- Мой муж и твой отец оставил завещание. По его воле все движимое и недвижимое имущество переходит к тебе, Аркадий. Так что теперь я свободна. Согласись, хочешь не хочешь, но миллионы долларов держат сильнее цепей. Пока я была женой твоего отца никаких сил не было отказаться от денег. Теперь все принадлежит тебе, и вся зависимость от денег тоже на тебе.

На мой взгляд она говорила чушь. Мне даже показалось, что её слова хорошая мина при плохой игре. Кто в наше время радуется потере денег? Только сумасшедшие. Даже я, несмотря на свои закидоны, и то больше говорю о своем бессеребреничестве, чем являюсь таковым. Что же говорить о молодой богини?..

Толпа вслед за владетельной парой потекла к дальней двери. Обе створки двери распахнулись одновременно, народ вползал в библиотеку. Здесь стояло множество стульев, равномерно расставленных сиденьями к условному центру в дальнем конце библиотечного зала, по периметру которого, без просвета, от пола до потолка, сплошь, располагались полки с книгами. Корешки книг были очень красивые.

Я шел как можно ближе к Елене Михайловне и Аркадию, так что все ещё мог слышать их беседу.

- У меня к тебе просьба, - доверительно повернулась королева к Аркадию. - Если будет возможность, или семья все же захочет выделить часть наследства, мне бы хотелось получить этот дом. Согласись, все-таки твой отец его строил для меня - это было бы страведливо. Как ты считаешь?

- О конечно, разумеется, - начал было лепетать Аркадий и я впервые усомнился в официальной версии, согласно которой Князь выгнал сына в гостиницу из-за нелюбви последнего к молодой мачехе. Может наоборот?

- Что это вы тут обсуждаете? - с плохо скрытым беспокойством спросила Татьяна Сергеевна, жена полковника Конева, почти отолкнув меня, чтобы лучше слышать - Не пора ли открыть собрание?

И то, все постепенно рассаживались, делая осмысленным всю эту расстановку стульев.

Получилось (так и было, конечно, задумано), что в центре этого библиотечного амфитеатра оказались Аркадий, хозяйка дома, то бишь его мачеха, Елена Михайловна, и монументальный Станислав Сергеевич Конев, взявший бразды правления в свои крепкие родственные руки.

Я пошел в задние ряды и сел поближе к дверям. Полковник Конев позвонил в бронзовый колокольчик, звук от которого сразу проникал в мозг.

- Господа! Мы собрались здесь по весьма печальному поводу... - начал Станислав Сергеевич, а я, оглядывая блестящее и родственное общество искрились блики хрустальных кристалликов огромной люстры, перемигиваясь с более мелкими, острыми, на телах прекрасных дам - видел напряженные позы присутствующих, отовсюду устремленные к центру зала и вообще событий.

- Многоуважаемый Николай Олегович незадолго до смерти составил завещание, по которому, как все мы узнали после его кончины, все свое имущество и сбережения оставил Куницыну Аркадию Николаевичу, своему сыну от второй жены, Раисы Алексеевны Куницыной, в девичестве Ромашовой.

Мне очень хотелось курить, но здесь было нельзя. От нечего делать стал смотреть в потолок, заполненный чрезвычайно искусной деревянной резбой. Вдруг наступила пауза в председательской речи. Я посмотрел: Аркадий наливал воду из бутылки. Полковник Конев замолк, пережидая, пока Аркадий нальет себе воды, и в тишине бульканье раздавалось по всему залу. Потом Аркадий пил воду и тишина была такая, что звуки глотков громко разносились по всем уголкам, и, думаю, каждый в этой библиотеке считал и эти глотки, и длинные прыжки Аркадиевого кадыка, нацеленного на зрителей.

Подождав, пока Аркадий напьется, полковник возобновил речь.

- Мы все собравшиеся здесь долгие годы работали с покойным и наши деловые связи крепли из года в год. Все мы акционеры, и большая часть акций наших предприятий принадлежала Куницыну Николаю Олеговичу, а теперь - его сыну, Куницыну Аркадию Николаевичу.

