Итак - Бронингем. Сентябрь. Осень земных безумств. Отверзлось небо, и звезды сухим дождем осыпались на землю. Потек горький запах. Во вселенской черноте шевельнулся необъятный гром. Пали ниц птицы. Последним, тонким светом оделся гибнущий город. Померкли сердца человеческие. Выше небес вздулся бледный пузырь огня. Сценарий Армагеддона - как его осуществил Оракул, практически совпадал с соответствующими местами известного описания. Треснула земная твердь. Колыхнулись воды. Сияющий престол господа повис над миром. Очевидцы утверждали: он был похож на золотой сундук гигантских размеров, усыпанный бриллиантами. Сверкал и переливался. Двадцать четыре старца в белых одеждах преклоняли колена. Аналогии поразительные. Стеклянное море и семь светильников, как канделябры, которые суть семь духов божиих. На престоле восседал _Некто_... Человеческое ухо, покрытое живыми, шевелящимися волосами... Глаз, растекшийся в половину небосклона... Палец с кривым ногтем... Гладкая и коричневая ступня во влажных порах... Фоторобот создать не удалось срабатывало запредельное торможение, лимит восприятия. Четыре животных стояли ошую и одесную. "И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель, который был, есть и грядет"... (Подробное описание - в дневнике Осборна). Старцы снимали золотые венцы и клали их перед престолом.

Совпадение сценария и канонического текста наводило на мысль о существовании экспозиции. Человек из Патмоса. Значение Богослова было понято сразу и на самом высоком уровне. Библейский пророк - трансформация реальной личности или молекулярная кукла, созданная Оракулом, - Голем, Франкенштейн, автомат, муляж, чучело, наделенное сознанием, - не все ли равно: операция "Иоанн" была развернута стремительно. Особую роль сыграло письмо Брюса. Его доставили беженцы. Они хлынули в город, уже закипающий черными слухами - голодные, обожженные, в рубищах и опорках - ровно через два часа после того, как воинская спецкоманда, посланная для сбора информации, вошла в центр апокалипсиса и растворилась в нем. Кстати, именно тогда обнаружились первые признаки хроноклазма: беженцы упорно твердили, что находились в пути много суток, а сам апокалипсис начался чуть ли не месяц назад. Оборванец с гноящимися глазами, в коростах, обмотанный заскорузлыми тряпками, поднялся по ступенькам школы, где среди обвального грохота телетайпов, панических радиограмм и взаимоисключающих требований экспертов Чрезвычайная Международная Комиссия, крутясь, как лодка в стремнине, напрягала все свои пока немногочисленные силы, пытаясь взять контроль над лавиной событий, - молча прошел мимо оторопевшей охраны в комнату председателя, достал из гнилых лохмотьев грязный, порванный конверт с надписью - "Секретно. В личные руки", и положил его перед ошеломленным Грюнфельдом. Вероятно, это был Бернард Каплем, заместитель Брюса по лаборатории, в Бронингеме у него погибла семья, и сам он потом бесследно исчез, сгинул - как тысячи других. Письмо было написано неразборчивым карандашом на оберточной бумаге и датировано тремя днями вперед - еще один признак хроноклазма. Сухой стиль его произвел на. Комиссию громадное впечатление. Брюс, по существу, первый твердо и без обиняков заявил, что происходящие события есть апокалипсис, и связал его с Оракулом. - Ищите посредника, - писал он. - Ищите Иоанна Богослова из Патмоса... - Дело было сделано. Карантинные заставы перекрыли район. Уже первые беженцы прошли через полиграф. Началась охота за прорицателями, которые десятками, как черти из коробки, выскакивали в городе. Это напоминало знаменитую "Бойню пророков", только в организованном варианте. - Мы по-прежнему не готовы, - мрачно и спокойно, блестя северными глазами, говорил Грюнфельд на экстренном заседании Совета безопасности. - И я не представляю, что мы можем быть когда-нибудь готовы при существующем положении вещей... - Дискуссия, вынесенная на Ассамблею, имела один важный результат. Был установлен "Предел разума" - тот максимум продуцируемых Оракулом событий, который Земля могла допустить. Превышение его означало угрозу существования, следовал "поворот ключа" - нанесение удара всей возможной мощности, дверь захлопывалась.

Это было принципиально. Мнение Хинара о случайном сочетании фактов: падение авиетки - так была обнаружена Зона Информации, и последующего развертывания апокалипсиса, не нашли сторонников. Скорее можно было согласиться с доктором Артуром Пенно, который усматривал здесь защитную реакцию комплекса "Оракул" на острое воздействие. В контакте с Оракулом, как в Контакте с иным разумом вообще, важна прежде всего форма, ибо она воспринимается непосредственно - до смысла. Гибель самолета представляла собой акт уничтожения. Форма ответа была адекватной. Наше счастье, что Оракул выбрал локальное действие, а не Хиросиму или европейскую чуму тринадцатого века...

Подобная интерпретация событий была ценна уже тем, что часть вины перекладывалась на Землю, и принесенные, жертвы получали таким образом хотя бы видимость оправдания. К сожалению, отсюда неизбежно вытекало, что реализация "Предела разума" повлечет за собой уничтожение планеты, но эту сторону вопроса предпочитали не обсуждать вообще.

Дневник Осборна в его восстановленном виде гласил: "...книга с семью печатями - треть небосклона... Печати из багрового сургуча... Кто достоин открыть сию книгу и снять печати ее? (фраза дословно)... Человек в белых одеждах - от них сияние... В нем что-то овечье... Берет книгу - старцы кланяются... животные трепещут крыльями... Снимает печати... Четыре всадника!.. Боже мой!.. Четыре всадника выезжают на площадь!.. Я отлично вижу их - за разрушенным фонтаном... Картина Дюрера... У коней ребра, как обручи на бочках... мосластые ноги... Ужасный грохот копыт... дымится булыжник... Скелеты в седлах, полированные желтые кости, фаланги пальцев, безглазые, улыбающиеся черепа... Конь белый - всадник с луком, конь рыжий - всадник с мечом, конь вороной - всадник с весами, чашечки пляшут, как сумасшедшие, конь бледный - всадник с косою на плече... Имя ему - смерть, за ним катится черный, набухающий ком: когти, рога, свиные уши... Ад идет по земле... Еще две печати... Трясутся стены, трудно писать... Сыплется штукатурка, если дом рухнет, тогда конец... Мое имя - Осборн, Гекл Осборн, преподаватель колледжа Гриньярд... Сумерки, будто на солнце накинули плед... едва просвечивают ворсяные полосы... Луна, как кровь... красный фонарь... Падают звезды... беззвучно... Страшно, пустое небо... Конец Света - неужели правда?.. Боже мой... Края неба загибаются, чем-то озаренные... оно сворачивается, как бумажный лист... скатывается за горизонт... Невыносимо трясутся стены... Это последние минуты... Мое имя Осборн... Сегодня тринадцатый день Конца Света... Золотой престол... Овечье лицо ангела... Смертельный цокот копыт... Непонятно, как я это вижу - полный мрак, опустошенное небо... Седьмая печать... Безмолвие... Наверное, я один на всей планете... Темь... Смерть... Финал... Мое имя Осборн... Камни, падите на меня и сокройте меня от лица Сидящего на престоле... Ибо пришел великий день гнева его; и кто может устоять?.."

Этот чрезвычайно интересный и, пожалуй, самый полный, если не считать протоколов Брюса, документ был найден в запаянной металлической коробке под развалинами дома на центральной площади в Бронингеме. Сам Осборн несомненно погиб. Фотокопии дневника странным образом попали в руки журналистов и были частично опубликованы. Последовала небывалая вспышка религиозного экстаза. Вопрос о сути апокалипсиса смутил умы. "Если не Он, то кто?" - вопросил с кафедры епископ Пьяченцы. За что и был лишен епархии. Князья церкви медлили и колебались. Поговаривали о созыве Вселенского собора. Научный комитет железной рукой отвергал любые теологические построения, Еще можно было со скрипом и мучениями принять точку зрения Карло Альцони, профессора богословия в Панте, о том, что нынешнее появление Оракула есть уже второе в истории человечества, а память о первом сохранил для нас Новый завет. Это было не то чтобы истинно, это было научно допустимо. Но ведь даже в компетентной среде Комитета делались попытки настоящих экзогез, правда, тщательно упакованных в сухой каркас узкоспециальной терминологии. Например. Земля и Оракул едины. Никакого внешнего Контакта между ними нет и быть не может. Оракул существовал всегда. Само человечество является продуктом его деятельности и всем ходом своей истории участвует в выполнении программы, цель которой пока неясна. Любопытный образец совмещения Творца и феномена неизвестной нам космической культуры.

Концепция бога не выдерживала критики. Апокалипсис продолжался восемнадцать минут и охватил сравнительно небольшой район - собственно Бронингем, то есть, был ограничен во времени и пространстве. Правда, в эпицентре событий длительность его была значительно больше: дневник, например, отмечает шестьдесят восемь дней, а строго последовательный протокол Брюса даже девяносто одни сутки - плотность времени имела выраженный градиент, но проблема хроноклазма решалась чисто физическими средствами и не требовала привлечения потусторонних сил. Тем более, что существовали крайние точки зрения. Апокалипсиса вообще не было, заявили Антонов и Бельц, отражая одну из них. Оракул передал некую информацию, предназначенную коллективному сознанию. Содержание ее не имеет аналогий в культуре Земли - информация была воспринята искаженно. Насильственно объединенный, хаотический разум реципиентов Бронингема обратился к знакомым зрительным формам. Поток овеществленных ассоциаций хлынул в единое русло. Армагеддон - дело случая. Мы видим не то, что нам показывают. Катастрофа была сугубо психологической. Нет никаких доказательств. Записи Брюса не убеждают, это всего лишь записи и ничего более.

Действительно. Региональные станции даже в непосредственной близости от Бронингема не зафиксировали сейсмической активности, и метеослужба также не отметила значительных атмосферных явлений. Но семь чаш гнева божьего пролились на землю... "...И сделались град и огонь, смешанные с кровью, и третья часть деревьев сгорела, и вся трава зеленая сгорела, и большая гора, пылающая огнем, низверглась в море, и третья часть моря сделалась кровью, как бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море, и поражена была третья часть солнца, и третья часть луны, и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была, так, как и ночи..." Лаборатория Брюса находилась на окраине города, в излучине реки. Градины синего цвета били, как пули, глубоко уходя в землю. Двое сотрудников погибли, не успев укрыться в здании. Брюс распорядился надеть противогазы и освинцованные костюмы радиационной защиты, что спасло жизнь многим, когда запылал воздух. Он сразу сориентировался - записи в протоколе с самого начала велись четко и чрезвычайно подробно. В столовой обнаружились продукты. В мастерских нашелся движок средней мощности. Удалось подключить кое-какую аппаратуру. На частично сохранившейся магнитофонной пленке среди гула, скрежета и тресков можно было разобрать далекий голос: - Горе, горе, горе живущим на земле!.. Эта запись вызвала ожесточенные споры и обвинения в фальсификации. Лаймон, накрывшись металлическим щитом, принес образцы градин. Они обладали громадной теплоемкостью и буквально прожигали тигли. Первая неделя прошла сравнительно спокойно. Группа даже увеличилась за счет жителей ближайших домов. Но в понедельник, на исходе дня, вострубили ангелы, имеющие семь труб... "И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде - Полынь: третья часть вод сделалась полынью"... Умер молодой Бингсби, и еще четверо сотрудников получили тяжелое отравление. Положение сразу ухудшилось. Дистилляцию наладили с трудом. Пробы полынной воды были запаяны в сосуды из пероксного стекла. Позже анализ обнаружил в них "росу Вельзевула", что нанесло серьезный удар психологическим интерпретациям апокалипсиса. Наибольший интерес представляет упоминание о "запечатленных", которые должны были спастись. Брюс сам видел - голый, перепачканный землей человек шел через двор по горящему мазуту, и на лбу его фосфором пылала зеленая печать. Он не отозвался на оклики и пропал в смертельном дыму. Согласно источнику, "запечатленных" должно было быть сто сорок четыре тысячи. Цифра явно завышенная. Но уже после апокалипсиса ходили слухи о чудесных исцелениях и божьих людях, не горящих в огне и не тонущих в водах. Всплывали конкретные имена. Операция "Иоанн" получила новую фазу развития. Возобладало мнение Хертвига, что Оракул путем апокалипсиса пытается найти посредников для Контакта - таких людей, которые по своим психофизиологическим характеристикам были бы способны к восприятию неземной семантики. Совет вынес решение. Беженцы были изолированы. С каждым работали одновременно два-три аналитика. Применялся гипноз и галлюциногены. Это привело к разоблачениям в прессе и колоссальной утечке информации - частные руки. Все было безрезультатно. Критерии оказались ложными. Легенды иссякли. К сожалению, никто не общался с "запечатленными" непосредственно и мы не знаем, чем они отличаются от других людей. На исходе месяца группа Брюса начала совершать небольшие вылазки. Это совпало с появлением саранчи... "Отворился кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя. И из дыма вышла саранча на землю, и сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, и дано ей не убивать их, а только мучить, и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека"... Брюс определяет размеры саранчи до метра в длину. Удалось загнать и убить одно насекомое. При этом, получив укус, погиб Эдварде. Брюс сделал подробное описание. Перепончатые крылья, золотой венец, почти человеческое лицо - мягкая, теплая кожа, шесть зазубренных ног, хитин, который не берет ножовка. Ткань тела имела неклеточное строение - гомогенная масса, срастающаяся с железным хитином. Брюс упоминает о звездчатых образованиях в ней, называя их ядерными синцитиями, но препараты не сохранились. Лаборатория сильно пострадала от землетрясения и пожара. Большая часть сотрудников решила пробиваться во внешний мир. Судьба их неизвестна. Они унесли с собой множество документов и единственный экземпляр саранчи, зафиксированный в формалине. Брюс умер за рабочим столом - еще не успев дописать рождение Младенца и появление на небе Красного Дракона с семью головами, готового, пожрать его.

Подобную символику можно было толковать как угодно. Что и делалось. Но огромный шок, испытанный человечеством, заставил впервые осознать некоторые масштабы: Земля и Вселенная - искра жизни в океане холода и пустоты. Кто мы и зачем? - этот вопрос волновал теперь не только горстку философов. Было сильнейшее разочарование. Ладислав Сморгла в предисловии к своей книге "Зерно культуры" писал: "...происходит очищение базиса цивилизации, сущности ее - того, что объединяет людей независимо от пестрой мозаики расовой, государственной или социальной принадлежности... Как ни странно, единым связующим звеном в настоящий момент оказалась религия. Именно ее и пытается познать Оракул, даже не подозревая, что на самом деле сохранилась одна скорлупа, а содержание давно превратилось в сухую и слабую пыль. К сожалению, западная культура не смогла представить ничего более существенного, чтобы продемонстрировать иному Разуму самую суть человечества..."

В темноте завыла сирена - вынимая душу, выдергивая по нитке каждый нерв. - Встать!.. - в самое ухо заорал Скотина Бак. - Слезай, скотина!.. Я кубарем полетел с нар. Стуча зубами, натянул штаны, продел руки в полосатую куртку. От нее разило карболкой. Она если и согревала, то самую чуть, но спать в одежде все равно не разрешалось. Скотина Бак, не ленясь, сам, два или три раза за ночь обходил бараки и, если замечал непорядок, срывал с провинившегося задубевшее, драное одеяло, ударами резиновой дубинки гнал из теплого и затхлого нутра - ставил снаружи, в ледяном сумраке, под синим кругом дверной лампы - на весь остаток ночи.

- Сми-ирна!..

Блоковые, выказывая усердие, побежали в проходе. Рассыпали Тычки. Сопели и матерились. Но больше для виду. Они жили тут же, в закутке, за дощатой перегородкой и знали, что ночью, когда в придавленных темнотой бараках тихой змеей от стенки к стенке ползет въедливо-ядовитый шепот, каждый из них может запросто лечь и не проснуться - найдут утром с посиневшим языком и вытаращенными от удушья глазами. Поэтому блоковые даже под совиным взглядом Скотины Бака лишь бодро суетились - на месте, стараясь не забираться далеко в гущу копошащихся, с трудом разгибающихся, полосатых тел. Я улучил момент и как всегда сунул на грудь сбереженную пайку - ощутил кожей колючую твердость хлеба. У меня ныла спина, и позвоночник, хрустя, разламывался на части. На скуле немел кровоподтек: это приложился Сапог, увидев, что я везу полупустую тачку. Я не сразу вспомнил о Водаке. А когда вспомнил, тут же вылетела из головы и спина, и нарывающий палец, и то, что вчера, перед отбоем, сидя на нарах, я с тоской и горечью кончиком языка сковырнул два левых зуба и выплюнул их в ладонь.

Лежанка Водака была пуста. Рядом со мной - по порядку номеров, его тоже не было. Я чуть было не сел обратно. Но Скотина Бак, будто почуяв, воткнулся в меня дикими глазами. Или не в меня. Все равно. Никогда не угадаешь, куда смотрит эта сволочь.

Клейст, хрипя отбитой грудью, держался за верхние нары.

- Ушел... Слушай - ушел все-таки... Ах, майор, я же предупреждал поймают его...

Он еле стоял.

- Теперь расстреляют каждого пятого...

- Тебя-то не расстреляют, - сказал я.

- Меня - вряд ли... Бак прикончит... Мордой в грязь... Скоро уже... наверное, сегодня...

- Вчера ты говорил то же самое.

- Внимание! Выходи! - заорали блоковые.

Встали в дверях, выпятив звериные подбородки. Скотина Бак махнул дубинкой. Деревянные подметки десятками молотков застучали в пол. Передо мной качалась сутулая спина Хермлина. Он непрерывно кашлял, сотрясаясь всем телом. Водак, вероятно, ушел ночью, где-то в середине, когда часовые на вышках клюют носами, вздрагивают и ознобленно подергивают непромокаемые плащи. Выйти из барака не проблема. Труднее пересечь плац - гладкий и голый, пронизываемый голубыми лучами прожекторов. Охрана стреляет в любую тень. Просто так. От скуки. Чтобы не задохнуться сном среди грузной и непроницаемой темноты. Я прикинул шансы. Шансы у него были. Если отбросить Клейста, его предсказания. У каменоломен проволока идет всего в один ряд. И ток через нее не пропущен - не дотянули провода. Там есть одна канава. Мы ее сразу заметили, в первый же день. Неглубокая такая - полметра. Тянется через поле к оврагу, заросшему кустарником. Очень удобно, с вышек не просматривается. Правда, она заколочена щитом под проволокой, но внизу течет ручей, и Водак говорил, что земля, наверное, мягкая, можно подкопать. Так что плац - самое трудное. Я остро позавидовал ему. Пробирается сейчас по дну, раздвигает мокрые ветви. Мне уйти было нельзя. Потому что - Катарина. А так бы... Отсюда до города километров пятьдесят. Завтра к вечеру могли бы быть там. Или еще раньше выйти к передовым постам. Хотя - какое завтра. Это для нас - завтра, и послезавтра, и неделя, и месяц. А для них там, за чертой хроноклазма, - одно бесконечное сегодня.

В дверях произошла заминка. Скотина Бак придрался к Петеру. Держал его левой рукой, закрутив куртку на горле. Орал, свирепея: - Я тебя научу, скотина!.. Ты будешь, скотина, знать, кто я такой, скотина!.. - Щуплый Петер мотался, как тряпка. Отвечать - не осмеливался. Кончилось это, как и должно было кончиться. Скотина Бак махнул литым кулаком. Удар был глухой и отрывистый. Петер осел, коротко хлипнув. Сволочь этот Бак. Всегда бьет в висок - и насмерть. Кулак у него пудовый. Еще хвастается, что убивает с первого же раза.

Я смотрел и никак не мог вспомнить его в ливрее с галунами и позументами. Хотя видел. Как он, согнувшись и приклеив к лицу улыбку, открывает двери. Получив чаевые, тихонько свистит: - Бл-дарю-вас... Щетина, мутные вены глаз, лиловые щеки, отвисшие с перепою... - Что с нами делает Оракул? Или точнее - что мы сами делаем с собой?

- Ста-ановись!..

Боковые подгоняли опаздывающих.

- Я все это уже видел, - сказал Хермлин. - В сороковом году. Мне было тогда четырнадцать лет, мы жили в Европе. Нас собрали и повезли - целый эшелон. Тоже - лагерь, собаки, дым из труб... Мои родители так и остались там...

