И тут остановился поезд. Вскочил Севка, упираясь ногами, откатил тяжелую дверь. В образовавшуюся щель на него глянули высокие, холодные звезды. Поезд стоял в чистом поле — кругом ни жилья, ни огонька.

— Что там приключилось, Дорофеич? — спросил кто-то невидимый простуженным, хриплым голосом.

— Приключилось! Паровоз не может взять подъема, котел пару не держит.

Поезд расцепили. Под колеса подложили железные башмаки, чтоб не катились под уклон отцепленные вагоны, и стали ждать, пока машинист свезет на станцию головную часть и вернется за хвостовой.

Вернулся он уже засветло. К тому времени Севка совсем закоченел. Он теперь не ложился на солому, а только слонялся по заиндевелому вагону, стуча лаптями да растирая озябшие руки.

На станции ему удалось разжиться кипятком. Согрелся и повеселел. «Это с непривычки, — решил Севка. — Как же другие ездят… Небось привыкну».

Двое суток он маялся в промороженном вагоне, почти не спал. Очень хотелось есть, но Севка, как мог, экономил паек: где еще удастся пополнить запасы?

Наконец приехали в Оршу. Станционные пути были густо забиты поездами. По междупутьям метались толпы людей, приступом брали переполненные товарные вагоны. Ругались озверевшие мужики, истошно кричали женщины, плакали закутанные в разное тряпье ребятишки. Люди гроздьями висли на буферах, забирались с узлами на крыши вагонов.

— Игна-атка! Игна-ат!.. — вопила женщина в цветастом платке. — Люди добрые, мальчонка потерялся…

Но люди не слышали один другого. Они думали лишь о том, как бы вдавиться, втиснуться в какой-нибудь вагон и ехать. Как угодно, но только бы ехать, а не околевать здесь.

Выбрался Севка на широкую платформу, зашагал к вокзалу. Мимо горланивших мальчишек-газетчиков, мимо будки с облупленной вывеской «ипяток готовъ», под которой тоненькой струйкой бежала из крана горячая вода, стекая с заледенелой платформы по глубоко промытому извилистому руслу. На стенах пустых вокзальных ларьков, на специальных щитах синей краской нарисована была сложенная в кулак рука с оттопыренным указательным пальцем и надписью под ним. Иди по направлению пальца — найдешь все, что надо: дежурного по станции, багажное отделение, билетную кассу. Удобство! В пять минут Севка отыскал комендатуру.

В огромной комнате плавал табачный дым. Густая толпа осаждала дубовый письменный стол, за которым сидел молодой комендант. Светловолосый, выбритый, затянутый в ремни. Перед ним лежал раскрытый кожаный портсигар, полный толстых папирос, из которого кто хотел, тот и закуривал.

— Папиросками не отделаешься, — напирал пожилой командир с розовым шрамом через висок. — У меня бойцы без продовольствия, кони без фуража…

Комендант молчал.

— Ты что, товарищ, окаменел? Известно тебе, что мой батальон по приказу еще вчера должен занять участок фронта?..

— Известно.

— Так почему держишь?

— Безделицы нет — паровоза, — усмехнулся комендант. — Ночью депо обещает выдать внеочередной. Тогда и отправим.

— Ночью? А ты не врешь, товарищ?

Не успел отвалить один, как налетели сразу двое:

— У меня артиллерийский полк полного состава…

— Здоровые потерпят! — перебила женщина в барашковой папахе. — Тут тяжелораненых не пропускают…

— А у меня фураж, — протиснулся вперед маленький и шустрый интендант. — Кони без овса и сена в атаку не идут. Голодному коню не прикажешь…

Понял Севка, что к коменданту ему не пробиться, и протиснулся в уголок, где за маленьким столиком, согнувшись в три погибели, сидел длинный и тощий, как селедка, писарь в стеганой телогрейке.

— Вижу, писанины у вас, дядя, просто невпроворот, — дипломатично заметил Севка.

— Что верно, то верно! — кивнул писарь. — Ее бы на троих хватило, а мне, брат, одному приходится.

— Хотите, помогу?

— Не положено. Ты лицо гражданское.

— Нет, я военное лицо, — возразил Севка и достал из-за пазухи бумажник. — Вот прочитайте.

Писарь пробежал глазами документ и с удивлением поглядел на Севку:

— Верно, военное! Выходит, из госпиталя. А сейчас куда?

— Ищу эскадрон. Мне посоветовали: узнай, мол, в Орше у коменданта. А к нему и не подступиться.

