, который нас в подворотне поджидал, знал наш маршрут. Ты сам посуди, Глеб, когда мы с Васильевского ехали, хвоста не было? Не было. И впереди нас все было чисто. Выходит, снайпер подсел в ту подворотню заранее. То есть он заранее знал, что мы по набережным поедем к Большому Охтинскому мосту. А как он мог это узнать? Или он мастер игры в угадайку? То-то, — Филат вздохнул. — А поджидал он нас там потому, что точно знал наш маршрут. И узнал он об этом от нас!

— Как это? — не понял Глеб.

— Микрофон направленного действия. Берет звука на расстоянии до полукилометра, — пояснил Филат. Я с такими штучками имел дело в армии. Те мужики которых ты, Данила, принял за охрану Красного, на самом деле наш базар засекли своими слухачами. А потом дали снайперу команду, и он рванул сюда на своей тачке и засел в той самой подворотне.

— Ну и если это все так, кто же они такие? — недоуменно спросил Данила.

— Надо, Данилушка, искать вишневый «жигуль», который нас вчера по Невскому сопровождал. Тогда многое прояснится, — отрезал Филат. — Ладно, надо ехать. Время уходит. Снайперская винтовка, кстати, с лазерным прицелом — это не хухры-мухры. Чтобы из нее стрелять, нужна специальная подготовка. И стрелял в нас профессионал. Это ясно. И ясно, что пасут нас серьезные люди. И виды у них тоже очень серьезные.

— Командир, а ты не преувеличиваешь? — подал голос Данила. — Кому могло прийти в голову подслушивать нас около этого борделя?

— Я просто предположил, что против нас играют люди серьезные, а следовательно, и вести себя они должны соответствующе. Речь идет об очень крупных бабках. — Филат повернулся к шоферу — Надо найти автосервис, где нам могли бы заменить стекло без лишних вопросов…

— Такое же крепкое ставить? — спросил Глеб, на секунду задумавшись.

Филат хмыкнул:

— Если найдется попрочнее, я возражать не стану.

— Есть тут недалеко одна контора, но там берут большие бабки.

— Заплатишь сколько попросят. Ну, что стоишь? Поехали! Да смотри на дорогу, а то не ровен час опять какая-нибудь шавка под колеса полезет.

Через пятнадцать минут были на месте. На джип с выбитым стеклом никто не обращал внимания, даже когда они остановились на светофоре: вид расстрелянной иномарки был таким же привычным атрибутом города на Неве, как его многочисленные летние фонтаны. Только однажды два пацана ткнули пальцами в их сторону и тут же потеряли к джипу всякий интерес, заговорив о чем-то своем.

Глава 10

В особнячке на Якорной жил Селезень — давний приятель Филата. Он сошелся с ним на второй своей отсидке — в курганской пересылке, откуда их вместе отправили в лагерь недалеко от Перми. Судьба распорядилась так, что до этого они пробыли в спецотряде ВДВ почти два года, а потом жизнь развела их так же неожиданно, как и свела. Однако с тех пор они не теряли связи и частенько созванивались, а то и наезжали друг к другу с визитами.

Игорь Селезнев, или просто Селезень, в «парилку» угодил довольно рано, в неполные восемнадцать лет, — за грабеж. Подставил нож под горло пьяненькому мужику на улице и вместе с кошельком прихватил его портфель, в котором оказались какие-то официальные бумаги. Селезня сцапали уже через четыре часа: пьяный мужик был инспектором Минтяжмаша, а бумаги оказались финансовыми отчетами какого-то «почтового ящика». Селезня спас малолетний возраст — а не то греметь бы ему на полную катушку.

Игорь попал в «правильную» зону, однако на лидерство он никогда не претендовал и самое большее, чего добился в воровской карьере, так это стал отцом семьи. Правда, и семья была немалая, человек в тридцать. Но отцом он был справедливым: умел греть тех, кто томился в ШИЗО, способен был дать нужный совет молодняку, заступался за тех, кто ввязался в конфликт по недоразумению.

Вернувшись с зоны, он прочно осел в Питере. Вел едва ли не обывательский образ жизни, и соседи даже не подозревали о том, что за стенкой живет парень, который отсидел по серьезной статье. И уж, конечно, они не могли знать, чем он занимается. Его благопристойный вид: отглаженный костюм, яркий галстук и до блеска начищенные ботинки — позволял считать, что чина он немалого и если не заведует банком, так наверняка служит где-нибудь в иностранном представительстве. Они почти не ошибались. Селезень был в Питере большим человеком. Выйдя из заключения, он решил поступить в финансовый вуз и, к собственному удивлению, закончил его успешно и без особых усилий. Неожиданно он обнаружил в себе способность делать деньги — но совсем не тем грубым методом, с которого он начинал воровскую карьеру. Оказывается, существовала масса всевозможных способов обогащения, куда менее опасных, но тем не менее куда более прибыльных. Селезень умел находить в экономическом законодательстве бреши, из которых при умелом подходе можно было выпустить золотые ручейки. Он был одним из первых, кто в кампании ваучеризации увидел возможность наварить миллионы долларов и «за ваучеры» скупал промышленные комбинаты и склады, таксопарки и порты, АЗС и ГЭС… Не брезговал Селезень держать и табачные киоски, если они давали стабильный доход. Он был генератором идей, и питерские воры успешно использовали его знания для проникновения в экономический организм северной столицы.

