В завозчицкой избе было не продохнуть от духоты и самосадного дыма. Долгими вечерами велись нескончаемые разговоры обо всем. О видах на урожай будущего года, о ценах на зерно, на мочалу, об охоте на зайца, на белку, на сохатого. Но чаще всего говорилось про войну. Носились разные слухи, а толком никто ничего не знал: газеты до Гусаков не доходили.

Один завозчик уверял, что слыхал в Тобольске от верного человека, будто семеновцев выбили из Читы и Советская власть утвердилась сквозь по всему Забайкалью.

Другой божился, что это сущая брехня, что атаман Семенов, слава богу, жив-здоров и к весне обещался быть со своим войском в Иркутске.

Севка в разговоры не встревал, но, как говорится, мотал на ус, понимал, почему одни лютуют на Советскую власть и нахваливают Семенова, а другие ждут не дождутся, когда этому атаману придет конец. Сам он твердо знал, какую сторону держать.

Вместе с продуктами принес как-то Севка в торбе книжку. Толстая, в зеленом коленкоровом переплете, а корешок и уголки кожаные. Зина раскопала на чердаке сундучок с книгами хозяйского сына-гимназиста, и Севке приглянулась эта, с непонятным словом «Гоголь», вдавленным в корешок.

Вечером Севка примостился в углу под лампой и, шевеля губами, начал читать.

Среди завозчиков шел спор. Старый мужик Данила Свинарев стоял возле стола спиной к Севке и, осердясь, кричал:

— Ты, Кузьма, не сепети, а послушай-ка. У них это называется разверстка, а по-нашему — разбой. Ввалились ко мне двое с винтовками. А с ними за понятого наш деревенский Тришка. Есть у нас такой хозяин — одна заплата на другой. Хороший-то мужик разве на грабеж пойдет? И вот кричат мне: «Даешь хлеб!» А какой у меня хлеб? «Нате, — говорю, — ключи от амбара». Думал, посовестятся, да, видно, не таковские. Сгребли ключи — и в амбар. А там ни зерна! Тришка стоит, зенками ворочает. А те ему: «Олух ты царя небесного!»

— Выходит, припрятал хлебушко, — кольнул Данилу глазами тощий, побитый оспой Кузьма.

— Что ты, какой хлеб?

— Врешь, борода! А что ж ты привез молоть на пароконной подводе? Или соседи дали на бедность?

Данила не ожидал такого оборота. Скользнул глазами по завозчикам, выискивая, не поддакнет ли ему кто. И в эту минуту у него за спиной захохотал Севка.

Вздрогнул Данила, крутнулся волчком. Разинул рот и не знает, что сказать. Онемел!

А Севка припал к книжке и знай заливается.

— Негоже так, — пробасил Порфирий. — Данила в прадеды тебе годится.

— А я вовсе и не над дедом Данилой, — поднял глаза Севка. — Это в книжке такое напечатано! Тетка Солоха своих кавалеров — в мешок. Дьяка под низ, сверху Чуба. А тут еще и третий стучится в сенях.

— Что за тетка Солоха? Какой Чуб? — спросил Порфирий.

— Да здесь же! — ткнул Севка в страницу. — Почитать? Обхохочетесь.

Порфирий оглянулся:

— Как, мужики? Чем зря языками молоть, может, послушаем, про что умные люди в книгах пишут.

— Валяй, паря! В книжках оно и дельное случается.

Выждал Севка тишины, начал читать. Время от времени поднимает глаза, удивляется, глядя на завозчиков. Примолкли, даже цигарки погасили, позабыв, где сидят. Для них тут сейчас не завозчицкая изба, а морозная, вся в сугробах улица украинского села. Разгуливают озорные парубки и дивчины, бредут в шинок охочие до выпивки пожилые усатые козаки, в звездное небо взвивается верхом на черте деревенский кузнец, силач и красавец Вакула. От души хочется всем, чтоб удалось кузнецу добыть для своей возлюбленной черевички с царицыной ноги. Что ж поделать, если без этих черевичек капризная Оксана не соглашается любить Вакулу!

Никогда еще Севка так долго не читал. У него уж и в горле пересохло, и строчки начали двоиться. Но не оторваться.

— Хватит! — скомандовал наконец Порфирий. — Слов нет, книжка завлекательная. Но время-то уж за полночь. Будем живы — завтра почитаем.

Завозчики неохотно начали укладываться, толкуя о прочитанном.

— Вот жили люди! — дивился старый Данила. — Были сыты и пьяны и не знали этой, как ее… продразверстки. А черти и ведьмы все-таки, значит, есть на свете, раз про них в книге прописано.

Наутро пришел на мельницу Егор Лукич. Узнав, что до поздней ночи Севка читал завозчикам книжку, он было вознамерился отругать его: нечего, мол, впустую керосин изводить! Но послушал мужиков и раздумал.

— Работник у тебя, Егор, справный парень! — нахваливал Севку старый Данила. — По печатному читает, чисто кружево плетет, шельмец! Книжка, она вроде бы и не сурьезная, а скажи как захватила. Я уж и очередь свою перепустил, решил остаться еще на ночь. Беспременно хочется узнать, добудет ли тот кузнец с чертом царицыны черевички.

Тут и сообразил хозяин, что Севку ему ругать нет никакого резона. Если раньше у него приманкой для завозчиков служил один Порфирий, то теперь будет еще и Севка. Как узнают мужики, что на мельнице в Гусаках завозчики не томятся от скуки, а слушают чтение, к нему попрет молоть вся округа. Пусть тогда потягаются с ним окрестные хозяева мельниц!

Вечером Егор Лукич, как бы невзначай, заглянул в завозчицкую, присел на краешек нар у порога. Ему были видны лишь затылки и спины мужиков, сгрудившихся вокруг стола, да слышался Севкин голос: «Ваше царское величество, не прикажите казнить, прикажите миловать. Из чего, не во гнев будь сказано вашей милости, сделаны черевички, что на ваших ногах?..»

К удивлению своему, Егор Лукич увидел не только приезжих, но и своих односельчан. Среди лохматых, припудренных мукой треухов на глаза ему попался даже бабий платок.

Вечер к вечеру, страница к странице. В толстой книге уже много прочитано. Но, к радости Севки и Порфирия, много еще и не читано. Это завозчики меняются: приедут-уедут. А Севка с Порфирием каждый вечер здесь. Зачастила и гусаковская молодежь — парни и девчата. Наскоро справят немудрые зимние дела по хозяйству, чтоб старики не ворчали, и — на мельницу. Сядут на лавку, выпростают уши из-под шапок да платков и готовы слушать хоть до петухов.

Особенно всем полюбилась повесть «Тарас Бульба».

Крут характером был старый Тарас и страшен в гневе. Родного сына не пощадил, когда тот переметнулся в стан врага.

Вот его схватили, молодого красавца Андрия, привели перед грозные очи отца.

«Стой и не шевелись!» — звонко прочитал Севка. — «Я тебя породил, я тебя и убью, — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье…»

Вся завозчицкая затаилась: неужели Андрий уже отходил свое по земле, неужели в старом сердце Тараса не найдется хоть капли жалости к сыну?

В эту минуту шумно распахнулась дверь. С надворья хлынуло облако морозного пара, а вслед за ним на пороге встал человек в шинели, в заиндевелом башлыке.

— Здорово, мужики! Можно погреться?

— Грейся. Куда ж тебя деть? — пробасил Порфирий. — Откуда путь держишь?

Путник откинул башлык, оборвал с усов намерзшие сосульки и, подув на ладони, достал из кармана кисет.

— Отвоевался! Домой направляюсь. Слыхали такое село Табары?

— Табары? Как не слыхать? — отозвался с нар пожилой завозчик. — Далеконько ж тебе, служивый. Ночуй-ка здесь, а завтра поедем. Как раз верст сорок подвезу. Ты чей же будешь из Табаров?

— Гавриловых.

— Уж не покойного ли Аверьяна сын?

— Его. Сергеем звать. А ты знал Аверьяна?

— Как не знать? По мочальному делу первый был на всю округу.

Хоть любопытна история про Тараса, а все-таки сперва хочется разузнать про войну. Тем более, что человек недавно оттуда. Завозчики выждали, пока Гаврилов малость отогреется с мороза, и завели разговор.

— Слухами вся Сибирь полна, а толком никто не знает, как оно там на фронте, — свесил голову с нар все тот же пожилой завозчик, вызвавшийся подвезти Гаврилова. — Одни говорят — атаман Семенов вот-вот Иркутск заберет…

— А этого не хотел? — выставил Гаврилов крупный кукиш, сложенный из обкуренных пальцев. — Семенов твой из Читы в одних подштанниках за кордон сбежал.

— Правда?

— А ты думал! В том бою меня и клюнула пуля.

Севка все поглядывал на фронтовика. Порой ему казалось, что он уж где-то видел этого человека. Но где? В эскадроне? Нет, всех эскадронных он знает наперечет. Может, в дороге, пока ехал в Сибирь? Может быть. Но никак не вспомнить.

Спрашивать при всех он постеснялся. Решил выждать и, если удастся, потолковать отдельно. Как-никак человек с фронта. Может, слыхал что-нибудь про эскадрон.

Случай представился утром. Гаврилов как раз обувался. Одна нога в сапоге, на другой лишь портянка навернута. Сидит на лавке, о чем-то задумался.

— Где я вас видел, дядя? — подошел Севка. — Вы в каких частях воевали?

Гаврилов пригляделся к Севке.

— Вот леший! — удивился он. — А ведь и мне твоя карточка знакома. Тебе не доводилось в кавалерии служить?

— Точно, служил! В сто шестом отдельном…

Гаврилов как был в одном сапоге, так и шагнул к Севке:

— Как же ты меня не узнал? Сережку Гаврилова! Вестового! Неужели забыл?

Нахмурился Севка. Вестовым командира был молодой парень, а этот…

— Так я ж тогда безусый ходил! — объяснил Гаврилов. — Ну и, опять же, время прошло. Выходит, постарел.

