— И не надо. Донесу!

— Подожди, дай чуть-чуть отдохнуть. Слушай, вот я лежала и думала: сама виновата! Убежала, а теперь не увижу ни Клаву, ни маму.

— Да брось ты! Теперь-то беспременно поправишься. Там знаешь какая старушка? Учительница гимназии. Это тебе не чердак.

Севка повязал Зине Клавин платок, надел на нее пальто и встал рядом на четвереньки.

— Берись за шею, полезай на спину! Вот так… А теперь пошли.

Встал и понес Зину по скрипучей лестнице вниз, радуясь, что навсегда покидает это постылое место.

Глава VIII

ХОЗЯИН НЕ ПРОГАДАЛ

Свалилась с Севки одна забота, навалилась другая. Пообещал он сгоряча Елене Ивановне что-то придумать. Но вот уже неделя на исходе, а он еще ничего не придумал. Зине-то теперь хорошо: лежит в отдельной комнате, в мягкой и чистой постели. Елена Ивановна вымыла и остригла Зину. Она же поит ее с ложечки сладким чаем с сухарями — ничего другого больная есть не может. Временами Зине становится чуть полегче, и тогда она просит поиграть для нее на рояле. Старушка отворит дверь и играет.

Но каково Севке? Он-то ведь обещал!

С утра натаскает из колодца воды, принесет из сарая дров для плиты, наколет лучины для растопки, заглянет к Зине сквозь узенькую щелочку двери — и вон из дому. Целый день его нет.

Ходит Севка по городу из конца в конец в поисках какого-нибудь заработка. Где только не побывал! Но никто не нуждается в его услугах. Разве что перепадет ему мелкая работенка за тарелку щей.

Однажды набрел на толпу женщин, стоявших, задрав головы, подле высоченной липы. На самой макушке сидел здоровенный серый кот. Спасаясь от собак, он вскочил на дерево, а когда глянул вниз, как видно, струхнул: сидит и орет! И смешно, и жалко.

— Второй день сидит! — сокрушается хозяйка. — И никак его оттуда…

Рядом крутятся ребятишки, подают бестолковые советы.

— Я вам его, тетя, сниму! — сказал Севка.

Скинул полушубок, обнял ствол дерева. Подтянувшись, обхватил липу ногами, перекинул руки повыше. Снова подтянулся, снова перехватил руками. А там и сучья. По сучьям-то всякий влезет.

Одичавший кот замолк было на минутку, потом заорал еще страшнее. А Севка приближается, обдумывая, как бы половчее его захватить, чтоб не оцарапал.

Но кот не стал дожидаться. Сам кинулся на спасительную Севкину спину и намертво повис, уцепившись за гимнастерку. Не только, правда, за гимнастерку: кое-где он достал когтями и тело.

Севка терпит, осторожно лезет вниз со своей ошалевшей от страха, орущей ношей.

Хозяйка на радостях накормила Севку да еще и денег ему:

— Вот, купишь себе чего вкусненького.

Севке не до вкусненького, ему надо что-то принести в дом.

На следующее утро он захватил из посудного шкафчика порожний стакан и отправился на базар покупать для Зины мед.

Идет не спеша, разглядывает, кто каким товаром торгует. Наконец набрел и на мед. В передке рессорной повозки стоял высокий липовый бочонок. Распряженная пара коней у задка жевала сено, похрустывая. Хозяин зачерпывал ложкой из бочонка густой, засахаренный мед, накладывая кому в горшочек, кому в миску, ставил на весы.

Протянул и Севка свой стакан.

— Что такую пустяковую посудину захватил? — удивился хозяин. — У нас товар — первый сорт. Пальчики оближешь.

— Я, дядя, не для себя. Для больного человека.

— Понятно. А что так мало берешь?

— Денег нет, — вздохнул Севка. — Заработать-то негде.

Хозяин смерил Севку быстрым взглядом, спросил:

— Ты вроде нездешний?

— Нет, мы из России, — ответил Севка. — Ехали с сестрой в Читу к тетке, да сестра в дороге заболела. Тут и застряли. Спасибо, добрая старушка приютила, а то хоть пропадай.

— Сестра-то постарше тебя? — полюбопытствовал хозяин.

— Моложе, — соврал Севка. — Мне четырнадцатый пошел, а ей и двенадцать не сравнялось. Остались без родителей, вот и едем.

— Грамоте знаешь?

— Знаю. Три зимы в школу отходил. Ходил бы и дальше, кабы не война.

Хозяин пожевал соломинку, предложил:

— Айда со мной, паря! Жидковат ты, ну да уж как-нибудь… Мне работник нужен. Мельницу небольшую держу, и хозяйство кое-какое ведется. А тут еще недавно овдовел. Остался мальчонка-малолеток. Придется, как видно, новую хозяйку в дом выводить. Ну, да это дело сурьезное и неблизкое… Так согласен в работники? Будешь сыт, одет, обут.

