Карась осторожно взял белую с золотистыми буквами папироску и, заглянув в глаза прапорщика, согласно кивнул головой:
– Сразу видать – из царских запасов! – Прикурил, затянулся, глуповато хмыкнул: – А вонь-то загранишная!
– Значит, согласен?
– Чего это? А-а, энто... сорву! Вожжами мотну разок да дерну.
– Ну, я не прощаюсь, увидимся.
– Так точно! – отчеканил Карась уже совсем весело и гаркнул хозяину телеги во все горло: – Эй! Прокопыч! Доставай еще бутылку! Р-р-разочтусь! На мой век амбаров хватит!
ГЛАВА ВТОРАЯ
Чичканов торопливо возвращался в «Колизей», нехотя отвечая на приветствия. Многие кланяются, лицемеры! А сзади небось плюются и проклинают.
Время обеда, а есть не хочется. Не хочется идти домой – возвращаться к неприятному разговору с набожной матерью. И жаль ее, и зло берет. Зачем с поучениями лезет? «Врагов себе везде нажил. Ведь полгорода тебя еще мальчишкой помнят. Через тебя и я страдаю, сынок. Бирюками на меня в церкви смотрят. Что тебе, больше всех надо?» Эти слова застряли в голове как обида. Но разве можно обижаться на мать? Она не виновата, она просто не понимает, что происходит вокруг. Победа нелегко дается.
Кругом – и в Советах, и в учреждениях – эсеры и меньшевики. Три дня назад губерния объявлена на военном положении, а в городе не чувствуется никаких перемен: по улицам допоздна нагло разгуливают монархисты. А ведь только что подавили мятеж чехословаков на станции, и фронт совсем близко! В горсовете сидит эсер Кочаровский, бывший поручик, и разглагольствует о свободе, о братстве граждан России. И нет причин для ареста, а чует душа – за елейными речами враг прячется. Давно знает Чичканов этого авантюриста. А Евфорицкий? Хитрая лиса!
Возле Уткинской церкви толпа праздношатающихся. Вот он, рубеж двух эпох: на одной и той же площади стоят друг против друга церковь и рабочий дворец «Колизей», в котором разместился Губком партии большевиков. Два непримиримых противника... А уживаться приходится, пока ничего не поделаешь! И Чичканов вдруг невольно вспомнил себя юнцом-реалистом, ожидавшим около Уткинской церкви мать и сестер, которые частенько ходили туда к вечерне. Там, у церкви, остался вихрастый реалист, заядлый охотник Миша Чичканов со всеми своими увлечениями, походами в лес, тайными мальчишескими мечтами о революции, а тут, в «Колизее», работает теперь Михаил Дмитриевич Чичканов, двадцатидевятилетний опытный большевик с подпольным стажем, первый губернский комиссар...
И все это произошло за какие-нибудь десять лет, из которых пять он был студентом Петербургского политехнического института и два года жил в Америке, куда его, как дипломанта, направляло Артиллерийское ведомство.
Но если бы его спросили сейчас, что ярче всего запомнилось ему из тех лет, то он сказал бы: студенческая революционная коммуна и распространение большевистской газеты «Правда». Ведь он специально учился на помощника машиниста в депо, отрывая время от лекций в институте, чтобы развозить «Правду» из Питера в другие города. Рабочие типографии гордились студентом Михаилом, любили его за настойчивость, твердость и смекалку.
Он и в Америку сумел провезти в чемодане несколько газет для русских эмигрантов, которые жаждали правды о России.
Февральская революция вернула его в Тамбов. От тайной пропаганды – к активной, открытой борьбе с врагами. Никакой институт не учит ведению политической борьбы. Учит сама жизнь. Хорошо, что рядом живет и борется Борис Васильев – земляк, вернувшийся из Франции, где вместе с женой «отбывал» эмиграцию. Вон и сейчас он стоит у «Колизея», – видно, поджидает товарища по борьбе. Стриженный наголо, в старенькой вельветке, подпоясанной узким ремешком, Борис выглядит так, будто вчера вернулся из ссылки.
– Что, профсоюзный оратор, щуришься? От солнца свои голосовые аккумуляторы заряжаешь? – Чичканов всегда подшучивал над своим ровесником и другом, но сейчас шутка вышла невеселой. Он оглядел на ногах Бориса рваные ботинки и обмотки, тяжело вздохнул. – Изоляционная лента положена умелыми руками, а вот контакты порвались, вся солнечная энергия в землю уходит. – Положил руку на плечо: – Зря большой семьей обзаводился!