Он и дальше продолжал говорить что-то торжественное и пустое, и я, всегда уставший от официозов гораздо больше, чем от реальных нагрузок, это торжественное собрание, перестало занимать; я стал думать о планах на будущее. Слова полковника, летящие так легко и свободно, казалось, складывались в речь на чужом языке: все скользит, все размывается, и непроворный слух начинает скучать. Мое внимание стало рассеиваться, и если бы сейчас у меня нашлась сигарета, я бы закурил. Но сигареты оставил в машине, приходилось терпеть. Оглядывая зал, я подумал, что здесь, если исключить членов семьи (жен и дочерей, коих было неожиданно много), так называемых акционеров было не более двадцати человек, может чуть больше. Я стал подсчитывать родственников: вон Самсонов Константин, блондин с лицом античной статуи, смотрит нервно и озабоченно. Марго, словно пай девочка, чинно сложила руки на коленях, рядом с ней и очень на неё похожая презрительно-скучающая Вера, а чуть впереди - строгая и яркая их мать, Татьяна Сергеевна. Я развалился на стуле, вытянув скрещенные ноги: становилось скучно, возня окружающих начинала надоедать.

И ещё одно: во всем происходящем чувствовалось нечто двусмысленное, но я, человек случайный здесь, мог ошибаться: свои ощущения относить на всех. Но все равно, чувствовалось, что все здесь заняты собственными подсчетами и находятся чрезвычайно далеко от поминок и всего мероприятия.

- Нам, разумеется, предстоит ещё урегулировать множество вопросов, но это проблемы частного характера, которые решаются в процессе непосредственной работы. Они не вызовут ни малейших недоразумений. Так что, Аркадий Николаевич, мы вас сейчас можем поздравить с тем, что вы становитесь владельцем по меньшей мере нескольких сот миллионов долларов.

Аркаша, кстати, не выказал никакой реакции на эти слова. Я так думаю, ещё не созрел. В его возрасте ценят иные ценности. Особенно, если денег с детства полно.

- Ваш отец был держателем акций почти всех крупных предприятий города, включая порт и машиностроительный завод, и нашу знаменитую кондитерскую фабрику. Поздравляю вас! Вы, Аркадий Николаевич, теперь можете всю жизнь отдыхать, если хотите, а нам, вашим младшим партнерам, предоставьте эту хлопотливую, но необходимую часть - трудиться и за вас, и за нас, конечно. Мы позаботимся, чтобы ваша жизнь стала здесь праздником, чтобы вы получили все, что захотите.

Присутствующие бурно аплодировали; бурно хлопала лодочкой сложенными ладошами Марго, я энергично включился в общую вакханалию и, думаю, мало кто смог перехлопать меня. Даже Марго оглянулась и подмигнула. Я захлопал ещё сильнее.

- Хочу предоставить слово уважаемой вдове, Елене Михайловне Куницыной. Она хочет сделать заявление, - сказал полковник.

Я посмотрел на вдову. Холодный царственный лик. Она, не вставая, ясно и четко произнесла:

- Во избежание недоразумений хочу заявить, что отказываюсь от наследства, даже если какая-либо часть могла бы мне принадлежать по спорным соображениям. Если Аркадий Николаевич не будет возражать, я буду жить в этом доме. Но это не значит, что Аркадий Николаевич не может, если захочет, поселиться здесь, в любой части особняка по своему желанию. У меня всё.

Ее выслушали в недоуменном молчании. В зале возник шумок: все перешептывались, переглядывались, некоторые задумчиво разглядывали люстру... Слова Елены Михайловны как бы не несли своего прямого смысла, присутствующие услышали их, приняли к сведению и, будто их произнесло радио, динамик, громкоговоритель, известивший информацию - все молча обдумывали каждый свое.

- Как это великодушно и благородно со стороны Елены Михайловны, говорил Станислав Сергеевич. - Да, очень благородно. Мы конечно, обсудим её желание, хотя, боюсь, в данном случае желание каждого не обязательно исполняется. Прежде всего закон, именно закон управляет нашими поступками. Но все равно, поблагодарим уважаемую вдову Николая Олеговича аплодисментами.

В общем, вышел обычный фарс.

Но ладно.

- Господа! Просим перейти к столам. Мы должны помянуть великого усопшего. Прошу всех перейти в столовую.

И то ли никто из присутствующих не знал ещё о взрыве, что было маловероятно, то ли всех сдерживали свои личные соображения, но об этом упомянуто не было. Может быть, не хотели нарушать торжественность момента?

После недолгого блуждания обнаружилась столовая - помещение огромное, я подумал, что никак не меньше спортивного зала в школе, но ни в пример тому, аскетизмом не грешащее. Здесь, в отличие от других помещений, обошлись без ковров на полу, так что цветной паркет ничем прикрыт не был. Сдвинутые столы располагались в виде буквы "П", причем верхняя перекладина была достаточно узкая; здесь стояли семь приборов и сюда, конечно вместе с Аркадием и Еленой Михайловной, и слетели ближайшие родовичи в число которых вошли: сам полковник Конев Станислав Сергеевич, его жена, Татьяна Сергеевна, затем Генриетта Аркадийовна с мужем и сыном. Вот и всё.

Остальные расселись произвольно, хотя, движимые неистребимым социальным инстинктом, все устремлялись поближе к перекладине, словно бы положение за столом играло важную роль в судьбе каждого. Впрочем, почему бы и нет, подумал я, севший в самом конце - мне можно, я Оборотень. Так вот, место за этим столом поднимало авторитет севших повыше, так что завтра к ним могли совсем иначе относиться в городе деловые партнеры. Как же, этот сидел третьим справа, гораздо ближе, чем тот-то и тот-то.

Я смотрел на все это сияющее великолепие вокруг: блестящие узоры паркета, обтянутые шелком стены, хрустальные люстры, наряды дам, букеты роз в серебрянных вазах на столе, глянцевые поросята, осетры, омары, а также иная экзотика, название и назначение которой мне всегда было безразлично; очень все было прекрасно.

Ну ладно. Я выпил водочки, потом еще, еще, и плотно стал закусывать. Как вспомнил, с утра ничего не ел. А здесь было всего довольно.

А за балюстрадой балкончика, в нише галереи, несколько человек оркестрантов исполняли музыку, возможно, что-то похоронное, классическое судя по торжественно журчащим мимо ушей звукам; впрочем, я был вообще к музыке равнодушен - не имел слуха.

Так все и продолжалось мелодично и кристально, и даже то, чего я терпеть не мог - протокольных тостов - было мало, и это, несколько, выбивалось из сценария, написанного поспешной и непрошенной мыслью, разыгравшимся воображением, которым я, иной раз, управлять почти не мог.

ГЛАВА 6

ПОХИЩЕНИЕ

И тут весь этот званый обед, или ужин (было уже часов семь, может уже восьмой час), вместе с жующими родственниками и совладельцами-акционерами стал понемногу бледнеть, туманиться, народ стал подниматься, медленно и сыто растекался повсюду, и мне удалось приблизиться к Аркадию и незаметно увлечь его в холл. Не хотел я его оставлять без своего присутствия, надо было приучать парня к собственной персоне, тем более, что с ним (как и с вдовой, Еленой Михайловной), я за год пребывания в этом городишке так и не познакомился поближе.

- Знаете что, пойдемте куда-нибудь на свежий воздух. Здесь душновато, и мне что-то тошно, - сказал Аркадий.

- Пошли. Проветриться не мешает. Здесь есть открытая веранда с отдельным выходом, там никто не помешает. Тебе что, правда плохо? - спросил я.

- Да нет, - сказал Аркадий, поднимаясь по лестнице вместе с ним. - Так что-то, муторно.

Мы прошли по проходу, спустились на один пролет лестницы, оказались в другом коридоре, где на стенах висели тяжелые старинные портреты, освещенные светильниками в виде подсвечников со свечами на стенах. Осматривая давно умерших когда-то процветающих дворян и священников (на одном из портретов пронзительно взглянул на них некто, похожий на католического кардинала в красной... рясе? мантии? - я не знал), вдруг столкнулись с вышедшими через приоткрывшуюся дверь Генриеттой Сергеевной с мужей и сыном. И я так никогда не узнал, случайно ли была их встреча с Аркадием, или семья специально высмотрела его.

- О-о! Вот вы где? - сказала обрадованная Генриетта Сергеевна. И обратилась уже к Аркадию. - Мы тебя искали, но ты так незаметно ушел... Вот и Костя хочет тебе сказать... Правда, Костя? Как это ужасно: убийство, мертвые!.. Вы куда-то шли? Сергей Владимирович! - повернулась она ко мне. Надеюсь, мы вам не помешали?

- Отнюдь, Генриетта Сергеевна, наоборот. Мы вот проветриться решили. Мы на веранду...

- Мы с вами, можно? - за всю свою небольшую семью спрасила Генриетта Сергеевна.

Конечно, можно. Я чувствовал, что кого-кого, но Генриетту Сергеевну сбить с пути, на который заставила её ступить воля и желание семейного блага, невозможно. Этакая бульдожья хватка. А кроме того, родственники. Кем она Аркадию приходится?.. Ну да, теткой.

В коридоре я открыл одну из дверей, и мы все вышли на небольшую, открытую, но утопленную внутрь дома веранду, сходящую тремя деревянными ступенями прямо на траву хорошо подстриженного газона. Дабы сохранить иллюзию уединения, с боков веранды тоже имелась полуискусственная граница; посаженные людьми, но вольно разросшиеся кусты ровными рядами уходили прямо к озеру метрах в ста пятидесяти, образуя зеленую границу аллеи.

Солнце, уже вечернее, низкое, мягко ударило, облизнув нас тяжелым, горячим, влажным языком, когда мы подошли к ступеням.

- Как здесь хорошо! - сказала Генриетта Сергеевна. - И как печально, что эту красоту больше никогда-никогда не увидит Николай.

Все мы помолчали вслед за ней. И она же первая нарушила молчание. Видно, жгло её ощущение неуверенности в исходе будущих событий. Вернее, близких ей частностей. У неё прямо-таки, вырвалось:

- Ты правда отдашь этот дом Елене Михайловне? На твоем месте, Аркадий, я бы сто раз подумала.

- Мама! - с трудом сдерживая раздражение, тут же вмешался Константин.

- Что, Костя! - немедленно повернулась к нему Генриетта Сергеевна. - Я просто сказала то, что думаю, и если у тебя свое отношение к этому вопросу и к Елене Михайловне, это твое личное дело.

- Мама! - уже с нескрываемой угрозой повторил Константин. - Это не наше дело!

- Красивая женщина, красивое оформление... Елене Михайловне этот домик очень бы подошел, - задумчиво сказал я, подставляя лицо к солнцу.

- Но она же интриганка! - не сдержалась Генриетта Михайловна, красные пятна на щеках которой выдавали её крайнее волнение.

И - что значит родная кровь! - те же красные пятна выступили на ланитах сына.

- Мама! - ещё раз с угрозой повторил Константин.

- Будет вам! - лениво проговорил Сергей Николаевич, обращаясь к жене и сыну. - Гера! Аркадий может непрвильно все понять.

- Он лучше всех вас разберется! - в сердцах сказала Генриетта Сергеевна. - Хоть он мне и племянник, но он, конечно, мне как второй сын. Да, Костя, второй сын. И я не позволю!..

- А день сегодня, действительно, хороший!.. Сейчас бы на реку... мечтательно проговорил я, все ещё с поднятым к солнцу лицом. - В хороший день похоронили достойного человека.

Я опустил голову и посмотрел на Генриетту Сергеевну, Сергея Николаевича, Константина - сплоченная, хоть и разномастная семья - и добавил примирительно:

- Какая же она интригантка, если она отказывается от претензий на наследство! Как вдове ей многое может перепасть. Если по закону.

