- Ладно, - он был раздосадован на себя, что уступил, а ведь запросто мог бы послать их ко всем чертям, пусть убирались бы. - Если вы настаиваете.

- Настаиваем. Нам тут будет очень удобно, я вас уверяю. Только подумайте: ведь мы могли бы ночевать в вереске в такую бурю. Ночлег на кухне фермерского дома - это просто роскошь! Так что идите, ложитесь спать, не обращайте на нас внимания.

- Я принесу матрасы и одеяла, - он пошел к лестнице, но едва успел подняться на вторую ступеньку, как почувствовал, что Джейк идет за ним по пятам, держась как можно ближе. А Джейка не так-то легко напугать.

- Вот, пожалуйста, - Фрэнк положил спальные принадлежности на пол кухни, отметив с удовольствием, что две старшие девочки начали мыть посуду. Саманта стояла спиной к открытой печной дверце, грея свой зад. Он поднял глаза, вздрогнул, ему едва удалось скрыть свое замешательство. Она сняла свой свитер и развесила его на спинке стула, а пуговицы на ее блузке были расстегнуты. Блузка раскрылась, и перед его взором предстала ее обнаженная грудь - лифчика не было - гладкая и упругая, соски стоят, как будто она возбуждена желанием. Без всякого смущения ее пальцы ухватились за пояс джинсов, как будто она собиралась снять и их.

И, о Боже, Рут тоже начала раздеваться!

- Я вас оставлю тогда, - он отошел к лестнице, чувствуя, как у него слегка кружится голова. - Крикните, если что-то понадобится. - Но в душе добавил: ради Бога, не надо!

- Доброй ночи, Фрэнк! - сладкий хор девичьих голосов сопровождал его, когда он поднимался по лестнице. Он споткнулся и чуть было не упал.

Джейк лежал на полу в ногах кровати, на его черно-белой морде отразилось собачье облегчение, когда Фрэнк вошел в спальню и закрыл дверь. Когда-то на двери был засов - там все еще оставались дырочки от винтов - но он не считал раньше нужным снова его ставить. До сих пор. Вспотевший и дрожащий, он схватил стул и с облегчением обнаружил, что тот как раз подпирает дешевую ручку двери. Он облизал губы, попытался увлажнить пересохший рот. В кои-то веки колли позвали ночевать в спальню, еще несколько часов назад он бы на это ни за что не пошел.

У Фрэнка мелькнула мысль: заряженное ружье все еще стояло за кухонной дверью. Что ж, так им и надо, черт возьми, если они вдруг станут трогать его и прострелят себе башку!

Когда он разделся, то его ждало еще одно тревожное открытие, заставившее его уставиться на нижнюю часть Своего тела в совершенном изумлении. У него произошла эрекция, полная! Первый раз за целый год. И эта полуодетая сука, греющая свой красивый зад у плиты, тому причиной. Он взмолился, чтобы паром завтра пришел.

9

За пару дней двухкомнатный домик стал довольно уютным по стандартам восемнадцатого века. Зок поддерживал огонь, регулярно притаскивая куски дерева, прибитые к берегу - их там было достаточно после каждого отлива. Пока горела одна порция, другая сохла у печи. Он нарезал и привез на тележке траву и камыш, сделал из них мягкие тюфяки.

Мари настояла, что она с дочерьми займет неотделанную гостиную, будут там находиться ночью и днем, прогнав своего спутника в комнату рядом, которая на деле была зимним стойлом для скота.

Они высушили свою одежду в первый вечер у трескучего огня, студившись нагишом вокруг яркого пламени, чтобы согреться. В дальнейшем с одеждой будут трудности - когда она износится, ее нечем заменить. Может быть, подумала Мари, в теплую погоду они смогут ходить очень легко одетыми, возможно, обнаженными в середине лета, сохраняя теплую одежду для зимы.

Через день после их прибытия на остров Зок поймал кролика, изготовив для него ужасный капкан: огромный плоский камень, установленный на кроличьей тропке в высокой траве. Камень подпирала ветка, к которой Зок приделал веревку, сплетенную из камыша. Ничего не подозревающий зверек задевал за веревку, и тяжелый камень убивал его. Так добывалось свежее мясо. Зок пользовался этой же хитростью для ловли морских птиц, применяя тот же камень и ту же сплетенную из камыша веревку, а приманкой служили шкурка и кости кролика. Чайки слетались попировать падалью и были наказаны за свою жадность. У подножия холма росли земляные каштаны, их надо было выкапывать, и разные травы, известные только лодочнику; их можно было варить, получая превосходный напиток, или же тушить и есть вместо овощей, чтобы смягчить резкий привкус мяса чаек и ворон.

