— Ты что, с ним трахалась? — шепотом спросила Лиза. — Вы не пошли в институт, а просто…

— Пошли! — повысила голос Маруся. — Все было сделано по правилам! Доктор определил беременность. Мы с Марком решили это отпраздновать. Как-то так получилось… само собой…

— Ты чего трясешься? У тебя жар? — Лиза присела на кушетку и взяла Марусю за руку.

— Нет. У меня паника, — ответила та.

— Это очень некстати, — заметила Лиза.

— Слушай, хоть ты не трави душу! Скажи что-нибудь ободряющее. Чтобы мне захотелось встать, выпить чаю, покормить ребенка!..

— Ах, это… Это пожалуйста. Твоя подруга под капельницей. Начались схватки, а у нее давление сильно подскочило.

Цензура

Папа отвез Леру домой. Всю дорогу в машине он молчал, потом молчал и дома, на кухне. Сидел и молча смотрел, как Лера возится с бананом.

— Почему просто не ободрать его? — спросил папа, когда Лера отодвинула тарелку с кожурой.

Девочка посмотрела на него несколько растерянно. Так смотрит человек, который не в силах объяснить, почему он поет про себя песенку или сгрызает сосульку, вопреки всяким страшилкам о загрязнении окружающей среды.

— Я хотел сказать, — смешался папа, — что никто не ест банан ложкой.

— Я ем, — просто ответила Лера.

— Ты не должна говорить маме о том, что слышала в роддоме, — продолжил папа Валя тем же тоном, которым говорил о банане.

— Боишься, что она узнает о тебе и Марусе?

Папа Валя встал и нервно полил цветок на окне.

— То, о чем говорила Маруся, было давно. Не сейчас. Мы с ней дружили, и она… Она забеременела. Давно. Почти десять лет назад. Нет, постой… Девять.

— А где он? — заинтересовалась Лера.

— Кто?

— Ребеночек?

Папа Валя еще раз полил цветок. Потом ему пришлось промокать лужу на полу у подоконника.

— Давай мы поступим так. Знаешь, что такое возрастная цензура?

— Не-е-ет, — протянула Лера.

— Это когда дети задают только те вопросы, на которые могут получить ответы. А вопросы, на которые они в силу своего малого возраста и отсутствия жизненного опыта не могут получить ответы, откладываются до достижения ими определенного возраста. Вся проблема в том, что вопрос о ребенке Маруси ты можешь задать только Марусе, потому что, если на него отвечу я, это будет уже сплетня. Помнишь, что такое сплетня?

— Да. Что-то вроде игры в испорченный телефон, — кивнула Лера.

— Правильно. Я не хочу быть сплетником.

— Когда? — перешла к делу Лера.

— Что — когда?

— Когда я могу узнать, что случилось с твоим и ее ребеночком?

Папа постоял, покачиваясь, постонал тихонько, потом сел напротив Леры за стол и задумался.

Девочка ждала.

— Отлично! — наконец придумал папа Валя и подался к дочери. — Ты можешь спрашивать об этом, как только вы начнете проходить в школе размножение млекопитающих. А пока ты постараешься не нервировать ненужными вопросами, на которые взрослые не смогут дать тебе адекватный ответ, ни Марусю, ни маму Валю. Договорились?

— Договорились — это когда обе стороны что-то получают от сделки. Ты так объяснял на прошлой неделе, — вспомнила Лера.

— Действительно, — отвел глаза папа. — Чего же ты хочешь?

— Мама Муму кормила меня, маленькую, своим молоком, так?

— Так, — кивнул папа и напрягся.

— Почему меня не кормила мама?

— Это просто, — с облегчением выдохнул папа. — Потому что не у всех женщин одинаковый период лактации, — заметив удивленный взгляд дочери, он сбился и развел руками. — Извини, я хотел сказать, что у твоей мамы пропало молоко, вот Маруся… Кстати! Первое слово, которое ты сказала, знаешь какое было?

— Знаю. Муму. А где второй ребеночек Маруси? Если было молоко, значит, был и ребеночек. Мне пять с половиной. Девять минус пять с половиной, получится три с половиной. Этот ребеночек родился через три с половиной года после вашей дружбы. Я правильно посчитала?

Позавчера папа Валя показывал дочке на экране компьютера деление целого яблока на доли. Половинка, четвертинка, осьмушка…

Он встал, потянулся было к розовой лейке с длинным изогнутым клювиком, но потом наступил в лужу под подоконником и передумал.

Не дождавшись ответа, Лера осторожно поинтересовалась:

— Это мы тоже обцензурим?

— Это… Нет. Это я тебе скажу. Ее второй ребеночек умер. Как только родился.

— Ты сплетничаешь, — заметила Лера.

— Да нет, это факт всем известный. А теперь мы пойдем спать. По крайней мере, некоторые, — пробормотал папа Валя себе под нос и вышел из кухни. — Кстати! — сказал он из коридора. — Если подъедет Элиза, я тебя с нею оставлю. А сам поеду в роддом. Что-то у меня на душе муторно…

Элиза

— Все мужчины нервничают, когда жены рожают! — объявила Элиза с порога. — Детка, иди обними бабулю!

Расставив руки в стороны, она становится на одно колено, отчего ее весьма рискованная юбка поднимается, обнажив кружевную резинку чулка.