Моросил мелкий дождь Земля раскисла, перемешанная сотнями ног. Намокла куртка. По телу полз озноб. Я не ответил Хермлину. Я уже объяснял, что это - модель, и он не поверил. Многие не верили. Солдаты были настоящие рослые, веселые, уверенные в своем превосходстве. Стены в бараках - из обыкновенного дерева, проволока - железная, свекла в баланде - как свекла, жесткая и сладковатая. И главное, настоящими были ежедневные смерти - от пули, от ударов дубинки, или просто от истощения на липком бетонном полу лазарета.

Нас выгнали на аппельплац. Лучи прожекторов белыми мечами падали с неба, ослепляя и выхватывая полосатые, мокрые фигуры. Я оказался во втором ряду. Это было хорошо. Меньше опасности попасться на глаза. Чем реже тебя замечают, тем дольше живешь. Такое правило. Я это быстро усвоил. Женский лагерь выгнали тоже. Они стояли напротив - темной шеренгой.

Аккуратно обходя лужи, из приветливого домика канцелярии вышел Сапог в жирном резиновом плаще. Откинул капюшон. Надрываясь, закричал по-немецки. Скотина Бак переводил, спотыкаясь с похмелья. И так можно было понять: - ...Попытка к бегству!.. Бессмысленно!.. Следует выполнять!.. Клейст обвисал на мне. Он здорово раскис за последние дни. Бормотал: - Я недолго... чуть согреться... я умру - пусть... только не в лазарет... - Я его понимал. О лазарете ходили жуткие слухи. Оттуда не возвращались. Сапог перестал кричать. Вдруг вывели Водака - под руки - двое солдат. У него волочились согнутые ноги. Он был страшно избит. - Конечно, - сказал Клейст, - я его предупреждал. - Заткнись, - сказал я сквозь зубы. Они остановились перед строем, облитые прожекторами. Сапог опять закричал: ...Пойманный беглец!.. Согласно лагерным правилам!.. Всякий, кто!.. Скотина Бак повторял хриплым эхом. Солдаты завернули Водаку руки и привязали к столбу, врытому в землю. Так совершались экзекуции. Отошли. У Водака упала голова. Он был без сознания. Я закоченел. Плохо, что все это видит Катарина. Она уже на пределе. Сапог снова начал кричать. - Это ужасно, - прошептал Хермлин. - К чему мы пришли? Неужели все сначала? Вы говорите, что это Оракул? Не знаю - как можно... Ведь он разумный? Я ничего не понимаю в этом: зачем нам такой Контакт?.. Войны, лагеря, казни... Сапог - тоже молекулярная кукла? А солдаты? Какой-то кошмар... Мне семьдесят лет, и я кончаю тем, с чего начинал... Надо прервать Контакт. Мы же просто не понимаем друг друга. Словно двое глухих говорят по телефону... Я читал где-то: может быть, и у них так же - наши самые невинные действия вызывают катастрофу... Зачем это им и зачем это нам?.. Прошипела автоматная очередь, почти неслышно в дожде. Водак обвис на завернутых руках. Его отвязали, и он повалился. Сапог скомандовал.

- Вот, - сказал Клейст, - он приказал выходить на работу, а сейчас всего пять утра...

- Заткнись...

Мы повернулись и пошли. Мимо бараков. Мимо тройного ряда колючей проволоки. Действительно к каменоломням. Клейст хватался за меня, и я не мог его оттолкнуть. Была какая-то пустота. Я переставлял ноги. Хермлин был прав. Контакт двух разумов. Мы и не думали, что так сложно будет _понять_. Неимоверно сложно. Просто понять. Даже если обе стороны хотят этого. Ждали праздника. Ждали восторгов и открытий. Чтобы - рука об руку. А тут _понять_: столб на аппельплаце, холодная грязь, секущие свинцом пулеметы. Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросился Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил Скотину Бака, а Матулович прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью - во весь рост, не прячась. Угнетала бессмысленность. Одно дело война. Враг в каске и с автоматом. Осязаемый противник, которого ненавидишь. И другое дело - если все это игра, куклы, манекены, созданные Оракулом. - Он исследует социальное устройство Земли, - говорил мне Кэртройт, базис-аналитик из Лондона, - простейшие явления. Как будто изучает азбуку. Жаль, что у нас такая азбука. Может быть, изучив, он перейдет к более сложным построениям, - и добавлял, кутаясь в одеяло, - я почему-то боюсь этого... - Когда состоялся разговор - неделю назад, десять дней? Я уже не помнил. Он потом сошел с ума и был отправлен в лазарет. Время сливалось: тачка, нагруженная камнями, теплая бурда из свеклы, скользкая умывальня, сон - как обморок, проверки на рассвете в пронизывающем и мокром ветре, собачье лицо Бака... Я завидовал Осборну. Подумаешь - землетрясение, саранча там железная: смотри и записывай. Брюсу я тоже завидовал...

Дорога пошла вниз. Клубами дыма всплывали по сторонам шевелящиеся кусты. Охранники сомкнулись, отпустили поводки у собак. Я вспомнил Катарину - какой она была в последний раз. Она совсем сдала. Сколько же это будет продолжаться? Апокалипсис длится около трех месяцев. По субъективному времени. Хермлин каждый вечер перед тем как залезть под колючее одеяло огрызком карандаша ставил крестик на стене, в изголовье. И каждые десять крестиков отчеркивал поперечной чертой. Сегодня двадцать шестой день. Осталось более двух месяцев. Если длительность совпадает. Два месяца - это кошмар. Катарина столько не выдержит. И я не выдержу тоже. И никто не выдержит. Правда, длительность может оказаться и меньше. Остается надеяться. Но она может оказаться и больше.

Мы спустились в котлован. Наверху запаздывали со светом, и охранники матерились. Иногда постреливали в воздух. Разносилось гулкое эхо. Они были злы. Дождь моросил, не переставая, и вместо того, чтобы дуться в карты в теплой и сухой казарме, им приходилось тащиться за два километра в чертовы каменоломни и мокнуть на холоде, следя за паршивыми хефтлингами.

- Стой! - раздалась команда.

И сразу вспыхнуло. Четыре прожектора, разнесенные по углам, залили ущелье молочным облаком. Раньше здесь были разработки мрамора. Вероятно, жила истощилась и их забросили. Глыбы, обвалы, монолиты, поставленные на ребро, придавали месту вид хаоса, который, наверное, был в момент сотворения мира, когда небо только что отделилось от земли.

Подошел Бурдюк. Постоял, заложив пальцы за пояс полосатых штанов. Свисало могучее брюхо, ему и лагерные харчи были нипочем. Мотнул головой стройся. Я вышел. И Хермлин вышел. Мы были в одной команде. Клейст старался идти сам, тут нельзя было показывать слабости - могли списать, а то и просто кончить на месте. Бурдюк осмотрел нас, словно видел впервые, и молча зашлепал к груде тачек. Мы разобрали инструмент. Нам повезло. Мы попали в возчики. Толкать тачку было все-таки легче, чем рубить камень.

- Сегодня - глаз, - просипел Бурдюк, ни к кому особенно не обращаясь.

Отошел - наблюдать.

- Начина-ай!..