Борис Васильев с улыбкой посмотрел в глаза Чичканова:
– А настроение прятать ты еще не научился. Издали заметил твое бледное лицо. Подожду, думаю, взбодрю артиллерийский дух губернского комиссара.
– Спасибо за заботу! Осенью матёрку тебе привезу.
– Как бы раньше на матерых охотиться не пришлось. Ты знаешь, кто мобилизованных обрабатывает?
– Знаю, потому и пришел пораньше. Надо сказать Рогозинскому, чтобы совещание отменил. К мобилизованным надо всему активу идти.
– Правильно, и я шел за этим. Тогда иди к Рогозинскому один, а я прямо к военкомату. – И Борис Васильев быстро зашагал по площади в сторону Студенца.
Председатель Губкома партии большевиков Николай Рогозинский разговаривал по телефону, нетерпеливо постукивая карандашом по столу.
– А где губвоенком Волобуев?..
Заметив Чичканова, Рогозинский указал на стул.
– Что? – Рогозинский оторвал трубку от уха, дав знак Чичканову слушать. Тот привстал и наклонился к трубке.
Словно из подземелья испуганно-громкий голос: «Тут какой-то прапорщик давеча митинг открыл... против большевиков. Унтеров много собрал возле себя. Волобуев пошел туда сам...» В трубке затрещало.
– Алло! Барышня! Почему пропал военкомат?
Через несколько секунд невозмутимо-спокойный голос: «Не отвечает. Наверное, оборвана линия. Пошлем исправлять».
Рогозинский бросил трубку.
– Митингуют, сволочи! А у нас некому с массами работать! Придется отменить совещание. Как думаешь?
– А я за этим и пришел. Надо исправлять положение. Волобуев доверился спецам. – Чичканов говорил тихо, разглядывая собеседника из-под насупленных черных бровей. – А ведь эсеры готовились поднять мятеж еще недели две назад, когда из Моршанска в Тамбов шла по селам процессия с иконой Вышинской божьей матери. С иконой шли старушки и монашки, а тут сотни бывалых солдат, унтер-офицеров! Почему Волобуев сам не занялся подготовкой к приему мобилизованных? Подписал приказ о военном положении и успокоился!
– Не надо, Михаил Дмитриевич, настраивать себя на худшее. Все еще обойдется!
– Нет, товарищ Рогозинский, вы с Волобуевым просто не знаете, сколько в Тамбове явных и скрытых врагов нашей власти. Конечно, вам простительно: вы еще трех месяцев у нас не живете. А я коренной тамбовец, всех в лицо знаю.
– Да, среди тамбовских военных мало надежных людей. Наших мало! Наших! Но не будем терять времени. Вот познакомься с отчетом спасской фракции, а я пойду скажу секретарю, чтоб направлял людей к военкомату.
Чичканов остался один. Пробежал глазами по бумаге: «Имеется Спасско-городская организация... сельских, волостных и заводских ячеек нет... в городской организации членов партии нет... Записавшиеся члены являются только как сочувствующие...» Нетерпеливо положил на стол, увидел телеграмму из Кирсанова: «1-й Кирсановский уездный съезд бедноты... от трехтысячной организованной бедноты приветствует губернский руководительный орган в лице Губернского комитета РКП, которому по первому зову съезд отдается в его распоряжение для беспощадной борьбы с черной сворой. Черной своре – красная смерть!..»
– Да, черная свора... – Чичканов встал и прошел к окну. За сквером, перед ширшоринским магазином, очередь извозчичьих пролеток. Всё, всё кругом старое... Всё, от колокольного звона по утрам до вот этого пузатого крендельщика, что садится в пролетку. Как хочется смести все это с лица земли одним ударом!
Рогозинский вернулся встревоженным.
– Какой-то неизвестный звонил Прокофьеву, будто унтер-офицеры без единого выстрела разоружили весь наш полк. Часть красноармейцев присоединилась к мятежникам. Связь с полком прервана. Дело принимает серьезный оборот. Что делать?
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.
В дверях, щелкнув каблуками, остановился начальник караула «Колизея» – красноармеец Минского отряда Губчека Большов:
– Разрешите доложить? К Губкому со стороны базара движется какой-то отряд... вооруженный, с оркестром.
Чичканов и Рогозинский бросились к окну. В открытую форточку ворвался бодрый егерский марш. На площадь ввалился пестрый вооруженный отряд. С испуганными, злыми лицами люди смотрели на балкон «Колизея», где стояли пулеметы... Толпа обывателей плотно окружила отряд.
– Что будем делать? Охрана слабая, – тревожно заговорил Рогозинский.