Но потом он вдруг внезапно покинул Питер и перебрался в Екатеринбург.

Тамошние криминальные авторитеты, прознав про его предпринимательские таланты, сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться — хороший процент за разработку «бизнес-плана» по развитию уральских машиностроительных предприятий.

Сблизившись с уральцами, Селезень сделал там головокружительную карьеру, в конце концов став ни больше ни меньше как держателем уральской воровской кассы.

Он оказался одним из немногих чужаков на Урале, кому тамошняя братва доверяла полностью. О его роли в уральских делах не догадывались даже смотрящие Питера — ни Шрам раньше, ни Красный теперь. При всем том Селезень оставался сам себе хозяин и тихо следил за тем, что делается в Питере, а также надзирал и за смотрящим, мотая себе на ус все, что узнавал о нем интересного.

Селезень всегда был себе на уме, и, несмотря на свою давнюю с ним дружбу, Филат никогда не мог сказать, чем Селезень интересуется, кроме денег. В деньгах он знал толк — это точно. Он любил повторять, что деньги — самовоспроизводящийся организм. Только им надо помогать размножаться. И он был виртуозным мастером денежного прироста. Получив возможность распоряжаться уральскими деньгами. Селезень мог, не спрашивая сходняка, вынимать десятки миллионов долларов из одного дела и вкладывать их в другие, более выгодные дела. И, что самое удивительное, никогда при этом не прогадывал. Конечно, почти в каждой структуре — будь то коммерческий банк или администрация мэрии — у него были прикормленные люди, но, кроме этого, нужно было обладать талантом или каким-то сверхтонким чутьем, чтобы предвидеть бензиновый кризис в регионе, славящемся избытком горючего, и вовремя вложить деньги в нефтепереработку. Или, наоборот, предугадать, что к концу года рухнет угледобыча и надо поскорее толкнуть акции крупнейших кузбасских шахт богатеньким лохам.

В Питере Игорь Селезнев был человеком очень известным: мало того, что он считался уважаемым предпринимателем, так он еще занимался благотворительностью и поддерживал подрастающие таланты. На его именные стипендии существовал едва ли не целый курс Академии художеств. Селезнев любил присутствовать на громких презентациях, охотно раздавал интервью и не забывал вспоминать о том, что свою карьеру бизнесмена начинал с исправительной колонии, где кроил бушлаты для работников Крайнего Севера. Селезень был обаятелен и улыбчив, и мало кто из отцов города догадывался, что он является доверенным лицом российских криминальных авторитетов и держателем уральского общака.

На людях Селезень вел себя, мягко говоря, как законченный чудак, откалывая фортели в духе «новых русских». Наезжая в Европу, он вел себя как бензиновый король из какого-нибудь провинциального Усть-Печерска: мог расплатиться в баре за рюмку коньяка стодолларовой купюрой или приобрести новенький автомобиль на три дня вместо того, чтобы взять его напрокат, а однажды в Праге он пригрозил купить целый универмаг только для того, чтобы уволить чем-то не понравившуюся ему продавщицу. Экстравагантное поведение Селезня удачно работало на его обманчивый имидж: ведь в капризном господине трудно было заподозрить доверенное лицо преступного синдиката или тонкого политического игрока. Мало кто знал, что именно благодаря его стараниям многие депутаты питерской городской думы лоббировали воровские интересы, а заместитель прокурора города ежеквартально получал на свой счет в одном швейцарском банке кругленькую сумму. Игорь Селезнев был влиятелен, и даже коммерсанты из соседней Финляндии усвоили истину: чтобы добиться в Санкт-Петербурге благоприятных контрактов, надо сначала идти на поклон к странному «новорусскому» эпикурейцу, а уж потом наносить визиты в Смольный.

На самом деле Селезень умел считать копейку, впрочем, по-иному и быть не могло — на воровской кассе полагалось сидеть человеку очень жесткому, дальновидному и экономному. Воровская история знала немало примеров, когда держатель общака, стоило ему отправить воровские деньги в собственный карман, заканчивал свою жизнь в канализационной трубе…

Именно в таком доме и полагалось жить держателю уральского общака.