Я торопливо покатил тачку туда, где уже стучали первые кайла. Бурдюк предупредил, что следить будут особо. Твердый человек был этот самый Бурдюк. Кремень. За это его и поставили арбайтсауфзейером. Он держал пивнуху в подвале, в центре города, и не забывал, что многие из нас были его клиентами. Хотя другие блоковые забыли. Обо всем сразу. И навсегда. А Бурдюк не забыл. На третий день после прибытия в лагерь я попал в каменоломни, среди других штрафников. Тогда так же лил дождь, только сильнее. Тропинка размокла, и колесо соскальзывало. Тачка весила тонну, никаких сил не было удержать ее. Я упал и даже не пробовал подняться. Вода текла по лицу. Безобразным комком трепетало сердце. Жизнь кончилась здесь, на липкой земле. Скотина Бак стоял надо мною - здоровенная, сизая ряха, и орал: - Вставай, скотина!.. - Я знал, что он убьет меня и не вставал - пусть убивает. - Поднимите скотину! - приказал Скотина Бак. Меня подняли. Те, кто забыли. - Теперь ты, скотина, узнаешь, кто я такой, пообещал он. И махнул кулаком. Но кулак поймали. Бурдюк перехватил волосатой лапой. - Ты чего это? - удивился Бак. - Оставь его. - Чего-чего? - Говорю: оставь... - Скотина Бак начал краснеть и раздуваться, и я уже думал, что он сейчас убьет Бурдюка, но Скотина только вырвал руку и ушел, обложив нас по-черному. Он был швейцаром в баре, а Бурдюк, посмотрев на меня - грязного, дрожащего, не верящего, что жив, сплюнул и сказал: Дерьмо собачье ваш Оракул. - И потом, уже позже, спросил Клейста: - Ну как вы додумались до такого, чтобы всякое дерьмо делало с людьми, что хотело?.. - Клейст что-то начал о задачах Контакта, о прыжке во Вселенную, о постижении чужого разума, он тогда еще не пал духом. Бурдюк все это выслушал и спросил: - И из-за этой дерьмовой Вселенной убивать людей? - И Клейст остался стоять с раскрытым ртом.

Мы возили тачки с битым камнем, и я слегка задерживался на погрузке, ожидая Катарину. Бурдюк видел, что я задерживаюсь, но ничего не говорил. Он только хмурился, глядя, что и Клейст задерживается тоже. Катарина подошла, наверное, через час - сменилась женская бригада. Я посмотрел на Бурдюка, и он кивнул. Охраны поблизости не было. Мы попятились за выступ в скале. Каменный козырек закрыл нас. Эта ниша не просматривалась. Бурдюк должен был предупредить, если появится кто-либо из дежурного начальства.

Катарина сразу села на перевернутую тачку. У нее был изможденный вид, и она даже не сказала мне "здравствуй", а только кивнула. У меня сжалось в груди. Я достал пайку.

- Не надо, - прошептала она.

Но взяла. Отламывала по крошке и очень медленно жевала, наслаждаясь. Потом спросила, что случилось. В женском лагере толком не знали. Я, запинаясь, объяснил.

Она опустила твердую пайку.

- Так это был Водак? - тихо застонала, покачивая стриженой головой. Теперь Водак... Я познакомилась с ним еще раньше, и мы думали пожениться. Ты не знал - я тебе не говорила... Он смешной - рассказывал всякие истории. Звал в Прагу. С нами все время ходил Карлайль, помнишь его, он не проснулся после передачи. Не знали, как удрать от него... - Катарина неожиданно сильно взяло меня за руку костяными, ломкими пальцами, на которых суставы покраснели и распухли. - Если ты выживешь... Если ты спасешься, обещай мне... Понимаешь, надо продолжать. Иначе все будет напрасно - все жертвы. И Водак тогда погиб напрасно. Они захотят прикрыть Контакт, есть такой проект, он уже обсуждался после апокалипсиса, Франк и Алябьев: отложить на пятьдесят лет, законсервировать, мы не готовы, сам Кон их поддерживает... Передай мое мнение: надо продолжать. Во что бы то ни стало. Передай: они просто не имеют права списать нас всех...

Ее лихорадило. Она, как больная птица, пленочными веками прикрыла глаза. Лоб был горячий. Я хотел возразить, что она сама все это прекрасно выскажет тому же Алябьеву, но тут раздалось:

- Ну, скотина! Наконец-то ты мне попался, скотина! - Скотина Бак вылез неизвестно откуда, наверное, обошел по круче, где Бурдюк проглядел его. Вот, господин офицер, прямой саботаж! Я за ним давно наблюдаю...

- Гут, - сказал Сапог.

Он шагал за Баком, неестественно прямой, выкидывая вперед черные, бутылочные голенища.

Я даже не успел встать. Все разворачивалось в какой-то жуткой нереальности. Бак поднимался к нам по осыпи, как громадный навозный жук. Накидка его блестела под дождем. Какая-то тень метнулась наперерез и ударила кулаком - прямо по сытой морде. Бак схватил ее. Это был Клейст. Он корчился, в руке, выкрикивал что-то неразборчивое, я понял одно: Ненавижу... - Бак секунду смотрел, удивляясь. Ухмыльнулся - молотом прочертил воздух. Раз! Отпустил Клейста.

Тот слепо покачался, как пьяный - мгновение, и упал, разбрызгав жидкую грязь.

- Гут, - сказал Сапог.

Я, наконец, встал. И Катарина тоже. В котловане клубился молочный туман. Белыми нитями висела морось. Все было кончено. Клейст ошибся. Мы все-таки умрем в этой каменной, мокрой и холодной яме.

Скотина Бак вскарабкался по осыпи и вытер пот.

- Вот так, - деловито сказал он. - Теперь ты, скотина, узнаешь, кто я такой... Дозвольте, господин офицер?

Сапог поощрительно улыбнулся, показав тридцать два плотных зуба, и вдруг, продолжая улыбаться, замер, будто прислушиваясь - как Клейст, неуверенно покачался мгновение и упал, точно так же, лицом вниз - брызнула вода, и с шуршанием осела щебенка.

Подведем итоги.

Летом того же года, за два месяца до печально известных событий в Бронингеме, Лайош Сефешвари, сотрудник лаборатории математической лингвистики при втором отделе (семантика) Научного комитета, в частном разговоре с Жюлем Марсонье, руководителем этой же лаборатории, и в присутствии других сотрудников, помявшись, сказал примерно следующее:

- Извините, шеф... Это, конечно, не мое дело... Но у меня уже третий день какое-то странное ощущение. Будто бы вам грозит опасность... Будто бы - несчастный случай, именно сегодня... Вы извините, шеф, что я говорю об этом...

Точная форма предупреждения была впоследствии восстановлена. Марсонье воспринял его как неудачную шутку, отношения в лаборатории не сложились, поморщился, посоветовал не переутомляться. После чего вышел на улицу и был сбит грузовиком, который вел пьяный американский солдат.