- Ах, Сергей Владимирович, Сергей Владимирович! Ничего вы, мужчины, не понимаете. Это же ловкий ход, расчитанный на чистую, неопытную душу, - ещё больше разволновалась Генриетта Сергеевна. - Вы вот Аркадия спросите, спросите сейчас, что вот он думает на счет дома: отдавать, или нет? Я уверена, что он скажет, что дом не нужен и прочие юные глупости. Аркадий! Ну что, я не права?

- Нет, почему же? - смущенно сказал Аркадий. - Но у неё же больше ничего нет. И она привыкла. Да и отец дом для неё строил.

- Ну вот видите! - всплеснула руками Генриетта Сергеевна. - Что я говорила!

Она отвернулась. Она слепо смотрела перед собой. Красно-коричневый мотылек сел ей на плечо, повернулся, укорачивая тень от крыльев, взмахнул ими раз, другой - и застыл, как волшебная брошь, ожидавшая сигнала, чтобы развернуться, сверкнуть во всей красе.

- И не для неё Николай Олегович строил дом. Я брата хорошо знала, я все видела. Она была вначале совсем другая, потом бы он ни за что не стал заводить строительство. Недаром он ей ничего не оставил в завещании.

- Он и нам никому ничего не оставил, - зло вырвалось у Константина. Его римский профиль продолжал рдеть румянцем волнения.

- Это совсем другое дело, - сразу же не согласилась Генриетта Сергеевна. - Мы и так с голоду не пропадаем. Он знал, что все, чем мы управляем, перейдет к нам.

- Мама! - резко оборвал его сын. - Ты что, забыла, что все теперь принадлежит Аркадию.

- Ах! Боже мой! Аркадий другое дело! Аркадий наш близкий родственник, он все поймет.

Я внимательно разглядывал их всех. Меня они не замечали. Кто я был для них? Так, один из помошников Князя, почти слуга с уголовно-милицейским прошлым. Я покачал головой, вытащил сигарету, предложил Аркадию (тот взял) и насмешливо сказал:

- А день сегодня прекрасный!

В этот момент все и произошло.

Облако забрало солнце, праздничная зелень лужаечной травы и листьев живой изгороди внезапно потускнела, словно бы природа готовила фон для последующих событий; из кустов, по обеим сторонам веранды, будто ловкие черти, возникли четыре человека в черных масках с прорезями для глаз и камуфляжной форме - по два с каждой стороны - и, наведя на нас черные дула глушителей, вмиг оказались рядом.

Лишь я сумел мгновенно подобраться, но на меня сразу уставились два из четырех глушителей, причем хозяин одного из них медленно стал обтекать меня сбоку. Все остальные застыли в тех позах, которые остановило оружие: Генритта Степановна с брошкой-бабочкой на плече всплеснула руками, муж её меланхолически и успокаивающе тянулся к её рукам, отметив всплеск досады и злости, а на пришедших уставился с намерением выгнать отсюда - окрик не состоялся, а Аркадий, с усталой обреченностью просто ждал окончания того неизбежного, что сейчас-то обязательно должно произойти.

Произошло другое.

Охрана как всегда, когда она была нужна, отсутствовала. А собак, - я его знал точно - в виду прибытия гостей неосмотрительно заперли в псарне. Тот, что забрался к нам за спину, продолжал осмотрительно держать меня на мушке (Аркадий повернул ко мне голову посмотреть - дуло пистолета дернулось к нему, но тут же вернулось к более опасному объекту), а из троих перед нами один, самый маленький и широкий, тихим, грубым голосом произнес вдруг, ткнув пистолетом в Константина:

- Кто?

- Что? - не понял, или не захотел понять тот.

- Имя, фамилие?

- Самсонов Константин Сергеевич.

- Кто?

- Самсонов Сергей Николаевич.

- Кто?.. - И ещё раз. - Кто?..

Все назвались.

- Куницын! Два шага вперед!

Аркадий машинально подчинился. Я приготовился прыгнуть... Куда?.. вперед? назад?.. Один из троих, продолжая держать меня на мушке, шагнул мимо Аркадия, и в ту же секунду сзади на меня обрушилось небо. Причем, небесная лампочка разбилась о мою башку, отчего померк свет.