Писарь протиснулся к комендантскому столу, выдвинул ящик и долго листал какую-то книгу. Потом вернулся на место, шепнул:

— Есть такой! Неделю назад проследовал.

— Всего неделю? — удивился Севка. — А куда проследовал?

— Ишь чего захотел. Этого, брат, и я сам не знаю. Поезжай до Вязьмы, а там выяснишь дальнейшее направление.

Смекнул Севка, что писарь не договаривает. «Ну и не надо! Если на Вязьму — это не иначе как против того атамана. Спасибо, комендант показал карту».

Вот и осталась всего одна дорога! Теперь только сесть в воинский эшелон и катить.

Выбрался Севка на железнодорожные пути, начал с опаской подлезать под нескончаемо длинные составы. Низко нагибается, чтоб не зацепиться сидором на случай, если поезд тронется.

На седьмом, а может, на восьмом пути увидел наконец то, что искал — дымок над вагоном. Кухня!

Остановился, поразмыслил. К кухне решил сразу не подходить. Еще подумают, что зарится на чужую кашу. Повел глазами вдоль состава, заметил отворенную дверь вагона, услышал негромкие переборы гармони.

— Этот эшелон куда, дядя? — приблизился Севка.

Пожилой боец сидел, свесив из вагона ноги, пришивал к шинели заплатку. Вздрогнув от неожиданного голоса, он ткнул себе иголку под ноготь.

— Ч-черт тебя вынес! — ругнулся. — Любопытно ему, куда эшелон…

— Хотел попроситься подъехать, — примирительно сказал Севка.

Из глубины вагона выглянули другие бойцы, гармонь замолкла.

— А в чека ты не хотел попроситься? — басом прогудел здоровенный детина с намыленной щекой. — Чеши-ка отсюда, а то и недобритый сведу. Шляются тут всякие… Увижу еще — пеняй на себя.

«Вот тебе и горяченькое! — вспомнил Севка совет коменданта. — По росту судят. Нет бы документы спросить!»

На путях полно набитых битком поездов, а который из них на Вязьму? Попробовал Севка разузнать, но никто его не стал слушать. Побрел снова на вокзал.

У будки с кипятком остановился, вынул из мешка Котелок, сунул под кран.

— Не готов, брат, дрова сырые! — выглянул в фортку седенький старичок в форменном картузе. — Валяй, милок, ко мне греться. Побеседуем, а там и кипяток сготовится.

Вошел Севка в будку — теплынь! Присел на лавку, огляделся, спросил:

— На восток — это в какой поезд садиться?

— На восток? На Дальний, что ли, Восток?

— Ага, на Дальний, — кивнул Севка.

— Эк куда хватил! По нынешним временам туда год езды. Это, милок, через Москву. Но через Москву нет резона — завязнешь в ней. Лучше кружным путем: через Вязьму — Лихославль…

— А который поезд на Вязьму?

— Больно ты, хлопец, востер! Того не ведаешь, что поезд тот, может, через неделю пойдет. Не мирное время… Послушай, — спохватился кипятильщик. — А что у тебя за нужда ехать?

— К родственникам, — мгновенно придумал Севка. — Остался без родителей, а тетя аж в самой Чите.

С недоверием глянул старичок, с подозрением. Навидался он разных оборвышей вдосталь. Прут по железной дороге неведомо куда и зачем. Но Севке вроде поверил — не похож на тех огольцов.

— Прямой резон тебе в воинский садиться, — посоветовал кипятильщик. — В аккурат теперь кавалерию везут сквозь до самой Читы. Только навряд ли возьмут. Потому что передвижение частей есть военная тайна.

— А как же вы узнали? — удивился Севка.

— Так ведь не слепой. А чего сам не доглядишь, сродственник али знакомый скажет. Я, брат, из кондукторов. Это теперь, на старости, готовлю людям горяченькое. Сам товарищ Ленин приказал, чтоб на станциях для народа был кипяток.

— Неужели Ленин?

— А ты думал! Сырая вода — сущая зараза. В ней и тиф-брюшняк, и дизентерия, и черт, и дьявол! А кипяток — то же лекарство. Да вот он и поспел! Где котелок?

Севке уж не до кипятка. Чует, что познакомился с нужным человеком.

— Как же на Вязьму-то? — напомнил он.

— На Вязьму — плевое дело! Будешь наведываться ко мне, так уедешь.

