Широков Виктор Александрович

Вавилонская яма

Виктор Широков

Дочери Елене

ВАВИЛОНСКАЯ ЯМА

Подумай, разве не все равно, влюбишься ли ты сначала в романе, а затем на самом деле или наоборот - сначала на самом деле, а потом в романе? По правде говоря, все мы - и Ифигения, и Дездемона, и Татьяна Ларина, и я вместе с Николеттой, - все мы вурдалаки!

Милорад Павич. Пейзаж, нарисованный чаем

I

Кошка скребет на свой хребет. Вот и я, правдоискатель вечный, дождался реакции начальства на свое оголтело-неверное поведение. Неделю тому назад я написал очередную служебную записку директору издательства, смысл которой сводился к невниманию руководства к моим производственным заслугам, недоплате премий, упорному нежеланию главного редактора (завистника и проходимца) вникнуть в проблемы вверенной мне редакции разноформатных изданий; в частности, в отсутствие более года художественного редактора, из-за чего мне пришлось курировать работу художников полусотни готовящихся книг, что не только выходило за рамки моих служебных обязанностей, но даже и за границы, увы, моей профессиональной подготовки.

Вместо письменных распоряжений о моей правоте и поддержке или хотя бы устных сочувствий, директор собрал правление и на пару с главным редактором при молчаливом согласии или попустительстве остальных членов правления издательства раздраконил меня яко Бог черепаху за развал работы, хотя очевидные, на мой взгляд, факты утверждали обратное. Вернее, распекал меня главный редактор, а директор только задавал наводящие вопросы, указывая точки приложения критикующих сил.

Главный редактор Прахов, по точному комитетскому прозвищу Иудушка Головлев, был невысокого роста сухощавый мужчина предпенсионного возраста, с совершенно лысым черепом и узенькими, как у фюрера, усиками щеточкой. Сильная близорукость вынудила его носить двояковогнутые стекла, через которые глаза вонзались в жертву мелкими злыми стальными буравчиками и были постоянно красными то ли от напряжения, то ли от обилия выпитой водки (Иудушка давно был законченным алкоголиком, за что, собственно, и держал его на престижной должности дальновидный директор, не желая в конце удачной своей карьеры плодить соперников и конкурентов, делиться властью, а от алкоголика разве можно ждать ловкого хода или подвоха, чуть что - по статье его, миленького, под фанфары).

Чувство самосохранения, наиболее развитое у алкоголиков, сделало главного редактора почти идеальным исполнителем и проводником воли директора Каинова, который ранее добрый десяток лет служил помощником министра и сумел пережить на этом скользком поприще смену трех кабинетов. Сын бывшего секретаря обкома на незалежной сейчас Украине, Виталий Ферапонтович Каинов вполне оправдывал свою "лошадиную" фамилию. Он проделал традиционный путь мелкого комсомольского лидера, послужил канцеляристом в особняке на улице Богдана Хмельницкого, вовремя женился на энергичной гнилозубой вдове начальника соседнего отдела, а главное, одновременно дочери начальника отдела кадров серьезного закрытого ведомства, и сейчас, аккуратно подсидев своего предшественника, издателя Божьей милостью, но явно неискушенного в аппаратных играх Максима Исаевича Шмелева, усердно и ежедневно "чистил" доставшийся ему в наследство коллектив, чтобы вскоре с чистой совестью организовать ЗАО "Интеркнига", единолично завладеть контрольным пакетом акций, приватизировать особняк на центральной улице города и затем, умело продав его так, что комар носу не подточит, и переведя деньги в швейцарский банк, жить долго и счастливо на морском побережье Испании или Португалии, не только не издавая и не читая обрыдлых ему книг, но даже не имея их в доме вообще, за исключением чековой книжки.

Я не слышал, как Прахов и Каинов разрабатывали план избавления здорового почти коллектива от очередного недостойного члена, коим являлся я, несчастный, по их мнению, но не мог не констатировать, что интригу они придумали знатную. Дело в том, что горбачевская перестройка, вроде бы, отменила многие формальности и упростила учет. Относительно недавно я по просьбе дочери покойного классика-эмигранта передал ей рукопись отца, составленную её же любовником, философом по профессии и стукачом по призванию, что его в конечном счете и привело к сожительству с дочерью разрабатываемого им отца. О своем поступке я поставил в известность главного редактора, к сожалению, устно, а бумаг никаких оформлять не стал. Естественно не удосужился и взять расписки у дочери классика. Что там, свои же люди, интеллигенция, сочтемся!

Между тем главный редактор, ознакомившись с моей служебной запиской, которая бросала могучую тень и на его покосившийся плетень, связался за моей ничего не подозревавшей спиной с философом-составителем и тот немедленно настрочил заявление с просьбой вернуть ему рукопись, кстати, заплатив положенные 60 процентов, как если бы рукопись была принята к печати. От меня главред затребовал после этого письменное объяснение. Не подозревая подвоха и сговора всех действующих лиц интриги, я созвонился с дочерью классика, которая на голубом глазу надоумила меня организовать расписку в получении рукописи от её имени и подписаться за нее, мол, ей некогда со мной встретиться, она уезжает через полчаса на недельные гастроли и, вернувшись, ещё раз все подтвердит в самом лучшем виде. Ничтоже сумняшеся так и исполнил. А через неделю дочь классика, вот уж сука, не только отреклась от получения рукописи, но ещё и обвинила меня в подлоге.

От такого коварства у меня разыгрался сильнейший приступ стенокардии, в поликлинике мне выдали больничный лист, но правление вытребовало меня на заседание и сейчас утюжило по полной программе. На втором часу разбирательства я вспыхнул, написал на листке бумаги, валявшемся совершенно случайно на столе под рукой, заявление об увольнении по собственному желанию и почти невежливо перекинул его через стол директору со словами:

- Вы этого добивались? Пожалуйста. Я за свое кресло не держусь. Работать с такими авторами и с таким начальством не хочу, нет уж, увольте, Христа ради. Прав чеховский Редька: "Тля ест траву, ржа - железо, а лжа душу". Но меня съесть я вам не позволю. Сам уйду.

Уволили меня немедленно, лишив, кстати, права приобрести готовые к раздаче акции, что хоть чуть-чуть пополнило будущий пакет Каинова. И где его брат, Авелев? Неужели Авеличев? Что ж, за последние пятнадцать лет я сменил не менее семи должностей. И почти всегда как капли воды, были похожи и причины (неумение приспособиться к начальству и нежелание поступиться своими дурацкими принципами) и следствия (обычной реакцией на глупые и грубые замечания было мое заявление об уходе). Как бы я ни твердил жене и самому себе, что исправлюсь и сумею быть другим, быть как все, не высовываться, порой даже прислуживать, все равно меня вычисляли, начинали выталкивать и постепенно приводили к увольнению, хорошо, что не по статье, а якобы добровольно.

В начальные годы ещё моей медицинской карьеры мать мне советовала терпеть и не ввязываться в полемику; чуть позже многомудрая жена тоже рекоментовала не ссать против ветра, но вот я уже и поседел, и почти обезволосел, побывал уже врачом "скорой помощи", ординатором институтской клиники, заведующим отделением медсанчасти, старшим редактором отдела крупной столичной газеты, заведующим редакцией престижного издательства и вот, наконец, остался безработным.

Мне вспомнилось, как мать говорила мне в юности:

- Ты же потомственный дворянин, Миша, твой прапрадед был графом, прадед - блестящим поэтом-макаронистом и предводителем дворянства, дядя и сейчас - при новом строе - генерал и официальный национальный герой, наконец, я - доктор медицины, без пяти минут членкор Академии, депутат, несмотря на непролетарское происхождение, о чем прекрасно известно компетентным органам, а все почему? Потому что и я, и брат соблюдали всегда правила игры. Все Мятлевы были не просто мятущимися, одержимыми чувством справедливости людьми, но и многого достигли в жизни. А ты, видимо, хочешь остаться ничтожеством...

- В чем-то ты безусловно права, - ответил ей тогда я, шестнадцатилетний. - Но ради справедливости стоит заметить, что подобными ничтожествами являются миллионы людей, не генералы и не доктора медицины, увы.

- И пусть являются. Они по-своему счастливы, потому что не осознают свое низменное положение, - продолжала мать то ли проповедь, то ли отповедь. - И все-таки они сами во всем виноваты. Примитивная жизнь в виде бессознательной борьбы за существование дается действительно каждому, даже идиоту и преступнику, а талант, который у тебя есть, обязывает тебя к другому, это удел только избранных! Напрасно ты не хочешь служить своему дару.

С ней всегда было бессмысленно спорить. Она родилась в год октябрьского переворота, выросла при Сталине, прошла три войны (финскую, Отечественную и японскую) врачом эвакогоспиталя, защитила диссертацию, работая хирургом в клинике имени Бурденко, которому сама немало ассистировала на операциях, её родителей арестовали в конце тридцатых, первый муж, мой отец, был расстрелян в сорок восьмом, как американский шпион, после того, как в Нью-Йорке с феноменальным успехом прошла выставка его супрематической живописи, а новый муж, мой отчим, работал бок о бок с Вышинским... Все убеждения, внушенные ей жестким и жестоким временем и выношенные страданиями на протяжении десятилетий, были вполне убедительны... Но только не для меня.

К тому же внутренним чувством я понимал, что она первобытно любила меня, своего первенца, и очень боялась, что я останусь никем, эдаким интеллигентным ничтожеством. Без денег и без положения в обществе. И все-таки зачем ей нужно было обязательно вспоминать прадеда, чьи альбомные стихи все равно не изучались в школе и не звучали по радио или тем более на улице. Даже недавний его двухсотлетний юбилей прошел незаметно. Ах, мать, мать! Как бы мне хотелось, чтобы она меня понимала! И я по-своему дико любил и мать, и жену Машу, не говоря о дочери, я давно привык им повиноваться и безусловно зависел от их суждений.

- Сколько можно быть мальчиком для битья! - произнес я с неожиданной для самого себя твердостью в голосе. - В моем возрасте уже стыдно и оскорбительно зависеть от начальствующих подонков.

- И все-таки твоя последняя должность давала тебе не только прожиточный минимум, но и определенный вес в обществе, - снова уточнила мать. - Ты чувствовал полезность своего умственного труда, мог заниматься собственным творчеством, рассчитывая на внимание, мог встречаться с интересными людьми... А что сейчас? Будешь подметать двор, как Андрей Платонов, и надеяться на признание потомков? Но ведь ты - прежде всего не Платонов, а Мятлев, и пока ничего путного не написал, все твои стишки хороши для чтения сиюминутным подругам, но их не декламируют и не поют. Хорошо-хорошо, мы можем сейчас прекратить прения, но во всяком случае я категорически предупреждаю тебя, если ты немедленно не поступишь на равнозначную должность, а будешь искать другой путь в жизни согласно своим дурным наклонностям (как я, кстати, узнаю в тебе твоего отца, художника!) то знай, дорогой сынок, что и я, и твоя жена, конечно, примем свои меры незамедлительно. Поверь, я совсем не хочу лишить тебя своего общества и своей любви, но если ты не станешь нормальным человеком, я не только лишу тебя наследства, отдав все твоей сестре (да-да, не улыбайся по-дурацки, пожалуйста), но и прокляну, вот тебе крест! А куда ты без материнского благословения?!

Совершенно бездумно и в то же время чистосердечно я ответил:

- Можешь сразу лишать. Сейчас. Мне ничего от тебя не нужно. Все, что мне надо, у меня уже есть. Я заранее отказываюсь.

Мать утихла. Ее правый глаз, уже закрытый катарактой, смотрел мимо меня куда-то вдаль, а левый, зрячий, подернулся блестящей влагой. Затем мать внезапно покраснела и пришла в сильное волнение, закричав:

- Да как ты смеешь, щенок, так со мной разговаривать! Совсем оскотинился, мерзавец! - и она, видимо, хотела ударить меня сухоньким сморщенным кулачком, но удержалась.

В детстве меня бил отчим. Чаще, когда был пьян, после судебных заседаний, но порой и тогда, когда был трезв и только готовился к обличению врагов народа. Он просто регулярно вымещал на мне свои обиды и разочарования, свой страх и неуверенность в будущем, как бы передавая эстафету от своих предков, конезаводчиков, бивших в свое время, не разбирая, и своих крепостных, и своих благородных животных. Мать била меня редко. Она даже пыталась защищать меня от своего мужа, если была дома. Но иногда и она срывалась и наказывала меня ни за что, беспорядочно махая руками и почти не причиняя боли, отчего было ещё обиднее. Однажды она повалила меня на пол на живот и долго мутузила по спине. Видя мое безразличие к её ударам, она заплакала, наверное, от безысходности и неожиданно больно укусила за ягодицу. Вот тогда только я взвыл. И она успокоилась.

Господи, вспоминаю сегодня и ужасаюсь: что за чертовщина! И это будничная жизнь! Старик Фрейд непременно накопал бы здесь материалу для очередной лекции о комплексе Эдипа, насобирал бы других параллелей в античной мифологии.

Я попятился в коридор, но мать догнала меня, схватила свой китайский зонтик и принялась охаживать меня снова не больно, но противно по голове и плечам. Что ж, я заслужил подобное отношение своим поведением и вообще...

Я вышел на улицу, сел в троллейбус и через полчаса был дома. Объяснение с любимой женой прошло легче. Вернее, его практически не было. Жена моя, Маша, давно была готова к подобному исходу. Она ходила вместе со мной домой к этой гнусной актрисе, дочери классика, убитого в Лондоне случайным электроразрядом бритвенного прибора, что долгое время списывали на происки КГБ, пока всем не надоело копаться в советском дерьме и не появилось дерьмо постсоветское, псевдодемократическое. Тогда мы едва отыскали элитный дом, где мне не приходилось бывать дотоле, несмотря на многочисленные приглашения актрисы, но нажатия электрозвонка были тщетными: дверь не открыли, хотя за ней было явное движение, смотрение в глазок и т.п. Когда мы с женой спустились и разыскали исправный телефон-автомат, актриса, наконец, подала голос и нежно пожелала мне в ответ на мои предположения о возможном инфаркте, если она не поможет восстановить справедливость:

- Что ж, вот на твои похороны, может быть, и приду. И даже на цветы разорюсь. А писать опровержение не буду. Что я, дура, что ли? И потом Ебелев (такая "говорящая" фамилия была у её любовника-составителя) меня не поймет, к тому же ему уже гонорар заплатили...

Очередная игра была сыграна, итог очевиден. Оставалось выбрать род нового занятия. Я больше не мог себе представить необходимость жить однообразной повседневной службой литературного чиновника с кривозеркальными правилами начальства для себя и для подчиненных с постоянной мыслью о маленьком заработке и недостаточном куске хлеба. Кто знает, может быть, я ещё не раз позавидую своей сводной сестре Тане, стоматологу, и её мужу, полковнику-пенсионеру, а сейчас вольнонаемному анестезиологу в военном госпитале на Западной Украине или, скажем, столичному мелкому литератору Наташевичу, который, несмотря на всевозможные зарубежные гранты и премии, когда его основательно прижало, пошел преподавателем истории сразу в две частные школы для детей "новых русских" аж на целых два дня в неделю, продолжая, впрочем, сочинять компилятивные романы о жизни фараонов и гонениях на жидов в Древней Руси.

Когда-то я мечтал о необыкновенной известности, был твердо уверен, что стану хорошим врачом и писателем, и хотя кое-что сбылось, но в основном мечты мои так и остались мечтами. В школе я учился скорее по инерции, плыл по течению, мне никто не привил умения добиваться конкретной цели. Способности мои, в основном, к математике и литературе развивались скачкообразно и нецеленаправленно. Наверное, снова прямо по Чехову, следовало бы мне заняться физическим трудом, реализуясь в качестве подсобного рабочего, землекопа или грузчика, но я был вообще не приучен к работе руками и не мог найти в себе силы придти к простому труду.

Жил я в то время на Загородном шоссе. Сухая асфальтовая лента разделяла собой два столичных района, возникшие в результате последнего административного деления. Но все равно это был один и тот же "спальный" район столицы. Здесь почти ничего не менялось с течением времени. Тупой и однообразный порядок, как раз и навсегда заведенный часовой механизм, составлял основу жизнедеятельности его обитателей. Каждая смена времен года приводила к одним и тем же результатам. Жара сменялась холодом, а прохлада теплом, не меняя ничего в личной жизни горожан. Снег смывался дождем, а дождь переходил в снег порой ещё в процессе падения. Повтор был принципом, и население воспроизводилось с той же последовательностью: матери - тупые животные, в юности бляди и телезрительницы после тридцати, отцы - ещё более тупые животные, драчуны и алкоголики в юности, просто алкаши после тридцати. Правда, в последнее время молодежь стала баловаться наркотиками, все сильнее и охотнее отдаваясь этой пагубной страсти.

Я не знал никого из живущих по соседству, даже те, с кем иногда раскланивался по-соседски, были мне практически неизвестны, я не знал, как их зовут, кем они работают, на каком этаже проживают. У меня не было настоящих друзей, только редкие случайные собутыльники и придирчивые милиционеры. Несколько раз я попадал в вытрезвители и даже начал уверенно ориентироваться в этих странных медицинских учреждениях. Меня перестали смущать неожиданные водные процедуры и наклейки с порядковым номером, налепленные наспех на трусы, как торговая марка на банановую кожуру.

В окружающих домах непрерывно играли патефоны, магнитофоны, плейеры и телевизоры. Когда темнело или, наоборот, светало, природолюбивые соседи выходили со своими питомцами, в основном, с собаками. Они шли всегда по привычному известному только им маршруту, и я тоже прокладывал свою тропку, у меня тоже всегда водилась собака: керри блю-терьер или коккер-спаниэль, притом что я всегда мечтал о таксе, но мне её не позволяли завести ни жена, ни дочь, чьи вкусы были определяющими. А собаку надо было кормить, равно как и дочь, как и жену, которая, впрочем, всегда упрекала меня, что находится на самообеспечении.

Сестра моя, Таня, на пять лет моложе меня. Всегда на пять лет. Сейчас она живет в сопредельном государстве. Сын её, мой племянник, тезка своего отца, совсем охохлячился. Происходя от русских родителей, родился он в Бердичеве, впитал его чесночный аромат и считает себя настоящим украинцем, является националистом по духу и даже вступил в УНА-УНСО, старательно говорит на смешном для меня, уродливом языке наподобие эсперанто и хочет непременно жениться на дочери львовского профессора, который до нервного исступления ненавидит москалей. Так вот, сестра всю свою жизнь считает меня подпольным миллионером, а все мои бесконечные работы - просто фикцией, очередным прикрытием и поэтому ей все равно, работаю я или нет. Мать она поэтому не поддерживает и также как и я бесконечно боится, что придется поддерживать её в глубокой старости и съезжаться.

Что ж, я немного потерял, уйдя из издательства и почти не хандрил. Зато жена сразу начала твердить и нудеть:

- Хватит бездельничать. Иди работать. Хоть корректором, а то - хочешь, я поговорю с Ниной, директором моей бывшей школы и она возьмет тебя дворником. Михаил, очнись, о чем ты думаешь? Подумай о себе. Ты ещё молод! Не хочешь подумать о себе, подумай о нас с дочерью. Ей ещё учиться и учиться. И потом тебе нужно уже заботиться о пенсии, а с каких шишей ты хочешь её начислять?

Я сдался. Я действительно подумал, что идея работать дворником школы мне ни разу не приходила в голову и следует подумать о реализации этой прекрасной идеи, что и немедленно выразил вслух.

Маша радостно улыбнулась сквозь беспричинно навернувшиеся слезы, поцеловала меня в лоб, поднявшись на цыпочки, и продолжая плакать, ушла на кухню резать лук и жарить мясо на ужин, а я взял собаку и ушел гулять.

II

Дочери моей действительно ещё предстояло учиться и учиться, хотя она уже и была замужем. Муж её, Яков Моисеевич Аронсон, работал младшим юристом в частной фирме, регистрируя "под ключ" малые предприятия, заверяя у нотариуса различные документы и одновременно тоже учился в платном университете на высококлассного специалиста, в чем я имел глубокие сомнения. Был он младшим ребенком в семье. Старший его брат, Матвей, был тоже давно женат, имел двух прелестных дочек и жену-домохозяйку, полную тезку моей дочери. Он работал художественным маклером, перепродавал живопись и графику, старинную бронзу и другие аналогичные раритеты.

Их отец, Аронсон-старший, был в свою очередь младшим братом академика-электронщика Евгения Григорьевича Аронсона, женатого сейчас третьим браком на дикторе ОРТ Виолетте Лучинской, после того как предыдущая жена изменила ему с полным составом футбольной команды, включая трех запасных игроков. А дед моего зятя по отцовской линии был первым советским консулом в Мексике, вызван Сталиным после убийства Троцкого и расстрелян в Лефортове в день возвращения без суда и следствия. Его жена, великая и несравненная Урсула Генриховна Аронсон (в девичестве Фогельвейде) дружила с вдовой Мандельштама и Мариной Цветаевой, привечала юных Евтушенко и Вознесенского, одним словом, держала настоящий литературный салон шестидесятых, проведя до этого в ГУЛаге пятнадцать лет, считая и срок поселения, сама писала вполне терпимые стихи, переводила с испанского, печаталась в "Континенте", ничего не боялась, кроме повторного замужества, дожила до перестройки и получила престижную международную премию Сан-Микеле за личный вклад в гуманизм и дружбу между народами, которую передала полностью в фонд "Анти-Спид", что смертельно перессорило редакцию популярного перестроечного журнала "Кресало" и в конечном счете привело к полному исчезновению фонда вместе с вкладами и пожертвованиями и падению тиража журнала в сто раз, что низвело его на уровень заводской многотиражки.

Моисей Григорьевич Аронсон, не обладая никакими особыми дарованиями ни в науке, ни в литературе, житейски был очень ловок и вполне благополучен. Он проработал почти всю сознательную жизнь коммерческим директором небольшой косметической фабрики "Воля", проводя почти все время в командировках, а когда пахнуло новым временем, умудрился, никогда не болея, даже ангиной, перенести какой-то непонятный инсульт или инфаркт, получить основания для досрочного выхода на пенсию, после чего, проведя три дня ГКЧП на баррикадах у Белого Дома на стороне ельцинистов, стать кавалером ордена Белого Орла и уехать на ПМЖ в США преподавать славянский фольклор в одном из многочисленных колледжей и одновременно организовать там издательский филиал общества "Мемориал", где выпустил миниатюрную книжечку своих афоризмов, в основном посвященных теме секса.

Жена его, мать моего зятя, оперная певица Ирина Гарсиа-Аронсон, умерла незадолго до его отъезда от скоротечной чахотки и злоупотребления горячительными напитками.

Зять и дочь уже несколько лет жили отдельно от меня. У них была прекрасная квартира на Соколе, доставшаяся от родителей оперной певицы, испанских беженцев. Виделся я с молодыми редко. Пожалуй, только в дни рождения общих родственников и в дни всенародных торжеств.

Вот как раз был день рождения моего замечательного зятя Якова. Двадцать пять лет, чудный возраст. Я подарил ему серебряный портсигар с золотым замком, в который был вставлен крупный изумруд, предмет бесконечных напоминаний моей дочери. Портсигар этот был выигран мною в карты в пору моей недолгой офицерской карьеры, когда преферанс заменял мне все обычные развлечения: ресторан, танцы, театры и даже книги. Если уж я увлекался чем-то, то делал это всерьез и на совесть, во всю силу отмеренных мне природой способностей. Но после того, как я проиграл в карты дачу жены, доставшуюся ей от бабушки, Маша потребовала у меня побожиться на семейной иконе, что я брошу играть, мне пришлось уступить и вот уже тридцать лет я не только не брал в руки карт, но и совершенно забыл правила игр, не умея сегодня отличить "буру" от "секи".

В гости к зятю кроме нас с женой пришла дочь старшего брата-академика от первого его брака, Вера Вагант, пепельная пышнотелая блондинка, челюстно-лицевой хирург, окончившая тот же факультет, что и моя сестра, только на несколько лет позже. Услышав от Маши о моей вынужденной безработице, она тут же пообещала свести меня со своим мужем, блестящим бизнесменом Абрамом Карловичем Вагантом, сыном ещё более влиятельного замминистра внешней торговли.

День рождения удался на славу. Дамы пили шампанское, а я с зятем глушил "Абсолют". Мне - редкий случай - не мешали. Обычно же Маша начинала нудеть и отчитывать меня, как школьника, обещая в ближайшем будущем, буквально завтра, неизлечимый алкоголизм и ещё целый букет недугов. Не дожидаясь десерта, я вышел с Яковом на балкон и долго разглядывал панораму Северо-Востока, особенно восхищаясь куполами храма в Всесвятском. Старая Москва при вглядывании вызывала эффект машины времени, словно я переносился моментально на сто лет назад, начинал жить судьбой чеховского провинциала Мисаила, и повторение кругов и колец чужой судьбы, всеобщего будничного русского ада, размыкало собственную зацикленность на невезении и никчемности, представая яркой голографической фигурой неведомого античного героя, может быть, полубога.

Я тоже, как и Яков, держал во рту американскую сигарету с ментолом, неумело курил и длинный белый столбик постепенно увеличивался в размерах, пока весь превратившийся в пепел табак не отваливался у мундштука и не падал вниз, на зеленые купы деревьев, распадаясь на мельчайшие мириады белых пылинок, невесомо плывущих в эфире и расплывающихся до полного исчезновения и радужного пятна перед глазами.

На другой день я по настоянию Маши позвонил влиятельному Ваганту. Он предложил навестить его на службе, которая находилась на Сретенке, в самом начале, неподалеку от грозной Лубянки. Я быстро нашел необходимый дом, с виду самый обычный, чуть ли не жилой. Зашел в указанный подъезд и сразу же обнаружил обрисованную в телефонном разговоре картину: стол, стул и солдата навытяжку, правда без автомата. До взрывов в Москве и чеченской войны было ещё далеко. За солдатом находилась кабина лифта. После предъявления документов солдат доложил по телефону о моем появлении, выслушал ответ, затем пропустил меня в лифт и я самостоятельно поднялся на третий этаж. Странно, но кнопка второго этажа почему-то не срабатывала. А кнопки, начиная с четвертой по двенадцатую, были предусмотрительно утоплены в панель.

У выхода из лифта меня встретили два постовых и один из них проводил меня до дверей кабинета. Примечательно, что вдоль стен в сравнительно длинном коридоре были аккуратно сложены штабеля книжных пачек, обернутых в крафт-бумагу и белый картон и крест-накрест запаянных пластиковыми шнурками.

Абрам Карлович встретил меня в штатском одеянии, хотя после постовых в армейской форме я был готов увидеть его тоже в мундире.

- Молодец, быстро доехал! Но странные вы люди, господа! Почему-то считаете, что я всемогущ и могу устроить на любую должность. А мне нужны в первую очередь логистики, менеджеры, юристы, экономисты, компьютерщики, наконец, бухгалтера! А вы все можете только языком болтать да рукой водить, ну может ещё сидеть и писать, руководить и больше ничего! Все вы писатели хреновы, и зачем вас только грамоте научили!

Полный, здоровый, с широкой баварской грудью, Абрам Карлович Вагант шлепал в такт своей зажигательной речи мощными яркими рычагами губ, причем тоже в такт речи тряслась его изрядно поредевшая кудрявая шевелюра и длинные густые пейсы потомственного раввина. Он был одет в голубые джинсы и такую же стильную джинсовую рубашку. Кожаная куртка висела на спинке деревянного кресла. В комнате кроме него находился высокий крепкий старик в элегантном английском костюме, белой сорочке с галстуком, на правой руке которого выделялись необыкновенно огромные часы с тремя циферблатами и с золотым браслетом.

- Знакомьтесь, это мой начальник, Андрей Иванович Сидоров, генерал, между прочим. Ничего-ничего, можешь не тянуть руки по швам. Но именно ему нужно очень понравиться, если хочешь устроиться на хорошую работу, правда, Андрей Иванович? Миша у нас писатель, в издательстве служил, но что-то проштрафился и оказался за бортом. Как, кинем мы ему спасательный круг?

- А мы сначала проверим, как он умеет на воде держаться? - неожиданно тонким детским голоском пропищал генерал с золотыми часами. И внимательно стал изучать меня с ног до головы. Видимо, первоначальный осмотр его удовлетворил, потому что через несколько долгих мгновений он снял телефонную трубку и, набрав номер, стал долго и нудно обсуждать условия торгового контракта о доставке танкерами сырой нефти в один из портов Западной Европы.

Абрам Карлович махнул мне рукой, приглашая присесть в одно из кресел, в беспорядке натыканных возле огромного т-образного стола.

- Хочешь выпить, - предложил он неожиданно. - Мы тут давно оттягиваемся. Пришлось вчера переусердствовать. Моя-то там себя хорошо вела? А мы в это время в сауне парились, но - с серьезными людьми, важные производственные задачи решали. Жаль, не увиделись, но работа важнее всего. А не хочешь ты помочь распространить остаток тиража альбома современных икон? Понимаешь, я с Андреем вложился по пятнадцать тысяч баксов, а тираж залежался. Составитель его, сын генерала ФСБ, нас по сути кинул, сначала втравил нас в затею, пообещал хороший куш, ну мы и поверили, все-таки свой брат, ну дали ему денег, он зарядил бригаду, потом типографию, но первый завод взял себе за услуги, быстро его продал по демпинговой цене, а наш второй завод - застрял и цену снизить не можем, нельзя же в убытки лезть, сейчас хоть бы свое отбить. Смотри, продашь по тридцать баксов штука, твои десять процентов, по-моему неплохо. Сам бы по магазинам прошелся, но некогда, другие дела ждут. Ну, давай, за успех нашего безнадежного дела!

Говоря все это, Абрам Карлович достал из ящика письменного стола квадратную бутылку шотландского виски, наполнил стаканы и протянул один из них мне.

Генерал Андрей, окончив разговор, присоединился к пирушке, которая стала разгораться, потому что через несколько минут в кабинете появилась ещё парочка коллег с ворохом сумок и свертков, откуда как по волшебству появились красивые бутылки, аппетитная закуска, рыбная и мясная нарезки, фрукты.

Возвращался домой я в восторженном состоянии, нагруженный пачкой залежавшихся альбомов, искренне желая помочь таким доброжелательным людям. Москвичи, шутки в сторону, чрезвычайно доброжелательны и терпеливы к гостям. Они любят и облагораживают свой город, свой огромный странноприимный дом. Делясь этими мыслями, я совершенно забыл, что несколькими днями ранее клял тех же москвичей, своих соседей, чуть ли не последними словами, говорил о тупости и однообразии как городского порядка, так и самих горожан, настаивал на их недружелюбии. Чуден человек и чудны его мысли, особенно после неумеренного принятия внутрь горячительных напитков.

Я очень люблю свой родной город, которому оказался не нужен и который давно забыл, как меня зовут, а может, никогда и не знал этого. Я люблю свой родной город, а живу в другом, который постепенно стал мне родней родного. Я люблю московские музеи, звон чудом уцелевших колоколов, люблю книжные и антикварные магазины, обилие шикарных вещей и первоклассной еды, но люди, с которыми я живу бок о бок, честно признаюсь, мне по большей части безразличны, а порой просто противны. Мои земляки, литераторы Наташевич и Корольков живут здесь на десяток лет меньше меня, хотя кое в чем не просто преуспели, а превзошли мои скромные достижения. Первый в немалой степени благодаря помощи своего малого народа, который ревностно следит за своими питомцами, сладостно повинуясь зову крови, а второму труженику пера сильно помогала армянская колония, так как вторым браком он предусмотрительно женился на армянке. Все-таки восточная женщина - удивительный феномен. Наша, русская, действительно коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, но она же тебе душу вынет за нечищеные башмаки, в которых ты неосмотрительно прошлепал по ковру, она бросит тебе несвежие носки прямо в лицо, если ты ненароком не уберешь их на место, ложась спать, а восточная женщина не посмеет беспокоить своего повелителя и будет грызть кости, чтобы только был сыт и ублажен её ненаглядный муж.

Я люблю абстрактных идеальных москвичей и не люблю конкретных, вернее, я их просто не понимаю. Я не понимаю, как может жить в одном месте огромная копошащаяся масса госчиновников, откровенно обворовывающих всю страну. В столице крутится до девяноста процентов общего российского капитала, и никто не хочет отрабатывать эти деньги: таксист не хочет везти за положенную таксу куда-либо в сторону от собственного маршрута, продавец не хочет улыбаться и продавать дефицит, да вообще что угодно, учитель не хочет учить, а врач - лечить за сущие копейки и совершенно правы в этом, чиновник не хочет разрешать зарабатывать кому угодно, минуя его личный чиновничий карман. Любая государева свора на любом уровне решает прежде всего и только свои сиюминутные нужды, совершенно не думая о бедах нации, но зато бесконечно твердя о своей безграничной заботе, эдакий старик, севший на шею Синбаду-Мореходу. Многонациональность разделила враждующие группировки ещё и по данному принципу. Город превратился в один гигантский мусоропровод, третий Рим движется к неизбежной гибели. Вавилонская башня рано или поздно обрушится и на её месте останется только котлован, о котором писал Андрей Платонов, вавилонская яма, которая постепенно зарастет, заполнится мусором, как рана на человеческом теле зарубцуется с годами.

Я, конечно, знаю, что прав Антон Павлович: Кимры добывают себе пропитание сапогами, Тула делает самовары и ружья, что Одесса портовый город, но что такое столица и что она делает - я до сих пор не знаю. Ворует, как испокон веку вся Россия. Ворует сама у себя. Конечно, существует президент, то ли окончательно больной, то ли относительно здоровый, тусуются и тасуются его помощники и его карманная оппозиция, крикливо заявляют о себе депутаты и функционеры всяких мастей, все они постоянно ссорятся, упрекая не без основания друг друга в коррупции и только и делают, что удовлетворяют свои человеческие и нечеловеческие, политические амбиции. Впрочем человеческие, это сильно сказано, все они давно потеряли маломальский человеческий облик и стали марионетками большого политического театра, слабым отражением которого служит передача "Куклы" на канале НТВ.

А чем живут обычные люди? Они повторяют обрывки разговоров своих минутных кумиров, они, как моя теща, умиляются то смазливости начинающего политикана Менцова, то рыжине волос Бучайса, они снисходительно относятся к деятельности городского головы Плужкова, который чуть ли не единственный пытается сохранить и улучшить жизнедеятельность огромной сточной канавы, новой вавилонской ямы некогда великой страны.

А как живут эти обычные люди? Стыдно сказать, только евреи-подростки, как и сто лет тому назад, исправно посещают общественные библиотеки и стремятся выбраться наверх из мерзкой клоаки. Остальные нации и народности по-обломовски дремлют, хватанув первинтина или в просторечии "винта". Действительно, и тут Чехов оказался пророком, во всем городе я не знаю ни одного честного человека. Если претендующий на эту сомнительную в наше время честь не крадет сам, то во всяком случае не мешает красть соседу и автоматически является соучастником. Крадут, не отрабатывая зарплату, бездельничая. Берут взятки. Берут все: работники военкоматов и учителя, врачи и милиционеры, юристы и таможенники, крупные банкиры и мелкие чиновники... Особенно чиновники, число их при Мельцине не иначе как утроилось или учетверилось.