И ничуть он не постарел, это все из-за усов. Тот самый Гаврилов!

— Как там в эскадроне, дядя Сергей? — весь засветился от радости Севка.

— В эскадроне-то не надо лучше, да меня вот списали по чистой, — грустно улыбнулся Гаврилов. — И ранка-то пустяковая — в мякоть. Но, видно, нужную жилу повредило, раз правая рука не гнется.

— А где сейчас эскадрон? Не удалось мне его догнать. Зато будущим летом, как получу расчет…

— Не торопись! — перебил Гаврилов. — Знаешь, что мне на прощанье командир сказал? Что эскадрону, мол, на фронте скоро и делать станет нечего. Иди, говорит, домой, Серега, там тоже дело найдется. Советской власти верные люди всюду нужны.

— Живой, значит, командир! А комиссар?

— Живой! — кивнул Гаврилов. — Этот Касаткин как заговоренный: в самое пекло лезет — и хоть бы царапина. Командира за это время уже два раза пули дырявили да шашкой в конной атаке какой-то офицерик маленько достал. Но, слава богу, обошлось. Опять Ребров в строю на своем Бурьяне.

— А дядя Федор?

— Это какой?

— Дроздов. Пулеметчик…

— Дроздов? Нету Федора Дроздова! Давно нет! Еще в России сложил голову… Кабы не Федор, то и нам бы с тобой сейчас не разговаривать. На верную смерть пошел, а эскадрон выручил.

Замолк Севка. Как это нет Дроздова? Вот он стоит перед глазами живой. В застиранной гимнастерке, с портупеей шашки через плечо!.. «Крепись, Савостьян… поклон от эскадрона…» А полушубок? Ведь Севка его дяде Федору вез…

В середине дня Гаврилов уехал с завозчиком. Обнял на прощанье Севку, приказал безотлагательно написать командиру и без его ответа никуда с места не трогаться.

— Может статься, не в ту сторону кинешься догонять, — предупредил Сергей.

Час спустя на мельницу ввалилась запыхавшаяся Зина. Голова по самые брови закутана в платок, на ногах растоптанные Степанидины валенки. Но лицо сияет, как ясное солнышко.

— Случилось что? — удивился Севка ее неожиданному приходу.

— Случилось! — загадочно ответила Зина…

— Говори скорей, не тяни!

— Ух, раскричался! Вот теперь и не скажу, — с деланной обидой упрекнула Зина. — Я ему привет принесла, кучу новостей, а он…

— Письмо от Клавы? — не утерпел Севка.

— От мамы!

— Что-о?

— То-о! От самой Веры Константиновны, моей мамочки. Вот! — Зина выхватила из-за пазухи письмо, поцеловала его и отдала Севке. — Читай, оно и тебе тоже.

Зинина мать за время странствий натерпелась лиха. Ее начисто обокрали в поезде, забрали предназначенные для обмена вещи. Скиталась по деревням Поволжья в надежде заработать на обратную дорогу. Одежонка плохая, а обувь и того хуже — подвязанные веревками туфли. Поморозила ноги, свалилась в какой-то деревне. Спасибо, тамошняя учительница не дала пропасть — приютила. Лечиться негде и нечем, есть нечего. На письма, которые посылала дочкам, не было ответа.

Кое-как встала на ноги, пошла. От деревни к деревне. Кому из шинели пальто скроит или тужурку, кому перелицует старый пиджак. Ребятишкам шила френчики и штаны из военных палаток. Тем и спаслась.

«…В Москве, на Якиманке, — писала Вера Константиновна, — застала лишь пыль, запустение да свои нераспечатанные письма. Как просунул их почтальон в прорезь двери, так и валялись на полу в передней.

Я — к знакомым, к дворникам, в милицию — только руками разводят. Надоумили поискать в детских приютах. Вот тут и напала на Клавин след. А спустя полмесяца уже читала ее письмо! Из него-то и узнала про тебя, Зина, и про Севу.

Вот что, дети, — продолжал читать Севка, — настало время собраться нам всем вместе. Клава уже здесь, в Москве, шлет вам привет. Комсомол послал ее на борьбу с детской беспризорностью. Хвасталась, что на каком-то совещании удалось повидать товарищей Крупскую и Дзержинского.

Теперь очередь за вами. Поскитались — и хватит. Сева будет жить у нас. Здесь, правда, пока еще голодновато, но зато все под одной крышей. Мы с Клавой приготовили денег вам на дорогу и сегодня же вышлем.

Обнимаю и целую вас.

Мама».

Прочитал Севка письмо, вспомнил Клаву. «Вот счастливая! — порадовался. — И мать, и сестра нашлись».

— Ты что, глухонемой? — торопит Зина. — Скажи что-нибудь.

А что сказать, если Севка не отработал еще свой долг хозяину и из Гусаков ему до будущего лета — никуда. Аж до самого петрова дня.

— Не горит, — промямлил он. — Надо же обдумать…

— Ха! Значит, мама не обдумала?

— А эскадрон? — напомнил Севка.