Лера подходит, некоторое время рассматривает вблизи лицо Элизы, потом неуверенно трется о ее щеку своей. Вблизи на лице Элизы заметен тональный крем, и блестки на веках, и тонкая ниточка карандаша по линии губ, но сильнее всего взгляд Леры притягивают огромные серьги. Они висят почти до плеч, звонкие и заманчивые, как елочные игрушки.

— Элиза, ты сколько раз рожала? — спрашивает Лера.

От неожиданности Элиза садится на пол у полки с обувью, расставив колени, грозит пальцем и строго заявляет:

— Сколько раз я просила тебя называть меня бабулей!

Через час, оставшись одни, они ложатся рядышком на ковер с медицинской энциклопедией. Элиза одета в махровый халат мамы, ее мокрые волосы стянуты полотенцем, а на лице маска из овсянки с медом и лимоном, поэтому разговаривает она медленно, чтобы не нарушить стягивающее действие маски у губ.

— Вот, видишь? Ребенок зреет в матке женщины…

— Это матка? — показывает пальцем Лера на отдельный рисунок. — Похожая на козу?

— Не отвлекайся. Ребенок зреет сорок недель. Он просто плавает себе в жидкости, питается через пуповину.

— Через эту кишку? — показывает Лера.

— Правильно, эта кишка и есть пуповина. Он не дышит и ничего не ест ртом. А потом сам начинает проситься наружу. Это и есть роды. А вот на этом рисунке, видишь, какой сложный путь проходит зародыш с первых своих дней. Здесь нарисована почти вся эволюция млекопитающего. И жабры, и хвостик…

— А можно… — задумывается Лера, — не родить ребенка?

— Конечно, можно. Это называется аборт, — Элиза ложится на спину, задрав подбородок. — В аборте важен срок. Нужно успеть.

— Как это? — ложится с нею рядом на спину Лера.

— До двенадцати недель. Пока еще у зародыша нет души. Вернее, пока в его развивающемся с жабрами и хвостиком теле бродят души вымерших млекопитающих и рыб. Некоторые женщины делают аборт и позже, но я считаю это уже грехом.

— Элиза, а когда я буду все это изучать в школе? — спросила Лера.

— Не помню. Классе в восьмом, наверное.

— А почему ты тогда мне это сейчас рассказываешь?

— Потому что ты у нас редкая умница и благоразумница! — Элиза на ощупь находит ладошку девочки и сжимает ее.

— То есть я сейчас узнала о размножении млекопитающих? — уточняет Лера.

— Точно, — с трудом сдерживает зевок Элиза. — Сперматозоиды, яйцеклетки… Здесь все нарисовано. Странно, что твои родители не подготовили тебя соответствующим образом к рождению братика. Надеюсь, они не обещали найти малыша на капустном поле, потом подложить в гнездо к аисту, чтобы тот принес его под вашу дверь в корзинке?

— Нет. Послушай, ты тоже считаешь возрастную цензуру необходимой?

— Детка, я же тебе не порножурнал показываю! — приподнялась Элиза. — К чему подобные вопросы?

— Это чтобы не быть сплетницей, — честно ответила Лера.

— Ой, как я люблю посплетничать! — потерла ладошки Элиза. — Ой, как я это обожаю! Кому будем перемывать косточки? Дай-ка я угадаю! Ты влюблена в какого-то певца, да?

— Что значит — перемывать… косточки? — нахмурила лоб Лера. — От чего?

Элиза, не ответив, легла.

— Я просто обожаю Шер, боже, как я ее обожаю! — восторженно прошептала она.

— Сплетничают — это когда говорят не о себе, а о других. Задают о них вопросы посторонним людям, потом обсуждают ответы, — объяснила Лера.

— Ну-ка, ну-ка! — Элиза в азарте приподнялась на локте.

— Это касается ребенка папы и мамы Муму.

— Да, и что? — В глазах Элизы начало таять выражение веселого азарта.

— Я не знала, что можно делать эти самые… аборты. Теперь я понимаю, почему ребеночка нет. Наверное, мама Муму сделала тогда аборт.

— Когда? — уставившись перед собой остановившимися глазами, спросила Элиза.

— Девять лет назад. А ее второй ребеночек умер. Ты знала?

— Когда? — бесцветным голосом повторила Элиза.

— Когда я родилась. А вот интересно… Сейчас она тоже рожает вместе с мамой. Нет, мама Муму, наверное, успеет первой. Она хотела перед родами убить папу креслом, но не успела — воды вытекли.

— Когда?… — «заело» бабушку Элизу.

Кукушка

Уголок одеяла приоткрыт, личика ребенка почти не видно в кружевах чепца. Лера вглядывается, вглядывается…

— Покажи Лере его ручку, — шепчет папа.

— Потом… — шепчет мама.

— И ножку…

— Ладно…

— А почему вы шепчете? — громко спрашивает Лера.

От ее голоса родители дергаются, в их глазах появляется одинаковое выражение паники.

Ребенок открывает глаза, смешно морщится и вдруг чихает три раза.

— Вот видишь! — укоризненно замечает папа.

Лера отходит от дивана.

— А откуда вы знаете, что это ваш ребенок? — спрашивает она, уставившись в окно. — Может, его подменили, пока ты спала.

— Перестань сейчас же, — строгим голосом требует мама Валя.

А папа Валя спрашивает: