(Странник входит, в пестром переплете, обремененный типографическими ошибками[348].)Странник Всепресветлейший......... Аполлон Лесть! Прошу обыкновенным слогом!.. Странник Я — я....... Аполлон Ты — ты? Довольно, с богом! (Странник выходит в свет.)CCXXVIII Ah! ah! (il rit)[349]
Все встречные хотели знать цель его, спрашивали: куда идешь? Посмотрите, отвечал он, на этого мотылька, который летит по одной со мной дороге.
Мгновенный гость существованья! Зачем и ты летишь на свет? Ужели и тебе во тьме покоя нет, Как пылкому уму гордейшего созданья? Смотри, вся даль алмазами горит: Не подлетай, златые крылья вспыхнут! Луч таинства твой взгляд навеки ослепит, И поздно гордые мечты твои утихнут! И все и всех судьбы в пределы облекли, Не преступить заветную границу! Как рвется узник дух подняться от земли! Как силится увлечь на небо и темницу! Глас внутренний твердит, гремит его уму: «Законы вечные Вселенной не случайны!» И мысли, слабые светильники! сквозь тьму. Хотят прозреть завесу вечной тайны! Прошли века, пройдут века веков, На общем кладбище улягутся народы; Но не постигнет ум Создателя миров, И тайны занавес не снимется с природы! CCXXIXВ пространной пристани Трои, нагрузив корабль (сделанный, как уже было выше сказано, из зеркала) всем невещественным, я невольно должен был подумать также и о невещественном балласте, столь необходимом для тяжести и равновесия. Всякий может понять, что я говорю про пустословие, балласт умственный; и потому, без дальнейших объяснений, я отправляюсь в Архипелаг.
Подобно мне, несомому по волнам Геллеспонта, в которых некогда отсвечивалась Ида[350] и ее подножие, украшенное паросским мрамором и садами Трои, мысли мои несутся по пучине памяти.
В ней отражается бывшее; чертоги Приама[351], высокие стены и башни, огромные храмы и тот певец, который родился в Смирне, в Родосе, в Колофоне, в Саламине, в Хиосе и в Афинах[352]; и его песни о славе Ахилла и Одиссея, и его Батрахомиомахия[353], и его Гимн Церере, погибавший в неизвестности в продолжение 2760 лет и, к счастию, отысканный в конце прошедшего столетия Христианом-Фридрихом Маттеем[354] в Патриаршей ризнице в Москве.
CCXXX Continova, s. f. — continuation
(Nuovo Dizionario portatile)[355] Так! все прошедшее отсветилось в памяти моей!
Вот, близ мыса Сигейского, на могиле славной Трои, светятся степы Александрии. И они исчезли! — Вот на могиле Александрии, орошаемой Скамандром, чернеют хижины Бунар-баши. И они исчезнут! Инш-Алла! (будь воля божия!).
Как Солиман, сын Оркана[356], перед походом в Херсонис Фракийский взошел на груду камней, бренных останков Трои, подивился на них и отправился далее, покорять Галлиполи[357], так и я, насмотревшись на развалины истинного просвещения, отправляюсь с моим караваном в дальнейший путь по земному шару.
CCXXXI Маре Калабалык![358]
(Молдаван.) Счастлив тот, кого судьба отклонила от бурь морских, сердечных, житейских и от всех родов бурь, сопровождаемых громом, молниею, вихрями, словами, угрозами и ударами.
Пробираясь между попутными и противными ветрами во время поднимавшихся со всех сторон туч, я причалил к берегу, оглянулся на море. Какая картина! Представьте себе море синее, белое, красное или черное, все равно. Вот туча помрачает горизонт и предвещает близкую бурю. Вот раздаются уже громовые удары, молнии рассекают воздух. Вдали корабль — жертва бездны! Ветры сорвали с него паруса, снасти лопнули, молния ударила в мачту, мачта разлетелась вдребезги, огонь коснулся до порохового запаса, корабль взорван. Смотрите на огненную тучу! Вот рог изобилия, из которого сыплются в море люди, бочки, камни, бревны, золото, пушки, ядры и все, все, кроме нескольких сот пуд губительного состава, изобретенного Шварцем[359]. Он повис на воздухе. Где ж прежняя тяжесть его?
Страшно быть взорванным! Я это испытал: Холодность сносна лишь при муже; Но вдруг она, день ото дня, Со мной все хуже, хуже, хуже... Как это взорвало меня! Как это взорвало меня! CCXXXII Море, о море, о пространное море!
(Фигура усугубления. § 56 Краткой риторики) Когда буря утихла, тучи пронеслись за пределы южного горизонта, а море поглотило все, что было тяжелее вод его, я пустился далее. Корабль, управляемый своенравным кормчим, летел, как мысль; огненная борозда струилась вслед за ним. День уже скрылся, но поверхность вод искрилась и казалась обширным полем света; а волны оделись блестящею пеной. Подобно Форстеру[360] и многим другим естествоиспытателям, я хотел проникнуть в таинственность этого света; думал, думал и, наконец, решил, что не светящиеся рыбы, не черви, не мокрицы, не полипы и не икра причиною оного, а трение вод, рождающее пену, блестящую и осыпанную жемчугами мать Афродиты[361].
CCXXXIII Wus hat Er gesakt? (Ein Jude)[362]
Быстро летел корабль мой; так быстро, что на вершине мачты показалась Елена. Нужно ли напомнить догадливому главу CLI и то, что я, как торопливый путешественник, с таким же вниманием взглянул на рассеянные острова по Архипелагу[363], как торопливый читатель на главы, рассеянные по моему Страннику. Их разделяет друг от друга пучина вод; сообщение между ними трудно, я согласен; но виновен ли я, что мое воображение произвело умственный Архипелаг? Не от понятия ли читателя зависит: в Фазосе отыскать золотые и алмазные мины; в Лемносе взглянуть на вулканы; в древней Евбее вкусить роскошных плодов и меду; в Саламине вспомнить морскую битву[364], бывшую за 480 лет до Р. X.; в Эгине поучиться у мирмидонян муравьиному трудолюбию; в Идре, или в Нио — морскому искусству; в Андросе принести жертву Бахусу[365]; в Китносе взять целебную ванну; в Делосе взойти на развалины храма Аполлонова и пожалеть, что нельзя уже вопросить оракула о судьбе своей; в гористом Микони оплешиветь; на роскошных лугах Станфалии нарвать цветов и свить венок для любимого существа... Все это зависело от читателя. На всех этих островах, и особенно на Имбро и Мило, есть много дичи... но — о господа охотники! берите ружья, снаряжайтесь! я вас заведу в такие места, где у бекасов носы длиннее, чем у всякого обманувшегося или обманувшего политика, хитреца и волокиты.
CCXXXIVЯ заметил, что одно только воспоминание пишет хорошо, красноречиво и плавно. Ему и перо в руки! Точно, ему и перо в руки! И это перо будет подобно мечу Скандер-бега[366]. Какой Магомет в состоянии владеть оным? И сверх того:
Поэтом тот себя не числи, Кому полет на небо труд И у кого с пера текут Одни чернилы, а не мысли! CCXXXV Гай-гай! Ион! Ион-же-ион!
(Малор. воскл.) Между тем как слово Счастие водит за нос своих поклонников, точно так же, как и Щастие, а они хотят сорвать с радуги золото и драгоценные камни, — я с горестию смотрю на обманчивый блеск Изиды[367], вижу, как он обращается в крупные капли дождя и мочит искателей, и — продолжаю писать о том,
Что стало злой забавой света, Что всякий знает наизусть, Что так приятно для Поэта И что в него внушает грусть. Часто душа ищет для себя пищи в разнообразии предметов. Следуя ее влечению, я отправляюсь к источнику философии, известному у одних под именем добра, а у других под именем зла; сажусь подле него на камень и смотрю на алхимическое производство обращения всего в золото. Честь, совесть, истина, дружба, любовь, все обращается в благородный, звонкий металл — и счет короток!
CCXXXVI2 жды 2=4
«Это старо!» — скажешь ты? Но кто бы ты ни был, смертный или божество, как говорит странствующий Телемак[368], дай мне руку, умолкни на несколько мгновений, склони очи к земле и обрати ко мне слух твой!
Не верю я торговой чести, Пословица ужасно лжет: Какой дурак товар и вести За что купил, за то и продает? CCXXXVII Завтра! завтра! День XXXII
Good dawning![369]
CCXXXVIIIВ двадцатый день странствования своего я размышлял о Вселенной.
Что такое Вселенная?
Нет ничего труднее умного и здравого ответа; и потому с той поры, в которую человек начинает обращаться с вопросами к самому себе, душа становится грустною, небо жизни начинает покрываться тучами, рассудок, как придворный, должен хитрить пред царствующим сердцем и часто льстит любимцам-страстям, чтоб достигнуть цели своей.
Если бы вздумалось мне спросить у какого бы то ни было существа, одаренного светом разума, что такое Вселенная? посмотрел бы он на меня, как на неука, с видом удивления и, не отвечая, отворотился бы от меня, как ученик верхних классов, которого самолюбие затронули обидным вопросом: что такое грамматика? К кому же после подобного события во Вселенной обратиться мне с вопросом, как не к самому себе?
Представьте же теперь, любезные народы, что Вселенная есть не что иное, как то прелестное, совершенное существо, та дочь вечности, с которой воображение срисовало все виды и образы мечты и которая носится в пространстве, одинокая, то грустная, то радостная, то грозная, то величественная, смотря по расположению духа того, кто об ней думает.
Сбросит ли с себя когда-нибудь эта красавица все блестящие, украшающие ее разноцветные солнцы и вечно-голубую, прозрачную одежду свою?