– Из пулемета в толпу стрелять не будешь... Попробую договориться. Я пойду на балкон, а ты скажи Прокофьеву, чтобы спрятал ключи от сейфа и уходил на связь с Киквидзе.
На балконе «Колизея» часовые приникли к пулеметам.
– Не стрелять! – приказал Чичканов и поднял руку, обращаясь к толпе:
– Кто ваш командир?
– Не слышим! – метнулось из рядов. – Слазь суды!
Отряд придвинулся к «Колизею».
– Ишь за пулеметы спрятался!
– Чего вы хотите? – снова крикнул Чичканов. – Кто вас привел?
– Мы сами пришли! – рявкнул усатый унтер.
– Так давайте поговорим! Зачем кровопролитие?
– Мы и пришли поговорить! Слазь суды! А то стрелять будем!
– Айда, братва, к нему! – И первые ряды, смяв часовых, кинулись к двери «Колизея»...
– Даешь Чичкана!!! – заорали в толпе.
Беспорядочная стрельба послышалась со всех сторон...
Дверь жалобно хрястнула и распахнулась.
Дула винтовок черными бездонными глазками смотрели на Чичканова. Он не слышал ругательств и криков – словно оглох, он только молча смотрел на ворвавшихся людей.
Растолкав солдат, к столу вышел поручик, держа револьвер перед собой.
– Вы уже в форме? – спросил Чичканов, прикуривая папиросу. – Нафталином попахивает, плохо вытрясли.
– А я чувствую запах гари, Чичканов! Сожгли документы?
– Вы опустите винтовки, товарищи, – обратился Чичканов к красноармейцам. – Я не убегу. Вас вон сколько, а я один.
Поручик заметил, как послушно опустили винтовки красноармейцы, и в бешенстве крикнул:
– Связать!
Откуда-то появились двое с веревкой. Они грубо заломили Чичканову руки назад. Поручик обыскал его, вынул наган, папиросы.
– А документы где?
– При себе, господин офицер, не держу. Меня и без документов узнают.
В дверях появился бывший городской голова Шатов, самодовольный, расфуфыренный адвокат.
– А-а, Чичканов? Что-то у вас грустный вид сегодня? Бодритесь, бодритесь! Правосудие не без снисхождения! Студенческое землячество и прочее!..
Чичканов презрительно смерил его взглядом:
– Развяжите руки!
– Что за тон? Вы приказываете?
– Да, приказываю, – ответил Чичканов.
– Но пока приказывать буду я.
– Сами чувствуете, что пока?
– Агитация неуместна! Не храбритесь, Чичканов! Ваша песенка спета!
– Развяжите руки! – повторил Чичканов.
– Поручик, – примирительно улыбнулся городской голова, – удовлетворите его последнюю просьбу. Этого требует благородство офицера в отношениях к побежденному.
– Нет! Это не просьба, а требование, и не последнее, – твердо сказал Чичканов. – Развяжите руки и принесите мою шинель.
Офицеры переглянулись с Шатовым.
– Принесите.
В это время появился генерал Богданчик, седой обрюзгший старик.
– Мне помнится, генерал, я освободил вас, учитывая вашу старость, – сказал Чичканов, растирая запястья рук. – Где ваше честное офицерское слово?
– Что здесь происходит? – Генерал побагровел. – С кем он так разговаривает? Как вы позволяете ему?
– А вы не вольны мне позволять, – ответил Чичканов. – Я сам себе позволю. И о чести я имею более высокое понятие, чем вы, генерал!
Богданчик подскочил к Чичканову, размахнулся, чтобы дать пощечину, но Чичканов так посмотрел на него, что генерал попятился:
– Вон, вон его отсюда! В тюрьму!
Маша обошла весь вокзал. Никто не знал, будет ли пассажирский из Козлова.
– Там вчера мятеж поднялся. – Красногвардеец-железнодорожник сочувственно осмотрел Машу с головы до ног.
– Неужели мово Васю арестуют?
Красногвардеец молча пожал плечами.
От вокзала шла торопливо, оглядываясь. «Васенька, родненький, где же ты? Заждалась тебя...»
Хотелось забиться куда-нибудь, плакать, плакать. И вдруг остановилась как вкопанная. Где-то за Уткинской церковью послышался оркестр. Веселый марш, под который ходят солдаты! Маша слышала такой марш еще в детстве, когда с отцом приезжала на базар. Тогда мимо базара шел какой-то полк с оркестром впереди.
«О, господи, – мелькнула догадка, – да может, и мой Вася пешком... с солдатами?»
Поделиться книгой: