— Как мне ближе выйти на улицу Кабанбай-батыра?

Голосок у неё был нежный, и говорила она с московским акцентом.

Засыпая, я подумал, что старому Айно, который прилетит за Наташей, целесообразнее прихватить с собой в Веллингтон и Колюню на какое-то время. Будет с ним навещать мать.

3

Ночью, мучимый духотой, я дважды вставал и, распахивая балконную дверь, проветривал номер. Топили нещадно.

Оконные шторы остались раздвинутыми и утром, едва открыв глаза, я почти ослеп. Ярчайшей синевы небо высвечивало заснеженные зазубрины валов Алатау, надвигавшиеся, словно океанский прибой на почтовой открытке. Торчавшая на горном склоне телевизионная башня казалась на их фоне хрупкой, ненадежной и обреченной хворостиной.

В гостинице стояла воскресная тишина. Наверное, я вообще жил в ней один.

Из городского телефонного справочника, найденного в тумбочке, я вырезал ножом карту Алматы. Из неё следовало, что до улицы Кунаева от гостиницы пешком минут двадцать. Однако ресторан «Стейк-хауз» среди рекомендуемых кулинарных достопримечательностей не числился. Не нашлось и его телефона. Имелись «Адриатико», «Тратториа Парадизо», «Пруссия» и даже «Петролеум» с «Адмиралом Нельсоном»… Поглощая завтрак в ресторане на втором этаже, из легенды на карте я узнал, что «4 февраля 1854 года было основано крупное укрепление у подножия Заилийского Алатау, названное Верное». В 1921 году Верное стало Алма-Ата, в которую перенесли казахстанскую столицу из города Кзыл-Орда. По новому, то есть Алматы, стали произносить и писать после «принятия 28 января 1993 года конституции суверенного государства Казахстан». Сообщалось также, что 1 миллион 200 тысяч жителей города имеют возможность «наслаждаться необычайно мягким климатом зимой и удивительными по красоте пейзажами, в том числе высокими тяньшаньскими елями».

Рекогносцировка обещала оказаться приятной.

Солнце растапливало остатки снега на тротуаре. Обсаженная редкими деревьями улица Кубанбай-батыра, где накануне я расстался с Усманом, пустовала, если не считать русского обличья мужичка, прогуливавшегося воскресным утром возле Оперного театра, закрытого на капитальный ремонт. Вот и «репейник» на хвост…

Упершись в подземный переход, я спустился на три ступени, да передумал, не поленился, поднявшись, возвратиться и пересек улицу поверху поперек проезжей части. Моего разворота не ждали. Времени для маневра у мужичка, профессионально отводившего взгляд на чирикавших по веткам воробьев, не оставалось. Я подождал, когда он поравняется со мной.

— Доброе утро, — сказал я ему радостно. — Я приезжий… Скажите, как пройти к Никольской церкви?

«Этот убит, — подумал я. — Сколько ещё окажется запасных?»

— Не знаю, — буркнул он на ходу, отворачиваясь.

— Извините, — сказал, не опечалившись, я.

Однако, кто мной интересовался? В аэропорту паспорт я не предъявлял, въезд безвизовый. Контроля службы безопасности на выходе из аэропорта нет. Ах, ну да! Регистрация или, как раньше говорили, прописка в гостинице, «Ф.И.О.» — Шлайн Ефим Павлович… Дежурный офицер алматинского управления национальной безопасности, получив из гостиницы эти вводные на компьютер, проверил их по электронной картотеке комитета и ужаснулся, какая ворона залетела в молодое независимое пространство.

Отсюда также и ответ на вопрос — почему «Стейк-хауз»? В увеселительных местах, которые значатся в рекламе, существуют посты скрытого наблюдения криминальной полиции или контрразведки. Указанное Усманом заведение не значится в указателях для иностранцев, стало быть, такого поста не имеет и не будет иметь вечером, если я не исхитрюсь притащить за собой хвост.

Странновато все-таки диспозиция выглядела. Предположим, я оторвался от вертухаев на этот вечер. Что неминуемо вызовет озлобление и их самих, и начальства. С эмоциями же такого рода публики приходиться очень и очень считаться. Что они предпримут в качестве возмездия? В Рангуне, бирманской столице, бритвой изрезали все мои сорочки в чемодане, оставленном в номере, пока я «пропадал». Пришлось заплатить сто пятьдесят американских долларов за новую, которую срочно доставал лживо сокрушавшийся коридорный, поскольку в холле меня ждал оппозиционный генерал, опоздание на встречу с которым превращало в ничто всю поездку…

Выходило, что Ефим Шлайн ссорил меня с местными. Ссорил расчетливо и серьезно, преднамеренно. Подставлял явно. И предполагал, зная мои возможности, что продержусь я достаточно долго. Длительная, раскаляющаяся ссора перейдет в свалку. Зачем она, если Ефим желает тихо-мирно заполучить в Алматы документы, которые мне предписано так же тихо-мирно в сосканированном виде перевезти в Москву? Шпион, публично показывающий язык контрразведке?

Я снова пересек улицу Кубанбай-батыра, на которой по-прежнему не появилось ещё ни одной машины, и взял курс на видневшуюся вдали вывеску «Кафе-ясы» над явно распивочным заведением. Далее по предварительной прикидке я прокладывал свой маршрут к американскому «Детскому миру», за которым ночью в свете тусклых фонарей разглядел какую-то площадь перед огромным административным зданием и парк рядом. Появление резерва в таких местах обнаружится незамедлительно.

Приветливая казашка предложила пиво с оленем на этикетке. Я взял кофе и странное пирожное конусом, оказавшееся необыкновенно вкусным, не чета купленному Ефимом в Москве. Мимо огромных окон, сквозь которые лился яркий солнечный свет, никто не проходил. Два мужичка за бутылкой водки обсуждали цены на зерно ещё до моего прихода, и клиентов не прибавлялось.

Русского типа, что же, отправили без поддержки? Жаль. Играть так играть, хотелось быстрее исчерпать их резервы и потом где-нибудь пообедать спокойно. И Никольскую церковь, про которую я вычитал в легенде на карте, желательно посетить. Когда последний раз я был в храме-то? Ах, негодник!

Плашка на доме оповещала, что улица, на которую я вышел из «Кафе-ясы», называется «проспект Абылай-хана».

Коренастый азиат отделился от дерева и заорал, размахивая кошельком, что вот-де только что кто-то обронил и, может, посмотрим вместе, что там лежит, потому что ему неудобно открывать кошелек одному без свидетелей…

Видно, действительно с резервами по причине воскресенья у них оказалось туговато. Шли на обострение, выстраивали уличный скандал с дешевым трюком: посмотрим-де кошелек вместе, потом снова появится русского обличья мужичок, который объявит себя его владельцем, и оба скажут, что я присвоил, например, пять с половиной тенге и они могут отволочь меня за это в полицию, ну и так далее… Не знаю, кто такой был Абылай-хан, но на проспекте его имени потомок могучих дружинников хана выставлялся недостойным их памяти. Он липуче шел следом, не сбавляя шага, и орал про кошелек.

До «Детского мира», где определенно имелась частная охрана, которая отсечет его, я не дотягивал.

И тут увидел голубого волнистого попугайчика, скукожившегося на круглой мусорной урне возле ворот. Одинокого и погибающего от холода и страха вдали от родной Австралии. Он напустил бельма на глаза, покачивался, перышки и хвост ерошило сзади ветерком, под напором которого он готовился сорваться вниз и стать частью помоев.

— Ладно, — сказал я громко джигиту, кивая на подворотню. — Давай сюда, тут спокойнее… Посмотрим, что там и сколько.

Заботу представлял только его вес. Странно, но на всем постсоветском пространстве, где бы ни приходилось сталкиваться с ребятами этой службы, они оказывались рыхлыми. Так что потомок подданных Абылай-хана лишился сознания из-за тяжести собственной задницы, оказавшейся выше головы в момент приземления за урной.

С двором повезло. С двух сторон углом поднимались глухие стены, видимо, американского «Детского мира», с третьей крошился от ветхости торец дома в «индустриальном» стиле тридцатых годов, окна которого, видимо, выходили с фасада. Может, из какой-то форточки спровоцированный солнцем попугайчик и улизнул в рассуждении насладиться свободой или жениться на воробьихе.

Русского обличья мужичок влетел в ворота через минуту, как говорится, по расписанию.

— Ты по-казахски говоришь? — спросил я его, хозяйственно роясь в кошельке, изъятом у подельника.

— Говорю, — сказал он, задирая полу черного полупальто.

Господи, подумал я, даже перевязей не выдают, пушки носят под брючным ремнем или в карманах. Интересно посмотреть: какие?