После жизни в замке Альвер их новое существование временами оказывалось даже приятным, расслабляющим, когда погода стояла теплая и сухая. Здесь они наслаждались тем, в чем им было отказано в замке - свободой. Они делали то, что хотели, не было лэрда, чтобы ругать их, требовать покорности от жены и дочерей, проклинать их за то, что они родились на свет женщинами. Только Идис была недовольна.

- Когда мы сможем вернуться домой, мама? - постоянно спрашивала она мрачно. - Мне здесь ужасно не нравится.

- Когда-нибудь, может быть, - Мари смотрела на море. Она боялась одного: что в один прекрасный день появится лодка, чтобы увезти их обратно на материк; это мог бы быть странный каприз ее мужа, которому стало не хватать объекта своей жестокости. Или же жертв для своих гнусных сатанинских обрядов. Но лодка не появлялась, и Идис становилась все мрачнее день ото дня. Она взяла в привычку сопровождать Зока.

- Идис, мне не нравится, что ты проводишь столько времени с Зоком, сказала ей как-то Мари, когда они вечером сидели у яркого огня, обгрызая косточки баклана. Лодочник, вероятно, спал в своей комнате, но она все же понизила голос - не стоит восстанавливать против себя слугу.

- Почему это? - девочка вызывающе вскинулась на мать, выплюнула кусочек хрящика и надулась.

- Потому что, - черт побери эту девчонку, она ничего не принимает на веру. - Я не думаю, что тебе это идет на пользу.

- Почему мне это не идет на пользу?

Мари вздохнула, стала тщательно подбирать слова; Идис скоро минет двенадцать - они не могут от нее все время скрывать.

- Потому что твой отец занимался ужасными обрядами, он поклонялся дьяволу, убивал цыплят и пил их кровь, а Зок помогал ему. Твой отец хотел, чтобы мы умерли на этом острове с голоду, но я перерезала трос и лодка разбилась, иначе бы Зок оставил нас здесь одних. Зок так же сильно хотел нас убить, как и твой отец. Он... недобрый. У него просто сейчас нет иного выхода, как заботиться о нас. Если бы он нашел средство к спасению. оставив нас умирать с голоду, у меня нет ни малейшего сомнения, что он этим бы воспользовался. Мы не можем доверять ему. Вот почему я не хочу, чтобы ты проводила с ним слишком много времени.

Идис продолжала смотреть на мать совершенно спокойно. Никаких признаков того, что она встревожена, напугана заговором об убийстве женщин рода Альвер. Может быть, она не совсем поняла, а если поняла, то не поверила, подумала Мари. Девочка молча продолжала есть: она не задавала вопросов, но и не показывала согласия подчиниться матери. Ее отрицательная реакция приводила Мари в замешательство.

Утром, когда они отправились на берег, чтобы понежиться на солнце в расселине, превращавшейся в шторм и в сильный прилив в бушующий Котел, Идис вновь исчезла. Мари подумала было пойти поискать свою младшую дочь, но решила не делать этого; очень скоро она займется воспитанием Идис. По всей вероятности, девочка пошла с Зоком на Торфяное болото резать камыш - она занималась этим всю прошлую неделю, так что вряд ли еще один день имеет большое значение.

На самом же деле Идис отправилась с их странным слугой к подножию холма, чтобы помочь ему выкапывать земляные каштаны. Она присела на корточки, нагая, свободная в своей невинности, наблюдая за тем, как ее обезьяноподобный спутник отрезает луковицы, похожие на артишок, острым осколком скалы, складывает их на камень, чтобы высушить на солнце. Он забавлял ее тем, что сопел через нос, кривил лицо и кряхтел каждый раз, когда требовалось сделать физическое усилие. С Зоком было гораздо интереснее, чем с ее мрачными матерью и сестрами, которые так серьезно относились к жизни. Они такие глупые - спешат одеться, если завидят Зока, как будто боятся, что он увидит их голыми.

- Моя мать говорит, что ты и отец собирались бросить нас умирать на острове, - внезапно сказала Идис, выпалив слова, над которыми думала все утро. - Это правда?