А те, которые взяток не берут, например, почтовые служащие или сидельцы в мелкооптовых контейнерах, те играют в карты, много пьют и пытаются жениться на богатой. Даже от девушек давно не веет нравственной чистотой, а после успеха фильма "Интердевочка" большинство их чуть ли не с детсадовского возраста готовится замуж за богатого иностранца и даже выход на панель им не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Безвыходным положением является для них жить на одну зарплату, которую задерживают по полгода. Это ж надо такое придумать, сначала обобрать бедных стариков и старушек, отняв у них похоронные деньги в государственных сберкассах и отказав цинично в немедленной компенсации (сталинские займы оказались цветочками), потом правительство безнаказанно разрешило "остричь" благоглупых баранов, решивших превратиться в рантье, позволив вложить свои маленькие денежные кирпичики в "пирамиды" и, наконец, уже вся начальствующая свора в бесовском хороводе стала "крутить" многомесячно задержанные зарплаты, превратив свободных, но недальновидных граждан в своих новых крепостных, в своих рабов, как в дохристианские времена. Но вернемся к девушкам, они ещё в школе хотели стать проститутками, практиковались мало помалу, а потеряв здоровье и устав от грязной работы, выходили, если получалось, замуж, сразу толстели и тонули в тине обывательского существования, постепенно опускаясь на дно вавилонской ямы. Всем сестрам по серьгам. Вавилонской блуднице и яма - вавилонская.

III

В городе много домов, много улиц, много движущихся машин, транспорта, много людей в этих машинах, в этом транспорте и помимо. Устаешь от всего этого изобилия, от сутолоки и хочется забиться в щель, желательно не половую. Хочется за город, на природу.

Так случилось, что меня с женой пригласила к себе на дачу одноклассница её подруги и совершенно случайно она же оказалась матерью художницы, с которой я работал в издательстве. Муж художницы занимался издательским бизнесом при поддержке церкви, а её отец был стоматологом (положительно, согласно этому повествованию по числу моих знакомых стоматологов Россия на первом месте в мире по обеспеченности ими на душу населения, хотя лично я обращаюсь к стоматологам настолько редко, что рот мой, прошу прощения, ещё одна маленькая вавилонская ямка), а мама, бывшая красотка, теперь домохозяйка с большими претензиями на аристократизм манер и выпестывание салона. Запомнилось её постоянное брюзжание, мол, жаль только, что люди творческие почему-то постоянно есть хотят и их приходится бесконечно угощать, а в настоящее время сие накладно и даже работающий в три смены стоматолог не может обеспечить бесперебойное функционирование салона.

Дача оказалась двухэтажным незавершенным строением, но крыша, слава Богу, не протекала, на первом этаже был великолепный камин, имелся и цветной телевизор с плейером, набор всевозможных фильмов-новинок: и боевики, и мистика, и фэнтези, и дамские мелодрамы, и даже мультфильмы. После шашлыка, зажаренного на вольном воздухе, и водки вперемежку с импортным пивом я "перегорел" и очнулся только наутро с сильнейшей головной болью и желанием немедленно "свалить" домой с чужой мансарды, но Маша меня утихомирила и завтракали мы все вместе чинно-благородно овсянкой с беконом. Как на туманном Альбионе, под чудо-звуки Альбинони мы развлекались болтовнею, а не зевали, словно сони.

Вечером стоматолог доставил нас с Машей почти до дому, ему нужно было утром уже заниматься больными, а его обаяшечка-старушечка жена осталась возле камина поджидать молодого любовника, скотника из соседней деревни, о чем Маше под страшным секретом поведала моя коллега-художница, которая не видела ничего неестественного в том, что её мать в свои шестьдесят с небольшим хочет ещё жить нормальной половой жизнью, жаль, что папа так устает на работе, что его уже на все не хватает. И скотнику хорошо, это тебе не за скотиной ухаживать: пей виски, смотри порнушку и делай то же самое, соседским бабам или девицам ещё бутылку ставить надо, а тут тебя накормят-напоят и ещё постоянно перепадают подарки: сигареты, зажигалки, а то и джинсы на 23 февраля или 9 мая.

А утром я совершенно случайно пересекся с Иваном Черпаковым, поэтом из солнечной Мордовии, который тоже довольно давно жил в столице и работал в журнале "Визави", куда перебрался после вынужденного ухода из журнала "Кресало". Я как-то дал ему первый вариант своего рассказа-эссе о неизвестном поэте, который на удивление ему понравился (стихов моих он, видимо по вполне понятной ревности, не жаловал) и он ещё раз настоятельно предложил мне пойти к ним на работу. Только что ушел в "Интеркнигу" коммерческий директор журнала и вакансия требовала немедленного заполнения.

И я решился. Дело неожиданно быстро сладилось. Один из учредителей журнала, одновременно коммерческий директор крупного еженедельника Бабов отдал приказ о моем зачислении через полчаса после разговора, возможно, его тронула моя наивность, с какой я, узнав об окладе Ивана и его со-редактора Евгения Висковатова, попросил сократить мой предполагаемый оклад вдвое, приравняв к их заработкам. Очень быстро я узнал, что мои новые коллеги одновременно работают в приложении к еженедельнику, где получают "зелеными" и на порядок выше, но слово не воробей, вылетит - не поймаешь. А Бог с ним, всех денег не заработаешь, всех девушек не перецелуешь, хотя стремиться к этому, безусловно стоит.

Так началась моя новая служба. Я приходил в одну из двух комнат на пятом этаже гигантского здания, которое почти все было сдано в аренду, а денежки текли в карман кучке избранных, среди которых выделялся некий замглавного, унылый писатель, прославившийся несбывшимся прогнозом успешного путча и носивший надоевшую всем до чертиков, а возможно и ему самому, маску "плейбоя". Длинный, лысый, в очках, шевеля огромными усищами, он чаще всего сидел в буфете и, что-то жуя, пил нескончаемое пиво, в чем заключалась в основном его журналистская деятельность. Итак, я приходил и садился на свободный стул (принадлежащий мне по наследству кабинет заняла бухгалтерша и все время нашей совместной работы, видимо, она боялась моих возможных претензий) и за несколько минут решал все основные вопросы, мучаясь потом необходимостью изобретения новых производственных задач. Коллеги играли в больших журналистов, придумывая остроумные заголовки в полосах, которые представляли собой буквальную кальку популярного американского еженедельника. Американцы тогда всерьез надеялись внедриться в нашу инфраструктуру, в том числе и в СМИ. Они не понимали, что русское извечное распиздяйство (основной, на мой взгляд, признак национального характера) непреодолимо и сколько ни гатить болото, топь все равно сожрет что ни попадя и не подавится.

