Стиман Станислас-Андре

Приговоренный умирает в пять

Станислас-Андре СТИМАН

Приговоренный умирает в пять

Повесть

Перевод Валерия Орлова

Г-ну Полю Фаччендини, судье,

мэтру Жану Виалю, адвокату, и

мэтру Максану Реру, адвокату, чьи

советы провели меня сквозь дебри

судопроизводства

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Персонажи этого романа - вымышленные, и всякое

их сходство с современниками, как ныне

здравствующими, так и покойными, чисто

случайное; равным образом случайными

могут быть и совпадения имен и фамилий.

Разумеется, повесть написана до проведения

судебной реформы.

ПРОЛОГ

Процесс занял пять дней.

Когда присяжные удалились на совещание, предполагаемый вердикт запорхал по залу.

- Дело в шляпе, - прошептал Билли Гамбург в очаровательное ушко Дото (уменьшительное от Доротеи).

Надвигалась гроза, свет ламп то и дело блек от всполохов.

- Шесть десять, - произнес Билли, взглянув на свои наручные часы. Да что они там, адресами обмениваются?

Шесть двадцать.

Старший судебный пристав потребовал тишины.

- Господа! Суд идет...

Председатель суда стряхнул с себя дремоту. Двенадцать образцовых граждан, призванных решить судьбу подсудимого, гуськом возвратились в зал, заняли свою скамью.

- Господа присяжные заседатели, ответьте по совести и чести...

- Обычная болтология! - скривился Билли, чья шаловливая рука добралась уже до подвязки Дото.

- Тсс, слушай!

Зашлась в кашле дама с сиреневыми волосами, прикрывая рот рукой в перчатке.

Старшина присяжных - рыжий, коренастый, с глазами навыкате под стеклами в невидимой оправе - зычным голосом ответил на ритуальные вопросы председателя суда и сел с видом человека, исполненного сознания собственной значимости.

Снаружи донесся визг автомобильных тормозов, там и сям в зале раздались аплодисменты, но быстро потухли.

Подсудимый не выказал ни малейшего волнения. Под устремленными на него взглядами всех присутствующих он все с той же сардонической усмешкой под тонкими черными усиками, которая не сходила с его губ на протяжении всех пяти дней процесса, едва заметно поклонился заместителю прокурора, чем привел в смятение не одно женское сердце.

Очередная вспышка молнии. Первый раскат грома. Публика заторопилась к выходу.

Защитник, мэтр Лежанвье, собрал листки с тезисами и выводами и сунул их в портфель из свиной кожи. По его широкому лбу, застилая белый свет, градом катил пот. Сердце ухало где-то в горле - огромное, больное, не дающее нормально вздохнуть.

- Ваш динамит, мэтр, - напомнила мэтр Лепаж (Сильвия), протягивая ему розовую пилюлю и стакан с водой.

Мэтр Лежанвье с отвращением проглотил пилюлю, запил ее водой из стакана.

- Спасибо, малыш. Вы очень милы... Нет, никогда ему к этому не привыкнуть.

Так повторялось всякий раз при вынесении вердикта: его охватывала смертельная тревога.

Словно ему предстояло разделить участь подсудимого. Самому быть оправданным или признанным виновным. Словно он защищал собственную жизнь.

ЧАСТЬ

первая

ГЛАВА I

С первого этажа доносилась танцевальная мелодия - подобные ритмы особенно оглушают, когда сам предпочитаешь Дебюсси и Равеля.

Злясь на весь свет и на себя, мэтр Лежанвье судорожно дергал галстук перед псише [Большое зеркало в раме со стержнями, позволяющими устанавливать его в наклонном положении], в котором каких-нибудь десять минут назад еще отражалась пленительная Диана в синем вечернем платье. Дрожащие руки адвоката пылали так, что ему пришлось охладить их под струей воды в ванной. Он не то чтобы страдал, но испытывал неотвязное ощущение, что боль может накинуться на него в любой момент.

Вернер Лежанвье страшился этих ужинов "в кругу друзей", где каждый ожидал от него не менее блестящих застольных речей, чем его выступления в суде, но не могло быть и речи о том, чтобы Диана лишилась их. Один раз, один-единственный раз, на следующий день после процесса Анжельвена, "обреченного на проигрыш" и в конце концов выигранного, он выразил намерение похитить ее у общества и провести вечер вдвоем в каком-нибудь симпатичном маленьком бистро.

Тогда Диана взглянула на него с непритворным изумлением, словно он сделал ей гнусное предложение. Светило адвокатуры принадлежит не себе, а своим близким и почитателям: известность не дается даром. К тому же она терпеть не могла эти так называемые симпатичные маленькие бистро, будь они итальянские, русские или венгерские, где запахи пиццы, борща или гуляша уже с порога отбивают всякий аппетит и где надо бьяь одетым "как все", если не хочешь выглядеть белой вороной. Увидев, что муж надулся, Диана приподняла обеими руками волан своей пышной юбки и склонилась в умопомрачительном реверансе, приоткрывшем соблазнительные округлости ее декольтированной груди. "Поклянитесь говорить правду, всю правду, дорогой мэтр! Вы не находите, что в вечернем платье я красивее, чем в скромном костюме? Разве вы не предпочитаете видеть меня роскошно раздетой?" Пятидесятилетний мужчина быстро становится рабом тридцатипятилетней женщины. Тщетны были неуклюжие попытки Лежанвье объяснить ей, что он по-прежнему находит ее красивой, но не осмеливается к ней подступиться, когда находит ее слишком красивой. "Вы можете подступаться ко мне каждый божий день, дорогой мэтр, и вы себе в этом не отказываете! Но почему обязательно сегодня?.. Вспомните, дорогой, что вы - интеллектуал! А интеллектуал должен уметь идти на определенные ограничения!"

Подобного рода фразы прямо-таки бесили адвоката... Когда он, невзирая на глухое неодобрение Жоэллы, чьего совета никто не спрашивал, женился на Диане, ему, незадолго до этого овдовевшему, было под сорок. Медовый месяц:

Италия, Балеарские острова, Прованс... А потом его сразил сердечный приступ. К счастью, вдали от нее, когда он защищал клиента в провинциальном суде.

"НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОСЛОЖНЕНИЯ ТЧК ВОЗВРАЩЕНИЕ ОТКЛАДЫВАЕТСЯ ТЧК ДУМАЮ О ВАС ТЧК ДУМАЙТЕ ОБО МНЕ ТЧК (ЗАЧЕРКНУТО) ТЧК BEPHEР".

Так ему удалось скрыть, что его сердце уже никуда не годится: колотится из-за пустяков, дает перебои, как мотор с засорившимся карбюратором, - в общем, сдаст первым в еще вполне здоровом организме. Признаться в этом Диане означало бы ее потерять: разница в возрасте стала бы непреодолимой. Тем не менее - и это не на шутку тревожило Лежанвье Диана (женская интуиция или неудовлетворенная потребность в материнстве?) обращалась с ним то ли как с больным, то ли как с большим ребенком, следила, чтобы он выкуривал не больше десяти сигарет или двух сигар в день ("Одна сигара стоит пяти сигарет", - безапелляционно заявила она), ложился спать в десять, самое позднее в одиннадцать часов, за исключением тех вечеров, когда они принимали "друзей", раз в год в порядке профилактики показывался дантисту и окулисту и без нее не ходил на возбуждающие зрелища - такие, как канкан и стриптиз. "Я люблю вас, дорогой! Я полюбила вас с первой же встречи в буфете Восточного вокзала, когда вы сняли с меня шубку так, словно стаскивали платье. Но я восхищаюсь и мэтром Лежанвье, великим Лежанвье, поборником справедливости, надеждой угнетенных, удачливым победителем в самых безнадежных процессах. Если бы я перестала восхищаться одним, то, вероятно, разлюбила бы и другого... Так что, дорогой, никаких симпатичных бистро!"

Никаких симпатичных бистро - так решила Диана. Никаких вылазок вдвоем для мэтра Лежанвье, даже по завершении тех нескончаемых битв с клиентами, с полицией, со свидетелями, с обвинением, с гражданским истцом, с председателем судебного заседания, с двенадцатью образцовыми гражданами, с собственными выводами. Никаких послаблений мэтру Лежанвье на следующий день после выигранного процесса. Смокинг. Крахмальная сорочка, галстук с норовом. Тесноватые лаковые туфли. Сидней Беше, Луи Армстронг. Модные спектакли. Притворно сердечные улыбки добрых друзей, которые поздравляют тебя, надеясь, что вскоре ты свернешь себе шею. Бессменный Билли и его брюзгливый цинизм. Дото. Жоэлла. Мэтр Кольбер-Леплан. X, Y, Z... Кто там еще?

Вернер Лежанвье бросил беглый взгляд на позолоченные настольные часы с боем, стоящие между его собственным спартанским ложем и кроватью с балдахином Дианы. "Старческая мания, - с горечью подумал он, - эта потребность постоянно видеть циферблат". Диана однажды мило заметила: "Для мужчины жизнь начинается с пятидесяти лет, дорогой! Не доверяйте часам!"

Внизу на смену мамбо пришло калипсо.

Вернер Лежанвье в последний раз поправил узел галстука, чем бесповоротно все испортил, и вдруг вздрогнул: в зеркале отразился чей-то незнакомый облик. Лежанвье на два шага попятился, потом сделал шаг вперед. В зеркале отступил, а затем приблизился сутулый мужчина с нездоровым цветом лица, с седыми висками, с выцветшими голубыми глазами.

""Укатали сивку крутые горки, черт возьми!" - как сказала бы Жоэлла", - подумал адвокат.

Пальцами он раздвинул набрякшие бурые веки: белки отдавали желтизной. "Печень", - сказал он себе.

Снизу его принялись звать хором.

Он повернул выключатель, с сожалением покинул комнату, в темноте пересек лестничную площадку, чуть не промахнулся мимо первой ступеньки, подумал: "А ведь я ничего не пил!"

Он ничего не пил, но вынужден был вцепиться в перила, чтобы не потерять равновесие.

Вернер Лежанвье бесшумно проник в свой рабочий кабинет. Как вор. Он испытывал неодолимую потребность сосредоточиться, перед тем как выйти на ристалище.

Он зажег одну лишь настольную лампу, оставив все четыре угла кабинета в темноте, самым маленьким ключиком из связки отпер третий сверху ящик в левой тумбе стола.

Ему улыбнулся тонированный в сепию фотопортрет. Портрет Франсье, его первой жены, креолки с туманными, словно незавершенными, чертами лица, которая не сделала его ни счастливым, ни несчастным, но оставила его - то ли из нелюбви, то ли из лени - с неутоленным чувством. Перед концом жизни Франсье воспылала короткой страстью к Жоэлле, хотя и это не побудило ее лучше узнать или сильнее полюбить их дочь: ведь для этого пришлось бы напрягаться, тратить душевные силы.

С момента смерти Франсье не прошло и суток, как Вернер был уже не в состоянии вызвать в памяти ее образ.

В самой глубине ящика стояла початая бутылка "Олд кра-ун", припасенная в предвидении ударов судьбы. Адвокат колебался лишь мгновение; сковырнув пробку пальцем, он поднес горлышко к губам.

Третьим предметом, вытащенным им на свет божий, оказался отпечатанный на машинке рассказ тридцатилетней давности, "Ветры и приливы", - его единственный литературный опыт:

"Конец сентября. В эту пору гостеприимный курорт Рэмс-гейт закрывает свои двери перед отдыхающими, чтобы открыть их океану..."

Дальше адвокат читать не стал: продолжение он знал наизусть, оно ровным счетом ничего не стоило.

Зато красная тетрадка - нечто среднее между записной книжкой и интимным дневником, куда он на протяжении многих лет заносил все, что в данный момент казалось ему достойным интереса, - напротив, сохраняла вечную молодость. Достаточно было полистать ее, чтобы обнаружить немало любопытного:

"Группы крови: А - В - АВ - О.

Полиморфизм: обозначает свойство некоторых веществ представать перед нами в различных формах. Пример: вода, лед, пар и т. п.

Полтергейст: появление,привидение (по-немецки).

По Бертильону: существует 77 форм носа и 190 типов ушей, которые в свою очередь делятся на многочисленные составные части (мочки, скаты, выступы, бугорки, впадины и т. д.).

По Фенберу: бедуин, чтобы заставить своего верблюда встать на колени, издает нечто вроде протяжного храпа: "Икш-ш, икш-ш, икш-ш!" Чтобы позвать его, он кричит: "Хаб, хаб, хаб!" Чтобы заставить животное тронуться с места, он восклицает: "Бисе!" (трижды)".

Внезапно умилившись, Вернер Лежанвье спросил себя: кого в ту пору могли интересовать распри погонщика верблюдов со своим верблюдом - разве что один из них вздумал подать на другого в суд?

Одно не подлежало сомнению: в ту счастливую эпоху круг его интересов был весьма обширен.

"Женьшень: растение, произрастающее в Монголии, которому китайцы приписывают чудесную способность возбуждать чувственность. Его корень имеет форму человеческого бедра и, как утверждают, издает стон, когда его выдирают из земли. (Женьшень - мандрагора?)

"Двенадцать - наши будущие десять" - труд Ж. Эссига о двенадцатеричной системе.

...Возьми златой ты ключ и, одолев ступени,

Дверь отвори шагам твоей любви.

(Стюарт Мерилл)

Элен Ж. Водолечебный массаж, тел. Мир 21-24, звонить до 9 утра или после 8 веч.".

Как Вернер Лежанвье ни напрягался, он не мог припомнить, кем была Элен Ж. - той белокурой славянкой, которая, занимаясь любовью, плакала, или же той маленькой брюнеткой со шрамами, которая в праздник 14 Июля бросилась под поезд метро.

Чтобы взбодрить слабеющую память, он снова поднес к губам бутылку с шотландским виски.

Скрип открывающейся двери, бегущий по ковру луч света.

- Дорогой, вы здесь? - (Диана.) - Вас ждут... Что вы делаете?

- Ничего, я.,.

Первым делом - упрятать "Олд краун".

- Вы готовились выйти на ристалище? Как хорошо она его знает!

И вместе с тем - как плохо... иначе она не приблизилась бы так неосторожно.

Ему достаточно было подняться, чтобы заключить ее в объятия, пустить нетерпеливые руки гулять по двойному шелку: ее платья и ее кожи.

"Двойной Шелк" - так ему случалось называть ее в постели.

- Дорогой мой мэтр! - сдавленным голосом запротестовала она. Пощадите вашу покорную прислужницу!

Она, как всегда, издевалась над ним! Разжав объятия, он отыскал ее губы, которые, как он и предвидел, оказались покорными и холодными.

- Вер-нер! - Тон успел измениться. - Да?

- Прекратите, на нас смотрят! -Кто?

- Все, из другой комнаты! Оставьте меня!.. Пойдемте... Оставить ее? Идти за ней?.. Его сейчас обуревало нетерпеливое, как у подростка, желание раздеть ее тут же, на месте, поцелуями не давая возражениям вырваться из ее рта.

- Вернер, стоп!.. Вы пугаете меня!