Зок вздрогнул, чуть не выронил свой самодельный инструмент для рытья, но когда поднял голову, на лице его было возмущение.

- Это подлая ложь, дитя, - пробормотал он. - Но ты не должна говорить матери, а то она рассердится на тебя. Она могла бы сбросить нас обоих со скалы в Котел.

Идис побледнела и ответила:

- Нет, я не скажу ей. Но почему она врет мне, Зок?

Слуга на секунду задумался, прежде чем ответить, а когда заговорил, взгляд его был направлен в землю, чтобы не встретиться с глазами ребенка, пристально наблюдающим за ним.

- Ты уже большая, можно тебе рассказать, но сначала поклянись мне, что не скажешь ни матери, ни сестрам.

- Обещаю.

- Хорошо же. Твой отец - достойнейший человек, он очень богат. Но твоя мать и твои сестры задумали убить его, чтобы завладеть богатством. Лэрд узнал об этом, но чтобы не убивать их мечом, он решил сослать их на остров Альвер, чтобы они жили тут в своей злобе до конца жизни, не принося никому вреда. И мне было велено перевезти вас всех на этот остров.

- Но я не желала зла отцу! - с возмущением воскликнула Идис.

- Конечно же нет, и мне думается, что ему хотелось, чтобы ты осталась. Я должен был хитростью заманить тебя обратно в лодку, но твоя мать отрезала трос. Вот так мы и оказались все здесь - ты - вместе с заговорщиками в ссылке, я - их раб, вынужденный во всем им подчиняться.

- Но почему мой отец не приплывет за нами, не спасет нас с тобой? спросила Идис, задумчиво прищурившись.

Опять Зок подумал, прежде чем ответить.

- Английская армия уже вошла в Шотландию. Они разбили силы нашего принца в Каллодене, и они захватят все замки в стране. Я могу только предположить, что и замок Альвер стал добычей англичан, а твой отец - их пленником.

- О-о! - Зок подумал, что девочка может заплакать, она уронила голову в ладони, но когда подняла ее, глаза Идис были сухие, в них горели отблески гнева, который жег ее изнутри. -Тогда моя мать, Мэри, Элизабет и Маргарет должны поплатиться за свое предательство! - воскликнула она.

- Так и будет, - глаза Зока заблестели, он понизил голос до шепота. - Но если они заподозрят, что ты и я знаем, нам не на что надеяться. Понимаешь?

Она кивнула, побледнев. Внезапно Идис очень испугалась.

- Я обещаю, что не скажу, но что нам делать, Зок?

- Мы должны выждать время, - он взял свой инструмент и стал рыть землю в поисках клубней. - Я хочу, чтобы ты повнимательнее слушала, о чем они говорят, а потом, когда мы будем одни, сообщала бы мне.

- Я это сделаю. Но мать запретила мне проводить с тобой столько много времени.

- Тогда ты должна подчиниться ей. Хотя бы на некоторое время. Но при удобном случае мы сможем поговорить. Будь терпеливой, дитя, и наступит день, когда мы вдвоем спасемся, оставив их гнить здесь. Разве тебе не приятно думать, что эти злобные женщины, которые хотели убить твоего благородного отца, голодают на острове, потому что некому обеспечить их пищей?

- Я буду хохотать без конца, - она издала возглас, одновременно злобный и радостный.

- Так и будет, уверяю тебя, - он осмотрелся, как будто опасаясь, что кто-то подслушивает, и снова зашептал. - Твой отец был дружен с богом, дитя!

- С Богом?

- Нет, не с тем ненастоящим, которому заставляет тебя молиться мать. Ты не можешь понять, ты слишком мала, но этот бог - он могущественнее, он живет во тьме, и когда ты говоришь с ним, он слушает тебя. Вот, смотри, - он протянул свою костлявую руку и повернул наоборот распятье, висевшее на цепочке на шее у Идис. - Постарайся говорить с ним втайне, и когда ты будешь это делать, держи крест перевернутым, вот так!

Солнечный свет заблестел на перевернутом кресте, слепя ей глаза, и на секунду она ослепла. У нее вдруг закружилась голова, и она упала бы, если бы лодочник не удержал ее.

- О-о-о-о! - простонала тихо Идис.