И обрадовался Севка, и растерялся. То было не найти хоть какую, а тут и работа настоящая, да не подходит.

— Как видно, не судьба, — сказал он хозяину. — Сестра-то у меня в тифу лежит. Старушке этой ее не прокормить. Пока слабая, еще так-сяк, а дальше-то… Когда еще я что-то заработаю?

— Ну, это дело поправимое. Если сговоримся, могу тебе кое-что вперед заплатить, под будущую, значит, работу. Она тут на эти деньги и подкормится. А поправится — можно и ее забрать, что ж с вами, сиротами, поделаешь?

Севка не поверил ушам: такая выгодная работа ему и не снилась. А все равно не подходит. Ехать ведь не на какую-нибудь неделю или две… Уж было хотел отказаться, да сообразил, что в таком деле не ему решать: старушка-то с Зиной давно последним куском делится.

— Мне, дядя, надо посоветоваться, — сказал Севка.

— Так беги советуйся. А я тут справлю свои дела и заверну. Тебя как найти-то?

Прибежал Севка, поставил мед, рассказал Елене Ивановне, какого встретил человека.

— Только я ему маленько поднаврал. Сказал, что Зина мне сестра. Так она и вправду как сестра…

— Правильно, Сева. Как сестра! — согласилась Елена Ивановна. — Ну что ж тебе посоветовать? Конечно, в работники ты еще маловат. Но зато в деревне теперь посытнее.

— А эскадрон? — напомнил Севка.

— Повоюет и без тебя! Успеешь еще, разыщешь… Наверно, надо тебе ехать с этим хозяином. Он где?

— Заедет, я ему сказал, как найти.

— Так и решим, Сева. А за Зину не беспокойся. Подниму девочку! — пообещала Елена Ивановна.

Согласился Севка — переломил себя. Обещал ведь Елене Ивановне что-то придумать. А оно придумалось без него. Ну, да не навек же едет…

Выехали на следующий день с рассветом. Отдохнувшие кони резво взяли с места, звякнул под дугой колокольчик, раскатился по всей улице.

Оглянулся Севка. Стриженая головенка Зины торчит в окошке. Зина что-то кричит, машет рукой. А Елена Ивановна стоит у калитки, простоволосая, седая. Скомканным платочком сушит на щеках слезы.

Кони свернули за угол, присела на ухабе дорогая рессорная повозка, хозяин махнул кнутом. И нету милого Севкиному сердцу домика! Только конские крупы перед глазами, только комья земли с непросохшей дороги бьют из-под копыт в передок повозки да соловьем разливается колокольчик.

Куда ты, Сева? Надолго ли? Что ждет тебя в этой лесной, неведомой стороне? Хватит ли силенок? И найдешь ли ты среди новых людей хоть каплю ласки?

А кони несут. Уже и Тюмени нет. Лишь маячат вдалеке колокольни церквей да стремительно летит под копыта дорога…

— На-ка вожжи, а я подремлю чуток, — распорядился хозяин. — Что-то разморило. Да придерживай, не томи коней. Дорога-то велика.

Принял Севка вожжи и кнут. Вот он уже и работник! Хозяин может подремать, а работник не может. Ну, да если взялся за гуж, не говори, что не дюж!

Петляет лесная дорога. По обе стороны стеной выстроились кедры, лиственницы, пихты. Вершины освещены солнцем, а здесь, внизу, густая тень. Красиво! Но какая-то эта красота непривычная, словно пугает. Даже не верится, что где-то есть человеческое жилье, что эта глухомань когда-нибудь кончится. Кони похрапывают, ставят уши, косятся по сторонам, выгибая шеи. Может, зверя чуют. А внизу, под копытами, переплетенные корневища, как змеи. Тряская дорога! Но хозяин, видно, привычный. Привалился к задку, вытянул ноги в больших, напитанных дегтем сапогах, спит. Севка поглядывает на него украдкой: что за человек? Высокий, худощавый, черные с проседью усы и борода.

Дорога круто пошла в гору. Кони припотели, тяжело задышали, с натугой. Севка соскочил, ослабил на коренном чересседельник.

Хозяин приоткрыл глаза, вприщур глянул на Севку, подумал одобрительно: «Знает, шельмец! Кажется, не прогадал я с работником…» Хозяину ведь и невдомек, что Севка — из кавалерии.

Глава IX

НЕ В ГОСТЯХ

В Сибири все непомерно огромное. И леса без конца и края. И реки — не окинешь глазом. И села — хоть редки, зато велики. На две, на три версты тянутся они по берегам рек, дымят в синее небо трубами, скрипят журавлями колодцев, пугают прохожих и проезжих оглушительным лаем псов.