Иван Черпаков, молодой ещё парень по меркам ЦДЛ-ской сволочи, имел довольно-таки типическую внешность столичного литератора-интеллигента: круглые очки, длинные грязные волосы, жидкие усики. Добавьте к этому нудный голос, не менее нудный, хотя и упрямый характер, дьявольское вполне комсомольское честолюбие, то понятно, что только терпение, с которым я выслушивал его постоянное нытье, его жалобы то на первую, то на вторую жену, каждая из которых по странному совпадению годилась ему по возрасту в матери (такой он был неутомимый геронтофил), как-то примиряло его с моим тоже раздражающим многих образом вечного жизнелюба.

Да, забыл добавить для справедливости, Черпаков мух не ел и не повторял, что они кисленькие, все-таки за сто лет русская натура отчасти цивилизовалась, он любил сосать импортное пивко и смолить сигарету за сигаретой. Пьяненький, он криво улыбался, потом мрачнел, наливался злобой и казалось порой, что он рванет на груди рубаху и пошлет свою благоверную к чертовой матери, где она уже обреталась неоднократно, брошенная предшествующими любовниками. Злые языки недаром судачили, что Ваня и Таня частенько поколачивают друг друга, когда нарежутся до опупения, но лично я этого не видел и пересказывать чужие домыслы не берусь.

IV

Наш журнал "Визави" издавали двое: редакция еженедельника "Столичные зори" и концерн "Башлачев". Владелец концерна Лев Израилевич Башлачев занимал мое воображение довольно долго. Типичный еврейский мальчик из приличной семьи (папа - архитектор, мама - врач) он играл в детстве на скрипке, окончил фельдшерское училище и работал художественным руководителем кишиневского Дома пионеров, когда началась горбачевская перестройка. Заложив в ломбард списанные телевизоры, он на вырученные деньги купил по блату автомашину, которую немедленно поменял на несколько вагонов минеральных удобрений, под наличие которых взял кредит, и арендовал склады воинской части в Бендерах, где разместил прибывающую гуманитарную помощь, которую стал перегонять в глубинку и продавать с большой прибылью, отстегивая какие-то проценты на культуру-мультуру, в том числе и на журнал "Визави", потом акционировал и ухватил контрольный пакет акций почти всех хрустальных заводов в Гусь-Хрустальном, затем приобрел несколько косметических фабрик и завод по изготовлению натуральных соков в Ярославской области, а потом используя ресторанное знакомство с замминистром финансов, стал заметным финансистом, сблизился с Артемом Тарасовым и на паях с ним стал сочинять совсем уж космические прожекты, купил особняк в Лондоне, дачу в Красной Пахре, стал депутатом Государственной Думы и даже пытался выдвинуть свою кандидатуру в президенты России, но какие-то там поправки не позволили, кажется, ему просто пригрозили люди всесильного тогда генерала Наждакова.

Наша первая встреча с боссом прошла вполне благопристойно. Я очень боялся этой встречи, ведь Лев Израилевич уволил моего предшественника в пять минут за ерундовую оплошность, которую ещё надо было доказать, забавно, что в ответ на все мои аргументированные предложения по улучшению работы журнала и изысканию дополнительных источников финансирования, он пошутил: "Кажется, Вы хотите поменяться со мной местами, но мой стул пока крепкий, а стол тоже не шатается".

За несколько лет я понял: все его проекты заключались в мгновенной конвертации любых полученных в кредит денег и переводе их за рубеж, что при огромной тогда инфляции давало существенную прибыль при обратном разконвертировании. Когда же курс доллара стал иным, а инфляция уменьшилась, Башлачев тут же скис, сдал, как шарик, из которого подвыпустили воздух и скрылся на берегах туманного Альбиона, кажется навсегда.

Но тогда до этого невеселого итога было далеко, и невероятно было даже подумать, что такой финансовый гений и человек-колосс может рухнуть и разориться.

Когда я зашел в наш кабинет, Юра Емелин, сотоварищ по журналу и соответственно ответственный секретарь "Визави", увидев меня, всплеснул короткими увесистыми ручками и, широко улыбаясь, произнес:

- А только что твоя Маша звонила. Справлялась, где ты. Я подстраховал и прикрыл тебя грудью, как Александр Матросов. На всякий случай, может, ты у бабы...

- ?

- Ну мало ли. Дело молодое. Ты же - известный ходок. Неужели уже налево не рулишь больше? Ни за что не поверю.

- И не верь. Но мне не до этого. Тут книги читать некогда. И потом где? Вечный мужской вопрос в России: есть чем, есть кого, но негде. Не приведу же я сюда, в редакцию.

- А что? Приводи попозже, после восьми. И тренируйся на здоровье. Лично я со своей последней подружкой в "Кресале" так и делал. Как-то к нам Юрий Левитанский заскочил и очень мне завидовал и к Лике подъезжал, стоило мне отлучиться на минутку. Кстати, тебе моя Лика нравится?

- Какая Лика?

- Лика, наборщица наша. Что, неужели внимание не обратил? Настоятельно советую, но только платонически, я тебе знаю. А я с ней уже второй год живу. Нет, как ты Лику не разглядел, у неё такая фигурка! Загляденье. Но больше ни-ни, смотри у меня, даже пальчиком не касайся. А то руку с корнем вырву. Я дюже ревнивый, во мне кровь гуляет шляхетская... И вообще я по духу самурай.

- Да ты что, Юра. У меня на женщин-коллег и знакомых с юности табу. Можно сказать, ни разу в жизни.

- А ты мне гарантию дай. Без почти.

- Ну что ты, Юра.

- Вот-вот, я-то что, а у тебя, смотрю, глазки уже разгорелись. Да шучу я, шучу. А вот Маша тебе действительно звонила и хотела свидание назначить.

- А где она?