- Не бойся, - засмеялся он, гладя ее мягкие, бесцветные волосы. - Я думаю, это значит, что он уже услышал тебя, это хорошо. Как я уже сказал, он очень могущественный, он сильнее Бога, которому тебя заставляют поклоняться. Говори с ним, когда тебе захочется, проси его помочь тебе и бедняге Зоку, его слуге, который был и верным слугой твоему отцу. Он послушает ребенка и, может быть, поможет нам с тобой.

Она кивнула, ошеломленная.

Зок смотрел, как она бежала вниз по травянистому склону, и ее невинная нагота напомнила ему наготу других женщин. Его дыхание участилось, разгорелись последние тлеющие угольки вожделения в его изуродованном теле. Он вспомнил прошлую ночь, многие ночи до нее, когда он лежал у щели своей вонючей спальни и подглядывал, как леди Альвер и ее дочери раздевались перед огнем очага. И как их гибкие, красивые тела возбуждали его точно так же, как девки в молодости. И он горячо молил того бога, чьим символом было перевернутое распятье, чтобы он смог заиметь над ними абсолютную власть, власть и силу делать с ними все, чего жаждало его слабое тело.

10

Фрэнк Ингрэм никак не мог заснуть. Он лежал в темноте своей спальни, прислушиваясь к дыханию Джейка, слишком частому для спящего пса, напрягая слух, стараясь разобрать приглушенные голоса внизу. Ему казалось, что он слышит разговор и смех девушек, но не был уверен. Он не мог забыть их голоса тихие и нежные, сладкие и зловещие. Все это, конечно, его собственная фантазия, уверял он себя снова и снова. Это все потому, что он отвык от людей, особенно от женщин. Их присутствие взволновало его, их совершенно внезапное появление нарушило его уединение. Он не хотел, чтобы они здесь находились. Завтра они покинут остров; он проводит их на почтовый паром и лично передаст с рук на руки злобному паромщику, хочет тот этого или нет.

Противоположный пол в последнее время выводил его из равновесия. Какая-то девушка в кафе в Альвере, где он останавливался в мае, попыталась завязать с ним разговор. Может быть, просто от одиночества, просто проявила дружелюбие, но он обошелся с ней надменно. Он ненавидел ее, потому что она была не Гиллиан, что было, конечно, ужасно глупо, если рассуждать здраво.

Девушки, которых он знал когда-то, всплывали в его памяти, словно дразнящие призраки: Ты красив, Фрэнк. Нет, это не так, я уродлив. Я не хочу быть привлекательным для женщин, я хочу, чтобы они избегали меня так же, как я избегаю их. Единственная девушка, которую я желал, была Гиллиан, и если я не могу быть с ней, мне никто не нужен.

Он попытался заставить себя думать о жене, представить ее: одетая в вельветовые брюки и клетчатую блузку, улыбается ему; лежит обнаженная в постели, они занимаются любовью, все ее тело зовет его соединиться с ней. Ничего - будто старая, выцветшая и невзрачная фотография, ничего не значащая картинка. Вместо этого он видел Саманту, стоящую у плиты в расстегнутой блузке, соблазнительную, улыбающуюся. Искусительницу.

Прочь, подлая! Завтра ее здесь не будет, подумал Фрэнк, он силой запихнет ее на борт парома, если она не захочет, а вместе с ней и весь выводок этих шлюшек. И эту девчонку тоже, отвратительно ухмыляющееся маленькое отродье!

Ветер протестующе выл, швыряя в стекла окон чем-то более твердым, нежели дождь. Разыгрывается буря, набирает силу на несколько дней вперед. Почтовый паром не придет, сказал он себе, море слишком бурное! Колли тихо и испуганно заскулил.

Боже, взмолился Фрэнк, сделай так, чтобы я думал только о Гиллиан, больше ни о ком! Она здесь, она никогда не покидала меня. О, дорогая моя, ты ведь здесь, да? Перед его мысленным взором возникла женская фигура, но на ней были джинсы, а не вельветовые брюки, блузка расстегнута, видно голое тело. Груди с напрягшимися розовыми сосками, длинные черные волосы падают на плечи, темные глаза неотрывно смотрят на него, улыбаясь. Тонкие пальцы ловко расстегивают застежку на поясе, спускают джинсы; она не торопится, приглашает его насладиться видом ее обнаженных бедер, пушистым холмиком волос посередине. Ты очень красив, Фрэнк.

Он зло выругался вслух и вынул руки из-под простыни, вытянул их, пытаясь погладить Джейка, но пес забился под кровать в ногах, все еще повизгивая.