ГЛАВА 7

БЫКОВ РАССЕРДИЛСЯ

Невидимое сейчас солнце вышло, наконец, из-за тучки и залило этот темный мир. Сразу стало жарко, и я открыл глаза.

Череп мой раскалывался и, хоть я пролжал в беспамятстве какое-то время, мир даже не успел измениться. Чего нельзя было сказать о семействе Самсоновых, прилегших рядом в убийственно-непринужденных позах. Иначе не скажешь, потому что все трое лежали мертвыми. Стреляли профессионалы: по одной пули на человека. Сергею Николаевичу и Константину пули попали точно между глаз, а Генриетте Сергеевне один глаз выбили, и на нем, словно в этюде Босха, находилась прекрасная бабочка, успевшая вспорхнуть с её плеч и сесть сюда, видимо, привлеченная запахом крови.

Аркадия же нигде не было. Из чего я сделал вывод, что его похитили.

Не скажу, что настроение у меня было хорошее. Ладно Самсоновы, хотя жалко конечно. Но я их почти не знал, а к трупам привык ещё в Чечне, трупы дело привычное. Хуже всего было ощущать оскорбительное пренебрежение, с которым гастролеры (а напавшие были гастролерами, сомнений не оставалось) расправились со мной, отодвинув в сторону как ненужную, мешающую вещь. А Аркадия было жаль. "Скорее всего где-нибудь кончат по дороге," - подумал я И тут же сообразил, что ярость, продолжавшая душить меня, мешала и соображать: раз Аркадия не убили здесь, значит он для чего-то нужен, и, значит, пока ему особенно ничего не грозит.

Я закурил и пару минут старался прийти в себя. Это мне далось нелегко: в какой-то момент, не сдержав прилива бешенства, ударом кулака развалил журнальный столик, стоявший рядом, и тут же стал успокаиваться. А солнце уже клонилась к верхушкам деревьев, было жарко, гудели пчелы и шмели, на лбу Татьяны Сергеевны все ещё сидела красно-коричневая бабочка и, вздыхая крылышками, раз за разом опускала длинный упругий хоботок в густеющую кровь, залившую пробитый пулей глаз. Мимо ступенек веранды пробежала, на секунду приостановившись, большая рыжая мышь полевка. Я закурил новую сигарету. Я думал, что похитители уже убрались далеко, вряд ли их тут найдешь, тем более, что никуда они теперь не денутся, обязательно объявятся с требованием выкупа, если все было совершено ради этого, конечно. Только вряд ли. Против говорит убийство Самсоновых - на первый взгляд глупое, ненужное преступление, но я ещё во всем этом разберусь. Разбойнички сделали очень большую ошибку, оскорбив лично меня, лучше бы им было меня убить, потому что им нельзя будет позавидовать, когда я их найду. А я найду. И я ещё подумал, как же все странно происходит: умирает Князь, тут же убивают семью его сестры вместе с самой сестрой, похищают сына... И что теперь? Ждать других смертей? Последнее дни вообще много разборок, вспомнил я. Мой сотрудник доложил ещё по приезду моему из отпуска, что несколько человек уже отправили на тот свет с подозрительной чистотой и жестокостью. Есть о чем подумать.

Я щелчком выбросил окурок, по широкой крутой дуге покинувший веранду и почему-то спугнувший возможно насытившуюся бабочку-кровопийцу, и решительно вошел в дом. В коридоре увидел потерявшегося старшего лейтенанта Аксенова, которого хорошо знал: тот иной раз выполнял отдельные несложные поручения без отрыва от службы, так сказать. Впрочем, мелочь разную.

- Ты что здесь делаешь? - все же удивился я, так как по идее сегодня должны были присутствовать лишь родственники, либо компаньоны покойного.

- Идем со мной, - приказал я, на ходу выслушивая сбившиеся объясниния лейтенанта касательно того, что это полковник Конев распорядился быть ему здесь на всякий случай.