В тот же день на оперативной разработке материала Л.Сефешвари показал, что ему двадцать восемь лет, он не женат, в Секторе четыре года, специальность - иерархия систем. Предчувствие у него возникло абсолютно неожиданно. Во время обсуждения совместной статьи он вдруг понял, что доктор Марсонье скоро умрет. Совершенно отчетливое ощущение. Он даже увидел картинку: громыхающая машина, как носорог, подбрасывает в воздух растопыренное человеческое тело. Да, он знал, что это Марсонье... Нет, просто догадался и все... Временная привязка чисто интуитивная - трое суток... Он не предупредил раньше, потому что как-то глупо: научный работник и вообще... В последнюю минуту замучила совесть, вдруг что-то есть...

Сефешвари сделал потом около десятка предсказаний. Все на срок от пятнадцати до двадцати лет, то есть, не поддающиеся немедленной проверке. Но почти сразу же были выявлены еще семеро прорицателей. Плачек и Ранненкампф, например, пришли сами, узнав подробности о гибели Марсонье. Через сутки число их достигло пятидесяти. Оказывается, такие случаи отмечались и раньше - по разряду легенд. "Пророками" их назвал Грюнфельд, когда давал шифр первичной разработке. Не совсем верно. Предсказания касались исключительно судеб отдельных людей: момент и обстоятельства смерти. Ничего кроме. Впрочем, и этого было достаточно. Поиск велся открытым способом - информацию о "пророках" передали все зональные агентства. Десятки тысяч людей тронулись, будто подхваченные ветром. Бензиновый рев повис над международным шоссе. Пропускные пункты Комитета были опрокинуты. "Аэр-Галактика" назначила восемьдесят дополнительных рейсов. Город превратился в кипящий муравейник. Спали на мостовых, спали на чердаках и в подвалах. Пили тухлую воду из термосов. Банка собачьих консервов стоила пятьдесят долларов. Грузовики с продовольствием застряли в хаосе брошенных автомашин. Жажда _узнать_ пересиливала все. Местная карта напечатала полный список "пророков". Редактора привлекли. Но поздно - встали вооруженные очереди. Полиция была бессильна. Муниципалитет колебался, не решаясь запросить войска. Правительство колебалось, не решаясь их послать. Научный Комитет колебался, не решаясь принять чрезвычайные меры. Неизвестно, с чего началось. Кажется, Эрих Венцель, астрофизик из Гамбурга, предсказал ужасную и скорую смерть одиннадцатилетней девочки, дочери местного жителя. Что и исполнилось буквально через час. Слух облетел город. Одновременно Кнудсон приговорил шестнадцать человек подряд - еще до конца года. Так или иначе, разорвалось как бомба: Пророки не предсказывают будущее, а создают его!.. Первым запылал дом Венцеля. Толпа не пропустила пожарных. Занялся весь квартал. Сам Венцель к тому времени был уже мертв. Все вдруг сошли с ума. Поджигали собственные квартиры. Выбрасывали и топтали телевизоры. Приборы вообще. Хрустела стеклянная мука. Разбивали опоры энерголиний. Город задохнулся в огне. Убивали каждого, у кого на рукаве была нашивка Научного Комитета. Погиб Кампа, погиб Левит, оба Диспенсера, погиб Рогинский - он пытался остановить вакханалию. Хольбейн вырвался чудом - раненый, ослабевший от потери крови. Он сообщил о "Бойне". Комитет уже не мог ничего решить: в Столице начался мятеж, и гвардейцы обстреливали здание Центра. Помощи не было. К вечеру горел весь город. Сотрудники лаборатории бежали в сельву. Не уцелел ни один пророк. Ревущая толпа вышибла экраны на пультах слежения за Зонами, раздробила аппаратуру и забросала мазутными факелами корпуса Биологического контроля.

Дальше.

Годом ранее Килиан проводил работу по созданию элементарной понятийной базы, которая могла бы служить основой для Контакта. Тогда уже догадывались, что руканы представляют собой коллективный организм и контакт с одиночным руканом невозможен даже в принципе. Догадывались также, что новорожденные особи - суть незрелые, и работать имеет смысл лишь с дифференцированными руканами, прошедшими специализацию и включенными в хоровод. Требовалось - сделать шаг. После длительных колебаний Научный Комитет дал санкцию. Соблюдая все возможные предосторожности, в период умеренного танца из периферии хоровода были извлечены три зрелых рукана. Сопротивления они не оказали и прекратили пляску как только силикатовые сети оторвали их от земли. Реакция Оракула была нулевой. Вертолеты напрасно висели над танцплощадкой. Руканов доставили на полигон в шестидесяти километрах от Заповедника. Освобожденные, они исполнили "сонный менуэт" - ситуация удивления, по шкале Рабды, а потом перешли к обычному безумству движений. Килиан начал работу немедленно. Полигон был экранирован. Один из руканов оказался говорящим. Группа записала две ариозы с промежутком в пятнадцать минут. Это облегчало дело. Были использованы простейшие тесты на разумность. Как и прежде - без успеха. "Танец блох" сменился "оргией демонов". Руканы стонали. Трава вокруг них пожелтела. У Килиана был план. Основанный на теории культур-близнецов. Он полагал, что руканы все-таки посредники, информация передается экстрасенсорно - на частоте энцефалоритма. Необходимо включиться в танец специально подготовленному человеку. Судьба Борхварта его не пугала. Он накачался стимуляторами - на трое суток, и грезил "Завещанием Небес". Эксперимент можно было прервать когда угодно, разъединив танцоров. Первый этап прошел успешно Бесстрастные камеры час за часом фиксировали, как профессор, крупнейший специалист по психологии Контакта, автор многочисленных книг и лауреат международных премий, словно первобытный дикарь, выделывает сложнейшие па какой-то доисторической румбы, на редкость немузыкально вскрикивает, ухает, бьет себя ладонями по ляжкам и вообще наслаждается вседозволенностью. Группа сочувствовала шефу и рассчитывала на богатейший материал. Эксперименту придавали большое значение. Данные уже в сыром виде распечатывались по всем подразделениям, был применен сплошной фитанализ - одновременно писались тысячи параметров, еще двое сотрудников ждали - сменить Килиана или подключиться параллельно, как только будет результат. Первые симптомы отметил Координирующий центр Единой американской компьютерной системы (ЕАКС): начал стремительно возрастать расход операционного резерва компьютеров. Какой-то лавиной. В геометрической прогрессии. Выглядело это так, словно отраслевые блоки один за другим получали мощнейшую задачу - вне всякой очереди - и чтобы решить ее, сбрасывали все второстепенные нагрузки. Прежде всего - заводы, транспорт, торговые операции. Что было естественно. Оракул лишился сразу трех активных элементов мозга. Резерва не было: Инкубатор поспешно затягивался фиолетовым дымом, забурлили чаны, сладкий, тягучий дождь застучал по шляпкам "грибов" в Чистилище, но эмбриогенез каждого рукана занимал не менее суток, и, пытаясь ликвидировать неожиданный дефицит, Оракул обратился непосредственно в ЕАКС. Можно представить, какова суммарная мощность всех девяноста руканов, составляющих хоровод, если изъятие всего троих потребовало компенсации в виде одиннадцати тысяч компьютеров. Зональные блоки по двести-триста машин просто захлебнулись в информации. Тонули, как камни, один за другим. Поле молчания росло. Отключались целые ветви - уже спонтанно. ЕАКС разваливалась на глазах. Электронная чума бесшумно расползалась по континенту, грозила перекинуться через океан. Операторы в Центре застыли у беспомощных пультов. Падали белые секунды. В страшной тишине - город за городом - рушился мир. Возвращался к первобытному хаосу. Неизвестно, чем бы это кончилось, каким катаклизмом, но Оракул взял на себя главный координационный блок. Подавив оба слоя зашиты. С этой минуты вся ЕАКС как единое целое стала работать исключительно на него. Практически, она перестала существовать для Земли. - Это был непрерывный кошмар, - говорил потом генеральный директор Системы доктор Маргес. - Словно кто-то невидимый мягкими, но безжалостными пальцами взял нас за шиворот и оттащил в сторону. Именно так - мягко, но непреклонно. Неприятнейшее ощущение. Чувствуешь себя муравьем, бегущим по краю стола, могут прихлопнуть в любую минуту... - По его приказу техники системы попытались отсечь энергоснабжение ЕАКС - станции задыхались, аритмия была колоссальная, но Оракул, в считанные секунды насквозь прозвонив сеть, развернул на себя весь силовой спектр. Горели провода, лопались пудовые изоляторы. Громадный поток энергии низвергался в бездонную пропасть. Ухнули щиты, в пыль разлетелись предохранители. Мрак лег на континент. Транспортные реки, не регулируемые более твердой рукой, хлынули из берегов. На сотни миль, сверкая лаком, протянулся железный бурелом. Кричали забытые пароходы в океане. Около двух тысяч самолетов, отчаянно взывая к земле, как листья в бурю, кружились над аэродромами, посадить вручную удалось далеко не все. Распалась система согласования цен, встречные расчеты были парализованы, промышленность отказывалась заключать договоры: терминалы на фабриках и в торговых фирмах вместо рыночной стоимости выбрасывали прогноз погоды на сентябрь прошлого века. Закрывались банки. Зачастую - принудительно. Большинство стран запретило обмен валюты. Целые регионы, лишенные опеки компьютеров, погрузились в хаос. Катастрофа могла бы приобрести значительно большие масштабы, но Амальд Грюнфельд - холодный, медлительный, только что назначенный председателем Научного Комитета, уже через два часа после первых тревожных сообщений появился в диспетчерской столичного аэропорта - железным голосом задавил панику, встряхнул, привел в чувство тех, кого следовало привести, вызвал дежурное подразделение, выдернул с секретного совещания министра обороны страны и, как результат, в середине дня поднял в воздух неполное звено грузовых вертолетов. На полигоне происходило нечто, напоминающее вальпургиеву ночь. Только в современном оформлении. Мигали по кругу прожектора: красный... синий... красный... синий... Гремела ужасная музыка. Едко дымилась аппаратура. Плясали все - до последнего лаборанта. Килиан к тому времени уже полностью превратился. Правда, шерсть его была светлее, серебристого оттенка. Хорошо отличимая сверху. Дул сильный ветер. Машины раскачивались. Грюнфельд колебался всего секунду. Слишком многое было поставлено на чашу весов. - Я приказываю, - скрипуче сказал он. Четыре рукана, медленно ворочаясь в сетях, поплыли к Заповеднику. Килиан стал девяносто первым членом хоровода. Человек-рукан. Было бы интересно позже - извлечь его оттуда, но Научный Комитет приходил в дрожь при одной мысли о возможных последствиях.

Так что же именно дал Оракул?

Знание обстоятельств и времени собственной смерти вряд ли можно считать благодеянием. Мы к этому не привыкли. И скорее всего не привыкнем - что день и час известны заранее. Это психологически неприемлемо. Мы не так устроены. Оракул, конечно, может рассматривать человечество как единый механизм и предупреждать о поломках мелких деталей - когда и как. Ради бога. Пусть. Но есть вещи, которые отвергаются нами сразу. Окончательно и в любой форме. Никакой компромисс невозможен. "Бойня пророков" ярко свидетельствует об этом.

Что еще?

"Философский камень" как был, так и остается тайной за семью печатями. И, судя по всему, пребудет в этом виде до скончания мира. А может быть, и дольше. Хотя рецепт его прост. Даже чересчур. А именно. Берется то-то и то-то, с ним производится такое-то и такое. Добавляется пятое, десятое, тридцать первое. Посыпается толченой паутиной. Сверху сажается черная кошка. Только обязательно кошка, а не кот, и непременно с голубыми глазами. Айн, цвай, драй!.. Цилиндр поднимается, из него вылетает жирный голубь. Вуаля!.. Один процент всех атомов замещен - соответствующими соседями по таблице. Ловкость рук и никаких синхрофазотронов.

Итак - что? "Роса Вельзевула", собранная Брюсом? Мы знаем: она смертельно опасна. Мгновенная гибель Зарьяна с сотрудниками не оставляет сомнений. Странно, что самому Брюсу удалось. Корпус, где вскрывали его тигель, теперь торчит, как гнилой зуб, посередине черного пятна. Даже трава не растет в радиусе около двухсот метров. Но это и все, что мы знаем. Нет защиты - мы просто не можем ее исследовать.

Об апокалипсисе уже говорилось.

И о крахе ЕАКС тоже.

Может быть, единственное благо, которое принес Оракул, это "вечный хлеб". Зеленая, нитчатая масса, похожая на застойные водоросли. Ее выловил Каменский в ранних сеансах. Самый первый успех. Самый памятный. Но опять же. Мы до сих пор толком не разобрались, что это такое. Хотя и делаем. Все по тому же универсальному рецепту. Берется то-то и то-то, с ним производится... добавляется... вуаля!.. Получается нечто. Причем по нашим представлениям о том, что такое белковый организм и жизнь вообще, это нечто не только не может расти и размножаться, но даже просто существовать сколько-нибудь короткое время. Кажется так - водоросли буквально впитывают в себя все известные виды энергии: радиационную, магнитную, тепловую, вероятно, даже гравитационную, и непосредственно преобразуют их в органическую массу, насыщенную глюкозой и протеинами. Культивирование "хлеба" не требует особых затрат. Белки легко усваиваются. Дополнительная обработка не нужна. Развивающиеся страны выращивают его тысячами тонн. Проблема голода таким образом полностью решена. Но совершенно очевидно, что эта проблема могла быть решена уже давно средствами самой Земли просто за счет отказа высокоразвитых стран от некоторой части материальных излишеств.

Разумеется, Оракул дал очень многое.

Мы, например, узнали, что мы не одни во Вселенной. Это факт колоссального значения. Мы узнали, что эра компьютеров - сплошное заблуждение. Есть другой путь. Более перспективный. Мы вынуждены теперь пересматривать некоторые, казалось бы, незыблемые, научные догмы. То есть, толчок сильнейший.

Однако.

Все эти знания человечество получило бы и так, в процессе естественного развития. Конечно, позже, но зато самостоятельно и, надо думать, без глобальных потрясений.