Фрэнк напрягся, пытаясь справиться с охватившим его вновь вожделением. Он сжал пальцы в темноте, вытянул руки в стороны как можно дальше. Я не поддамся, подумал он, черта с два, и ты не заставишь меня, Саманта! Я этого не хочу. Ты хочешь.

Он не мог вызвать Гиллиан в своей памяти; казалось, она исчезла в плавающем тумане, который скрыл от него ее лицо. Осталось только тело, чувственное, обнаженное, джинсы уже сняты, отброшены в сторону. Ну же, Фрэнк, не отказывай себе.

Ему показалось, что кто-то схватил его за запястья и силой тащил руки к постели, толкал их под простыню, где было уютно и тепло. Он коснулся своего тела, потом попытался оторвать пальцы - но все усилия были напрасны. Ты уже год как отказываешь себе в этом, Фрэнк. Не сопротивляйся, позволь себе это. Тебе это нужно. Очень.

Он знал, что больше не в силах противиться; он как будто смотрел уже виденный фильм, зная, что последует. Он не мог изменить его, он должен досмотреть его до конца. О Боже, тогда пошли мне Гиллиан!

Но это была Саманта, он прекрасно знал, что так и будет. Он ощущал свежесть ее дыхания, чувствовал ее мягкое тепло, как оно обволакивает его, держит его нежно, но крепко, слияние, из которого он не в силах высвободиться. Кровать тихо поскрипывала, как бывало на "Гильден Фарм", когда Гиллиан делила с ним ложе. Он поклялся, что никто не займет ее место, и вот он предал ее. Неверность, прелюбодеяние, я не хочу этого, но не в силах сдержаться.

Он слышал смех Саманты, побуждающей его, насмехающейся над ним. Она толкала его, умирая от желания достичь пика их совокупления, властвуя над ним.

Еще одно последнее усилие остановиться, и он сдался. Он молил Бога, чтобы Гиллиан не было там, в темноте, чтобы она не видела его предательства. Но была лишь Саманта, даже Джейк перестал скулить; может быть, он даже ушел, почувствовав отвращение.

Телом Фрэнка овладел вихрь, более бурный, чем Котел в самый сильный шторм; его бросало то в одну, то в другую сторону, он метался, содрогался, испуская сдавленные крики наслаждения, хотя желал, чтобы это были стоны стыда. Саманта была так послушна, она без устали следовала за каждым его движением, ее желания жгли его, сводили с ума.

И даже когда он уже лежал, наконец, успокоившись, она была все еще там, насмехаясь над ним, издеваясь, потому что он был ее игрушкой; она позволила ему встать с постели - но даже и тогда он не мог освободиться от нее.

Джейк пролаял один раз, тихо и неодобрительно. Осуждая его. И Фрэнк со стыдом прижал руки к мокрому от пота лицу, излившееся тепло на нижней части тела жгло его. Извиваясь теперь уже от мучительного стыда, он попытался заплакать, но ему было отказано даже в этом облегчении. Он вцепился в подушку, стал колотить по ней кулаками, выкрикивая проклятья, желая, чтобы те внизу услыхали его.

Прошло много времени, прежде чем он смог заснуть. Даже во сне его мучили тревожные эротические видения, сливавшиеся с ощущением полного ужаса вперемешку с рычанием Джейка. За это время шторм достиг своего пика, град беспрестанно колотил по стеклу, как будто даже небеса пришли в ярость от содеянного им.

* * *

Фрэнк почувствовал головную боль сразу же, как только начал просыпаться в висках стучало, глаза резало, даже серый свет зимнего утра, проникший в спальню, был для него слишком ярок. Внезапно он все вспомнил, произошедшее вспыхнуло в его одурманенном и усталом мозгу. Он с трудом выбрался из постели, отдернул занавеси и в смятении уставился на непрозрачность стекла. С внешней стороны по нему стекали ручейки дождевой воды, а ветер пытался оторвать от него раму. Буря бушевала на море; он слышал, как вдалеке волны бились и пенились в Котле. И тогда он понял в самой глубине своего сознания, что почтовый паром сегодня не придет.

Джейк встал, потянулся и посмотрел на хозяина долгим, неодобрительным взглядом. Фрэнк приласкал пса, погладил дрожащими пальцами по голове: "Прости, Джейк. Но нам придется как-то избавиться от них. Давай, пошли вниз".