— Ну, значит, языковый экзамен сдал, — сказал я. — Что такое «ак купаб»?

— «Белые уши» переводится… Ругательство про русских, вроде как мы говорим «черножопые»… Кошелек из рук не выпускать! Поворачивайся, ручки на затылок, топаем к стеночке и носиком в штукатурку, ножки шире плеч! Выполняем! А откуда услышал?

— Твой напарник выдал на прощание…

Не следовало ему меня бить сзади, да ещё пинком. Пушки бы я поостерегся, конечно. По правилам, первый выстрел предупредительный, второй — на поражение. Да ведь экспертиза не установит, каким из двух по порядку он бы меня уложил. А теперь лежал сам.

— Злые вы и невоспитанные, — сказал я ему, перед тем как вырубить, по моим расчетам, на два-три часа.

Вокруг было тихо по-воскресному.

С обоих я снял наручные часы, забрал документы и деньги. Пушки у казаха не оказалось. Русский имел «ТТ», дешевый, с маркировкой иероглифами — китайского производства. Привалив спинами, я связал сладкую парочку брючным ремнем, вытащенным у русского, поскольку этот мужичок был полегче. Лица накрыл шапками. Будто воздал почести покойникам. Такой прием называется у меня мерой устрашения преследователей. Теперь поднимут в ружье — или в сабли? — комендантский взвод национальной гвардии. Я вычитал про такую в журнале «Салем», который нашелся в кармане спинки самолетного кресла. На фотографии «Застыли юноши в строю», говоря словами из песни.

А попугайчик исчез с мусорного контейнера. Стряхнуло, наверное, затеянной мною возней. Пришлось ложиться животом на ржавый борт и, вдыхая вонь гнилых отбросов, выуживать сине-желтое тельце, а потом и свалившуюся с головы шляпу. Слава Богу, она упала на картонку, а не в протухшие объедки. Могли бы к воскресенью и очищать контейнеры!

Птичку я закутал в шарф.

На третьем этаже «Детского мира» я расплатился за миниатюрную пластиковую клеточку трофейными деньгами. Цены вообще-то оказались неимоверно кусачими…

— Со мной происшествие, — сказал я скучавшей казашке-продавщице. Клетку я взял для этого попугайчика. Он вывалился из окна, а я подобрал.

В скрученном наподобие гнезда шарфе беглец приоткрыл глаза, хотя головка у него валилась на бок и крылышки раскорячились.

— Ой, да он умирает!

— У вас доброе сердце, — сказал я заискивающе. — Если дать попить и поклевать чего-нибудь, оклемается… Не хотите взять себе? Вместе с клеткой… Если необходимо, я оплачу вперед и корм…

— Ой, да у меня дома кошка!

— А если он поживет в клеточке здесь? Детишкам радость, привлечет покупателей…

Детишек и покупателей, правда, не было. Эскалаторы гоняли пустыми. Просторная торговая точка и внешне, а теперь и изнутри казалась бутафорским механизмом отмывочной машины для наличных, добываемых где-то в другом месте.

Продавщица испуганно оглянулась в сторону прилавка, где паковались покупки.

— Ой, менеджер не разрешит!

Господи, подумал я, отчего на меня вешаются в неподходящее время и в неподходящих местах бродячие кошки, собаки и теперь ещё попугай?

Покойная мама сказала, когда в Харбине я приволок домой брошенного старого, с седыми бакенбардами скотч-терьера: «Это не он, это ты к нему пристал!» Терьер понимал, что погибнет, но хвост держал торчком… Вне сомнения, если разбираться по жизни, к свободолюбивому или сексуально озабоченному попугаю пристал я, а не он ко мне. Ничего не возразишь. И что теперь делать?

— Возникли какие-то проблемы? — спросил симпатичный очкарик-казах в фирменном пиджаке с бляшкой «Менеджер по общественным связям» на лацкане. Бледное лицо свидетельствовало, как быстро вытекает из него жизнь в универмаге, где не отлажена вентиляция и легкие травятся испарениями синтетических красителей от залежей пластикового неликвида.

— Я прошу разрешения оставить на пару часов в клетке, которую я купил, моего попугайчика… За ним заедут и заберут, так сложились обстоятельства… Если вы разрешите ещё и позвонить от вас, — сказал я, мямля и выставляясь придурковатым интеллигентом.