Вопрос о цене - вот что следует решить в первую очередь. Кормушка или катализатор? Оправданы ли жертвы? И стоит ли платить вообще?

Ясно одно: отказаться от Оракула волевым усилием, уничтожить его, захлопнуть дверь, вероятно, уже нельзя. Это будет означать поражение. Какими бы вескими доводами его не мотивировали. Нельзя сказать: "Мы не понимаем и не поймем никогда". Ибо, сказав это, человечество просто перестанет быть тем, что оно сейчас есть.

В ров набралась дождевая вода. Я ушел по колено. Вода была бурая и очень холодная. Деревянные подметки увязли. Я с трудом выполз по липкому скату.

Хермлин ждал наверху.

- Я еще жив...

Чуть отдышавшись, мы вытащили Катарину. Она сразу легла на скользкую землю - руки вдоль тела. Сказала, закрыв проваленные глаза:

- Это все-таки модель... Второй апокалипсис... Краускас прав - он оперирует крупными структурами...

Я опустился на колени и поднял ее обритую, колючую голову.

- Наверное, Оракул не замечал нас... до сих пор... Муравьи и блохи... Анатоль, что там было с "Гулливером"?..

- Бредит? - шепнул Хермлин.

- Нет, - сказал я.

- Анатоль...

Какой-то мужчина плюхнулся в ров. Пыхтя, пересек. Увидел нас шарахнулся. Так и ушел по дну, за изгиб, шумно расплескивая воду.

Мне не нравилось, как мы сидим. Слишком открыто. Минут пятнадцать назад, расколов громом небо, над нашими головами прошла и загнулась вверх тройка истребителей. По-моему, я различил на крыльях голубые эмблемы. Кто его знает. Я не был уверен, что представление окончилось. Или - что кончилось везде одновременно.

Впереди, задрав широкие гусеницы, громоздился танк в черно-зеленых разводах. Он рвался сюда, и его подбили. Квадратная башня съехала, на боку зияло оплавленное отверстие. Мы перебрались под защиту брони. Катарина еле двигалась. У нее был сильный жар. Она дрожала. Стучали зубы. Броня была холодная и влажная. В облупленной краске. Пахла дымом. И весь день, затянутый редким туманом, тоже был холоден и влажен. И пах дымом. Струилась легкая морось. Солнце мутным пузырем повисло над равниной. Раньше здесь была сельва. Гилея - дождевой лес. Капало с широких листьев. Орали сумасшедшие попугаи. Питоны на дне зеленых сумерек переливали долгие тела через завалы гниющих корней. Теперь - никаких следов. Выжженная пустыня. Рвы, ежи, надолбы. Тут бомбили, обстреливали и опять бомбили. Зарывались в землю и опрокидывали ее многотонными фугасами. Воронки, окаймленные желтой глиной, уходили в туман на горизонте. Брели люди. Много людей - в полосатой одежде. Группами и поодиночке - вся равнина, под серым бесчувственным небом. Возвращались в город. Клейст все-таки не ошибся. Он умер. Последний "пророк". И Водак умер тоже. А я остался, и осталась Катарина, и даже Хермлин. И многие другие, кому он предсказал. Зачем это Оракулу - личные прорицания? Я плохо знал Клейста. Как и всех семиотиков. Каста. Но я хорошо знал Водака. Он говорил, что мог бы уйти. Еще тогда. Они погрузились и наладили грузовик. Мотоциклисты выскочили неожиданно - с двух сторон. Он бы запросто ушел - поднялась паника. Крутились колесом. Надо было стрелять. А кругом - люди, безоружные...

Недалеко от нас, раскидав ноги, лежал мертвый солдат. В их форме. Каска свалилась, и льняные волосы прилипли к земле. Я отвернулся. Я знал, что это копия, но все равно не мог смотреть. Раньше я никак не относился к Оракулу. Беда ученых - бесстрастное отношение к объекту исследований. Привыкаешь. Режешь собаку, как пластилин. Вдруг и Оракул бесстрастен? Я ненавидел его.

- А может быть, он просто развлекается? - отжимая воду с лица, спросил Хермлин. - Знаете, мы в детстве развлекались: находили мышиное гнездо, плескали туда бензином и бросали спичку... Молодые идиоты...

- Может быть, - сказал я.

Лагерь подожгли сразу же. Охрана отключилась. Они останавливались на полушаге и падали, как куклы, - больше не шевелясь. Скотина Бак понял первый и побежал вниз по осыпи. Упал. Обхватил голову. Замер. Скулил тихонечко. Над ним сомкнулись. Топтали молча и сосредоточенно. Будто месили тесто. Бурдюк убрался - от греха. Блоковые попрятались. Их выковыривали из невозможных щелей и били кайлами. Толпа пошла в лагерь, бурля и разрастаясь. Загорелись бараки. Ахнули стекла в канцелярии. Повалил дым. Гапель метался по территории, приказывал, умолял, пытаясь сохранить хоть что-нибудь. Трещали доски. Обезумев, визжали овчарки. Двоих санитаров, выбежавших из занявшегося лазарета, оглушили и бросили обратно в огонь. Раскаленный, багровый шар вспучился над бензохранилищем...

С другой стороны танка кто-то сел. Кажется, двое. Сказали: Подтяни мне повязку... Давай, зачем ты разрезал руку?.. А ты видел Хаджи?.. Ну?.. Вот и ну, он поранился, а кровь не пошла... Копия?.. Вероятно... Так что же это - опять посредники?.. Вероятно... Надоело, я был, когда выявляли "запечатленных", боже мой, что тогда творилось, неужели и нас... Не знаю, наше дело побыстрее добраться до города... Бедный Хаджи... Интересно, в лаборатории что-нибудь сохранилось? Нужна хорошая камера, лучше, конечно, видео... Достанем. У Колина была, там - архив, бетонные стены... Главное, задокументировать, при апокалипсисе ведь ничего не осталось - ровным счетом... Пару манекенов обязательно, пока не исчезли... Конечно. Тут же не спонтанная реакция, это "Гулливер"... "Гулливер"? Его все-таки задействовали?.. Как видишь... И что конкретно?.. Структура общества, мы разумные существа: чисто сигнальный посыл... Так "война" - это ответ?.. Вероятно... Ничего себе знаковая ситуация. Как мы будем ее толковать, ума не приложу... По крайней мере, это первый реальный ответ... Ну дай бог если... Так пошли?.. Ох, ты, болит! Хорошо бы машину... Поищем... Гляди призраки, черт бы их побрал... Где?.. Да вон - целая цепь... Вот не везет... Ты, знаешь, давай двигай, а я его приму, того - справа, все равно с моей ногой далеко не ускачешь... Ну, держись - недолго, я пригоню машину...

Позавчера я содрал ноготь на мизинце. Было очень больно. Но теперь я смотрел на запекшийся, коричневый полукруг с огромным облегчением. Кровь была настоящая. Значит, не копия. Слава богу. И у Катарины свежая царапина на лбу - засохли багровые капельки.