Особняк Селезня с виду напоминал кованый сундук с золотым кладом. В дверь нельзя было войти до тех самых пор, пока бдительный хозяйский глаз не рассмотрит тебя со всех сторон. Прямо над головой на посетителя злобно смотрел глаз видеокамеры.

Помешкав секунду, Филат нажал на кнопку. И тотчас из переговорника раздался радостный голос Селезня:

— Господи, кого я вижу, проходи, Рома, сколько же времени мы с тобой не виделись!

Щелкнул автоматический замок, и дверь мягко распахнулась. Филат, обернувшись к Даниле, произнес: «Гуляй!» — и вошел внутрь.

В огромном вестибюле сидели два крепких парня в синих костюмах: их безупречно выбритые физиономии излучали довольную сытость. В ответ на его приветствие они выдохнули вполне дружелюбное «здравствуйте». Они совсем не напоминали «быков», состоящих на службе у известного авторитета, а больше походили на ребятишек из охраны важного кремлевского чиновника. Филат уверенно предположил, что, скорее всего, у каждого из них за плечами осталась школа девятого отдела МВД. Ирония заключалась в том, что теперь бывшие менты должны были служить тому, кого учились презирать.

— Мы вас проводим, — сказал один из парней — пижонистый блондин-верзила.

Несмотря на свои внушительные габариты, он имел бесцветную и не запоминающуюся внешность. Так же безлико выглядят в огромном универмаге манекены. Но Филат не обманывался: за умелым перевоплощением в посредственность скрывался высочайший профессионализм костоломов без страха и упрека.

И, не проронив ни слова, он последовал за блондином по широкой мраморной лестнице. Трудно было поверить, что это обитель питерского бизнесмена, а не сверхсекретный объект. Наверняка где-то в стенах притаился невидимый пулемет, способный за несколько секунд перестрелять ораву непрошеных гостей. Филат поймал себя на неприятном ощущении, что его разглядывают через оптический прицел.

Поднялись на второй этаж. Блондин остановился перед глухой железной дверью, поднял лицо к объективу видеокамеры, и дверь, приводимая в действие каким-то бесшумным механизмом, отворилась.

На пороге в свободном черном кимоно стоял Селезень собственной персоной.

— Проходи, что стоишь! — бодро произнес хозяин. Блондина уже и след простыл.

— У тебя здесь прямо как в ставке Гитлера! — не удержался от похвалы Филат. — От кого это ты так зарылся?

— Причина простая — жить охота! Сейчас стреляют все, кому не лень, и толком даже не поймешь, за что убивают. В Питере открылся охотничий сезон, — ответил Селезень. Филат зашел, и дверь легко закрылась, как будто навсегда отрезала его от остального мира. — Знаешь, Ромчик, береженого бог бережет.

— А я к тебе по делу. — Филат пожал протянутую руку и тотчас отметил, что рука у Селезня стала как-то хлипче. Что поделаешь, сытая жизнь расслабляет…

— А было ли хоть раз, чтоб без дела? — укоризненно вздохнул Селезень, обняв за плечи Филата. — Всегда по делу! Ну, все равно раздавим с тобой бутылочку, вспомним старые времена. Помнишь былое, а, подельничек?

— Не забыл, — бесцветно отвечал Филат, оглядываясь. — А ты круто живешь.

Картины, хрусталь, дорогая Мебель…

— Видимость все это. Пыль в глаза пускаю. — Селезень достал из бара бутылку бренди с каким-то диковинным зверем на этикетке. — Видал, какая зверюга намалевана, — ткнул он пальцем в оскаленную морду, — а пьется ничего. Если разобраться, так я все тот же, каким когда-то был. Веришь ли, никакой разницы не ощущаю. Вот, правда, вместо портвеша пью заморские напитки. «Парламент» стал курить вместо «Примы». А так все тот же! — безнадежно махнул он рукой. — Ладно, с чем пришел?

— Ты слышал, что в Питере замочили Чифа?

— Еще бы! Ведь не на острове живу. Взяли его менты из ГАИ, а потом труп отыскался на городской свалке. Недалеко от порта.

Селезень разлил бренди по рюмкам, потом аккуратно завернул металлическую пробку на высоком горлышке бутылки. Движения у него были плавные и такие же размягченные, как рукопожатие, и Филата начал раздражать этот показной аристократизм. Глядя на манеры Селезня, можно было бы предположить, что его юность протекала не под присмотром вертухаев, а под любящими взглядами гувернанток и ел он не тюремную баланду оловянной ложкой, а нанизывал тонкие ломтики ветчины на серебряную вилочку. Филат подавил раздражение и уставился на огромного разлапистого дракона, вышитого золотыми и красными нитками на черном кимоно.

Селезень протянул рюмку Филату, не без интереса проследил за его реакцией и почти ревниво поинтересовался:

— Ну как?

— Водка лучше будет.