Под стать тем немногим, которые уже повидал Севка в дороге, оказалось и село Гусаки, где живет Егор Лукич Ржаных, Севкин хозяин. Срубленные из толстых лиственниц дома в один, а то и в два этажа поставлены на века. Просторные, украшенные резными наличниками, они говорят о достатке и внушают уважение.

Двухэтажный, под железной крышей дом Севкиного хозяина стоял суровый, нахмуренный. Это был старый дом, рубленный еще дедом Егора Лукича. Давно не мытые окна в зеленых наличниках смотрели на улицу устало, словно в мрачном раздумье. Никто не вышел встретить хозяина, не распахнул тяжелых ворот. Только черный лохматый Турбай молча вылез в подворотную щель и, подойдя к повозке, поглядел на хозяина единственным глазом, вильнул хвостом.

Года четыре назад за какую-то провинность Егор Лукич хлестнул в сердцах Турбая сыромятным кнутом — высек глаз. Но пес оказался не злопамятным — давно простил.

Крякнув, хозяин слез с повозки, стуча тяжелыми сапогами, поднялся по ступенькам крыльца, пнул скрипучую дверь в сени. Сойдя во двор, распахнул ворота, приказал:

— Заезжай!

Севка тронул коней, въехал во двор, как в крепость.

Распрягли, вкатили под поветь забрызганную дорожной грязью рессорную повозку. Севка подхватил хомуты, повесил на вбитые в стену колышки, оглянулся.

— Так! — одобрительно кивнул Егор Лукич. — Погодя напоишь коней, а сейчас пойдем в дом.

В сенях на затоптанном крашеном полу играл с котятами мальчик лет трех в нахлобученном косматом треухе. Гладил котят, подзадоривал и хохотал над их проделками. Но когда отворилась дверь, мальчик испуганно оглянулся, примолк.

— Опять ты под ногами, Назар, — с досадой проговорил Егор Лукич и махнул рукой. — Горе луковое…

Мальчик не ответил. Зябко поежился и потупил грустные карие глаза.

— Хворый, — объяснил хозяин. — Четвертый год пошел, а еще не ходит и не говорит. Уж лучше бы господь прибрал, все равно не жилец.

В кухне, возле большой закоптелой печи, ссутулившись над лоханью, стирала белье высокая худая женщина. Пахло щелоком, над лоханью клубился пар.

— Собери-ка поесть, Степанида, — приказал Егор Лукич. — Да поживей! Напустила туману на весь дом.

Женщина выпрямилась, молча поглядела на Егора Лукича, перевела взгляд на Севку.

— Это еще кого привез? — спросила баском. — Комиссара, что ли? Вон какая звездища на шапке.

— Работника привез. Тебе в помощь. А то ведь ты меня, считай, перепилила.

— Работника? — с издевкой переспросила Степанида. — От такого сопливого работника толку, как от полыни сладости.

Севка смолчал.

— Насчет толку — это не бабьего ума дело, — повысил голос хозяин. — Тащи-ка на стол. Или не слыхала?

Вытерла Степанида фартуком большие, покрасневшие от горячего щелока руки, взялась за ухват. Хозяин повел Севку в чистую горницу.

— Пулемет, а не баба! — кивнул он в сторону кухни. — Ей слово, а она — ла-ла-ла! Братняя жена. Меньшого брата, Макара. Помогает мне по хозяйству. На работу, правда, люта, но и на язык тоже… Чистый пулемет.

Егор Лукич сходил в чулан и вернулся с бутылкой водки. Усевшись за стол, встряхнул бутылку, поднес к глазам:

— Слеза! Это еще николаевская. Но ты, Савостьян, как говорится, на чужой каравай рот не разевай — на выпивку не рассчитывай. Потому как не в гостях у меня. Это крепко запомни.

— Что вы, Егор Лукич! Я и не пью вовсе, — покраснел Севка.

Вошла Степанида с большим закоптелым чугуном щей. Налила полную миску хозяину, а Севке — миску поменьше, тоже полную. Жарких, обжигающих щей, в которых плавали хлопья растолченного свиного сала!

Егор Лукич выпил полный стакан водки, поморщился, утер усы и, крякнув, начал хлебать щи.

Взял и Севка деревянную ложку, зачерпнул, остудил, вытянув губы в трубочку, отведал. Эх, и хороши!

Скрипнула филенчатая створка двери, показалась большая круглая голова Назарки. На четвереньках он преодолел порог, подполз к Севке, ухватился за штанину и встал на кривые ноги. Севка поднял его к себе на колени:

— Хочешь есть, Назарка?

Повернул голову, глянул на Севку большими грустными глазами, кивнул.

— А ты скажи: «Ха-чу!»