Менеджер с великодушной гордостью протянул мобильный телефон.

Ответил женский голос.

— Попросите, пожалуйста, Усмана, — сказал я.

— Его нет сейчас дома. Что передать?

— Это говорит человек, которого он ночью привез из аэропорта…

— А-а-а… Что передать?

Мне показалось, что даме известно обо мне. Я представил восточную леди, мать пятерых детей, оторвавшуюся от приготовления плова. В шелковом халате и шароварах, тюбетейке, с десятками заплетенных смолянисто-черных косичек, может быть, с полоской потных усиков над губой с прилипшим зернышком риса, который она пробует.

— Ничего. Я перезвоню. Это не срочно.

— Но ведь вы из Москвы?

— Да.

— Тогда, может быть, я вам дам Ляззат, его дочь? Будете говорить?

— Хорошо.

Почему «его дочь»?

Теперь я представил молодую, коренастую в отца узбечку в мини-юбке и туфлях на высоких каблуках, в которых она ступает, выворачивая колени. Во Вьетнаме, Камбодже, Таиланде, да и Бирме, если таковые встречались, надругательство над грацией азиатских ножек европейскими штырями, подсунутыми под пятки, внушало отвращение.

— Ляззат слушает, — сказала девушка.

Я уловил легкие скачки в интонации, как у Усмана.

— Здравствуйте, Ляззат. Я московский знакомый вашего отца. Мне необходимо встретиться с ним. До восьми вечера сегодня, во всяком случае.

— Это легко. Он скоро появится. Я передам. Куда приехать?

Нет, наверное, она носит джинсы и кроссовки, какой-нибудь свитер в обтяжку.

— В американский «Детский мир». На третьем этаже пусть заберет клетку с попугайчиком и вернется, а потом я перезвоню. В гостинице не появлюсь, скорее всего, до ночи.

Она хмыкнула.

— Как я это должен понять?

— Взрослые дяди помешались на экзотической живности… Но это так, к слову… Значит, забрать попугая на третьем этаже в американском «Детском мире», вы перезвоните насчет встречи, в гостиницу не вернетесь… Записано…

Я пересек торговый зал к деликатно удалившемуся заморенному менеджеру.

— Спасибо за телефон, — сказал я. — Через пару часов приедет человек и заберет птицу. Можно ей поставить туда водички?

— И накрошим чего-нибудь, — сказал менеджер. — Не беспокойтесь.

Продавщица приветливо кивнула из-за склонившихся к клетке двух или трех голов любопытствующих товарок. Про шарф напоминать не стал.

На первый этаж я спускался по запасной лестнице, минуя эскалаторы, проверяясь на каждом этаже. Универмаг отчаянно пустовал. Выход на улицу оказался в боковой проезд. Остановить древний «Москвич» удалось почти сразу.

Водитель, показалось, удивился, что я попросил отвезти меня к Никольской церкви.

— Которая за дворцом целинников, что ли? — спросил он.

— Ну да, — уверенно сказал я.

Пора было подумать и о душе.

Свечная лавка Никольской церкви в Алматы вынесена в подворье, в храме не торгуют, я узнал об этом, уже войдя в него, и поэтому пришлось возвращаться и второй раз преодолевать длинную крутую лестницу к паперти. Церковь стоит на холме. Рассовав старушкам по пятьдесят тенге, я уперся в грудь здоровенного молодца, преградившего путь к иконостасу.

— Прошу задержаться, — сказал он. — Не двигайтесь.

Я невольно оглянулся. Неужели просчитался, прозевал хвост и попал в клещи? В храме я не представлял себя сопротивляющимся. Арестованным, правда, тоже.

— Что это значит?

Молодец простер длинную руку в сторону фанерного оповещения: «Идет уборка».

— Вы кто, служитель?

— Охрана.

Я обратился к женщине с ведром и щеткой, шмыгнувшей мимо:

— Мамаша, походатайствуйте за меня. Я приезжий. Мне бы к канону и Николаю-угоднику на несколько минут…

— Пусти его, Володинька, — сказала, не поднимая головы, уборщица. Видно, что не жулик…

— Вы не обижайтесь, товарищ, — сказал Володинька. — Воруют золотую и серебряную утварь, в особенности во время уборки. Даже иконы утаскивают. Батюшка распорядился, чтобы в перерывах молились у входа… Вы можете пройти, хорошо, но и меня поймите… Нас только трое охранников.