Пес начал упираться, зарычал, обнажив клыки.

- Послушай, не дури! Мы не можем сидеть здесь весь день. Кроме всего прочего, надо кое-какие дела по хозяйству сделать. Давай, пошли, это приказ!

Фрэнк спустился вниз, держась за перила. Джейк шел следом. Они еще не дошли до двери, когда в ноздри им ударил сильный запах. Жарится бекон; они слышали, как он шипит на сковороде.

- Доброе утро, Фрэнк. Хорошо спали? - Саманта была полностью одета, так же, как и трое других, и быстрый, почти испуганный взгляд Фрэнка рассеял его страх, что у нее опять расстегнута блузка. Рут жарила бекон, Джанет подрумянивала ломтики хлеба на огне, Дебби расставляла тарелки и раскладывала ножи и вилки на выскобленном сосновом столе. Эллен все еще лежала, завернувшись в одеяло, вероятно, спала. Что обозначает, подумал Фрэнк, что девка ленивая.

- Да, я спал хорошо, - солгал он, натянуто улыбнувшись. - А вы?

- Чудесно. Все спали чудесно.

- Хорошо, - он чувствовал себя неловко, смущенно, он не привык, чтобы ему готовили завтрак, он не знал, как себя вести. Помедлив, он сел за стол и заметил, что Джейк опять забился в дальний угол комнаты, глядя на него оттуда, уши его были прижаты к голове, хвост поджат. Ничто не изменилось со вчерашнего вечера.

- Как вам приготовить яйца? - Рут повернулась к нему от плиты, ее полные алые губы сложились в улыбку, зеленоватые глаза, которые, казалось, хотели спросить гораздо больше, неотрывно глядели на него, проникая в него, изучая.

- Я... да... - у Фрэнка слегка закружилась голова, он не знал, что ответить. - О... средне... я не придира. Все равно, какая разница.

Она повернулась к сковороде, и он не в силах был оторвать от нее взгляд, уставившись на ее упругие ягодицы и сильные бедра, обтянутые выгоревшими джинсами. С трудом он отвел глаза в сторону. Саманта пристально наблюдала за ним, неодобрительно наблюдала. Ревниво.

Он сглотнул, чувствуя свое невыгодное положение.

- Не очень хорошее утро, - он понимал, что должен что-то произнести, чтобы разрядить обстановку, созданную его собственным воображением. Град перешел в ливень, пригнанный ураганным атлантическим ветром.

- Нет. Шторм еще не кончился, - теперь Саманта не смотрела на него, она была занята тем, что накрывала на стол. - Боюсь, похоже на то, что почтовый паром все же не придет, - ее вздох был неестественным.

- Я позвоню на материк... - он осекся. Он совершенно забыл о том, что телефон не работал. От этого у него возникло чувство, будто он угодил в ловушку, его охватила паника. Это я здесь застрял, а не вы. - Может быть, если буря утихнет через час-два, паром все же придет. И раньше бывало, что они приходили позже к вечеру. На островах все решает погода, - он знал, что ветер не стихнет, что паром сегодня не придет, но он не собирался так легко сдаваться.

Он опять взглянул украдкой, на этот раз в сторону двери, и с облегчением увидел, что ружье все еще стоит там, где он его оставил прошлым вечером. У него сразу же возникло чувство надежды. И это было глупо, потому что он знал, что не сможет угрожать ружьем кучке женщин. В удобный момент он незаметно разрядит и спрячет его. - Завтрак готов, - Рут начала ставить на стол тарелки с беконом, яйцами и жареным хлебом. -Идите все к столу, пока не остыло. Эй, да Эллен все еще в постели. Проснись, Эллен. Завтракать!

Девочка пошевелилась, открыла глаза и осталась лежать, глядя, как от рассаживаются у стола.

- Я не хочу вставать, - сказала она сердито. - И я не хочу завтракать.

Саманта посмотрела на Рут, обменялась с ней тайным взглядом, сдерживая себя, потому что они были в этом доме гостями. Затем, пожав плечами, Саманта сказала: "Что же, как хочешь. Если проголодаешься до ленча, не приставай к нам, потому что нам тебе будет нечего дать".

- Откуда вы? - спросил Фрэнк, когда они приступили к завтраку.

Наступило короткое молчание. Три девушки смотрели на Саманту, словно хотели сказать: "Ну же, говори, тебе придется объяснить, ты у нас за главную".