На следующую ночь старик кипятильщик провел Севку к пакгаузу, указал на вагон:

— Влазь! В аккурат прессованное сено. Не так зябко.

Утром вагон прицепили к товарному поезду, и он скоро отошел из Орши. В открытый люк Севка увидел на стене синюю руку с оттопыренным пальцем, кипятильную будку на платформе и открытый семафор на выходе со станции.

Железная дорога — что большая река в половодье. Только не льдины она несет на себе, а людей. Но так же швыряет, трет их в заторах, садит на мели, выбрасывает на берег, ломает и крошит.

А человек ведь не льдина. Ему бывает и холодно, и голодно, и больно, и страшно. Но делать нечего, пустился в плаванье — терпи!

Могучий водоворот подхватил Севку, закрутил, начал швырять. Среди тысяч измученных бессонницей, усталых и голодных людей плывет в общем потоке и Севка.

У каждого свой резон, своя цель. Едут домой отвоевавшие, искалеченные войной бойцы, едут куда-то от голода целые семьи, едут, спасая шкуру, бывшие благородия с фальшивыми документами, едут спекулянты, везут разный товар, едут беспризорные мальчишки. Каждый клянет на все лады железную дорогу, а все-таки едет.

Едет и Севка Снетков. В эскадрон! И сквозь даль видит себя на коне, в строю: справа Трофим Крупеня, слева Ефрем Клешнев.

Севка уже не тот. Притерпелся, пообвык. Он может, как все едущие, сутками не есть и не спать. В Ярославле его обокрали — забрали мешок с последним сухарем, парой нательного белья и шпорами.

На платформе, нагруженной досками, добрался до Вятки. Промерзший, весь в снегу, ввалился в комендатуру, предъявил документ:

— Может, найдется чего в счет пайка. Хоть бы сухарь погрызть…

Комендант красными от бессонницы глазами скользнул по документу, по заиндевелому Севкиному шлему и крутнул ручку телефона.

— Еще один! — сказал в трубку. — Совсем одолели…

Заглянула пожилая женщина в очках, в сером пуховом платке.

— Вот он, голубчик! Забирай, Даниловна, — указал комендант на Севку.

— Куда забирай? — взвился Севка, почуяв недоброе. — Мне в эскадрон… В документе сказано!

— Для меня один документ действителен, вот этот, — нацелил комендант обкуренный палец Севке в грудь, — а все остальные — липа!

Тем временем Даниловна прочитала удостоверение из госпиталя, пригляделась сквозь очки к Севке.

— Погоди-ка, Синяков, — повернулась она к коменданту. — Документ подлинный!

— Может, и подлинный! Да чей он?

Севка догадался, что тут к чему. Распахнул полушубок, гимнастерку, выставил раненое, в рубцах, плечо.

— Подлинный или не подлинный? — закричал, срываясь на плач.

Даниловна притянула Севку к себе, сама застегнула на нем гимнастерку.

— Извини, брат! — сказал комендант. — Кто же знал? Беспризорные мальчишки нас тут совсем извели. Даниловна вот специально дежурит, чтоб в детский дом забирать, а они — ни в какую.

Из Вятки Севка выехал, как ему казалось, настоящим буржуем: буханка хлеба, четыре селедки, завернутые в плотные пожелтевшие страницы «Закона божьего», небольшой пузырек льняного масла и две облатки сахарина: с утра лизнешь — до вечера во рту сладко!

Впервые выехал не на товарном. Комендант посадил в пассажирский поезд, везший раненых бойцов. Тут тоже не жарко — ни угля, ни дров, но по сравнению с товарняками — истинный рай! Жаль только, ехать довелось всего сутки, дальше поезд не шел. А дальше опять где придется. На буфере так на буфере…

На одном из перегонов, уже за Камышловом, захворала в вагоне старушка. Сидела она на своем узле у двери, откуда и куда ехала, никто не знал. Только вздыхала да порой крестилась. Никто от нее и слова не слыхал.

Севка все посматривал на старушку и заметил неладное: прислонилась она к стенке вагона, закрыла глаза. Лицо белое-белое…

На какой-то станции он соскочил, принес в бутылке холодной воды. Но старушка и воду не стала пить.

Люди зашептались, начали поглядывать косо. Севка и сам невольно стал остерегаться этой странной пассажирки.

А среди ночи он услышал шепот:

— Не иначе, тиф у нее. Пока помрет, перезаразит весь вагон… Чтоб я погибал из-за какой-то старухи!.. Знаешь что?