Разве тогда только, когда предсказанный дракон пролетит в пространстве, вихрями крыльев своих смахнет с неба луну и звезды, опрокинет сосуд света и, сдавив в когтях Землю, вознесется, как орел, и с высоты опустит ее... но куда же она полетит?
CCXXXIXВо время вышеозначенного полета Земли по неопределенному направлению сохранила ли бы она силу центровлекомости? Если нет, то, милые друзья, я не имею силы продолжать эту главу.
CCXL Le Genie (seul)
(on entend une douce symphonie)
Mais quels doux accens succendent au cris de la douleur?..
Divert, de St. Foix[370][371] Отклонив внимание от напуганного воображения, я беру посох свой, выхожу из комнаты, схожу с крыльца, прохожу калитку и — иду глухим переулком. Темно, тихо, все спит; редко где покажется сквозь ставень луч света или отзовется из-под ворот сторожевой пес. Мысли толпятся в голове моей. Сам себе задаю я вопросы; сам разрешаю их. Да! — говорю я мысленно:
— Да, точно! жить на свете трудно! Но что ж такое значит жить? — Любить умно и безрассудно, Уметь и не уметь любить. Но кто ж не умеет любить? что за труд любить? — вскричал я и — остановился, чтоб удобнее обдумать, правду ли я сказал.
— Ложь! — отвечали в один голос все мудрецы и великие мужи, описанные Плутархом. Я покраснел и со страха бегом удалился от самого себя.
Торопливость всегда бросит что-нибудь под ноги; однако же я в совершенной целости дошел до ворот того дома, в котором сердце гадает о своей участи. Ни сфинкс, ни лев, ни дракон не сторожили подле них; и потому беспрепятственно сделал я несколько уже шагов по двору, как вдруг сердце мое забилось. И как не биться ему тогда, как я был уже там близко от того крыльца, по которому легче всходить, нежели сходить; так близко от тех стен, в которые я желал бы превратить мои объятия!
Поставив правую ногу на первую ступень крыльца, я остановился, осмотрелся кругом: не заметил ли меня кто-нибудь? — Нет... слава богу!.. тут... я выкрал сам себя и скорыми шагами пустился домой.
Подобная нерешительность есть болезнь, основанная на предчувствии, поздняя обдуманность сердца, неуместный вопрос: быть или не быть? характеристическая черта любви, каприз рассудка, нервическое расслабление, онемение чувств, раздор души с телом, животная лень и пр. и пр. и пр.
CCXLIВоротясь домой, я спросил себя: зачем воротился я? Так как люди сами себе, по обыкновению, отвечают довольно медленно и нерешительно, то и я, последуя введенному обычаю, долго молчал, как будто в ожидании, чтоб кто-нибудь ответил за меня. Этого не случилось, и, следовательно, вопрос остался нерешенным, а я, наскучив сидеть дома, вышел за город, чтобы подышать свежим, чистым воздухом.
CCXLII Mais il est vrai que l'air pur n'est pas fait pour l'homme, comme on le demontre en chemie.
Rivarol [372][373] — Терпение! А что такое терпение? — говорили 5 171 003 405 человек, входя в мою комнату.
— О, если до меня дошла очередь отвечать на этот вопрос, — сказал я, возвысив голову и голос, — то готов уверять вас на каждом шагу и в каждую минуту моей жизни, что терпение есть истинный талант гения, истинный щит против настоящих и воображаемых несчастий, лекарство от всех болезней, постоянное занятие души, истинный труд, философский камень, квадратура круга, греческий огонь, лучший признак существования...
Готов покорно перенесть Всю тяжесть зол от Провиденья И от людей: во мне терпенья Довольно есть, но есть и честь! Это значит, что для человеческого терпения необходима великая душа, а не длинные уши, крепкий хребет и твердая шкура.
CCXXLIII Il n'y avait rien de si facile que de decouvrir l'Amerique, puisqu'il ne s'agissait que d'aller pour la rencontrer.
(Les envieux)[374] He зная, с которой стороны подойти мне опять к тому месту, где остановилась главная мысль моя и военные действия, я задумался, как Аристотель, о достоинстве сочинений и книг.
«Хорошая книга есть та, — говорит он, — в которой сочинитель говорит то, что должно, не говорит того, чего не должно, и говорит так, как должно».
«Добродетель придерживается во всем середины», — замечает тот же самый Аристотель[375].
И потому я совершенно прав, если пишу не совсем то, что должно, не совсем то, что не должно, и не совсем так, как должно.
Например, каким образом пропустил бы я следующую главу и не очистил воздух от шлаков злого языка?
CCXLIV (Pudet dicere).
Florus[376] Уж с год вдовой она была И скромно с маминькой жила... Зимою время скучно, длинно; В кругу приветливой семьи Часы свободные мои Неслись так быстро и невинно. Но что же! Злой язык сказал: Он там дневал и ночевал! Я там дневал?.. Я ночевал?.. День XXXIII
Em armor Teufel sang und trallerte vom Morgen
Bis in die Nacht enlfernt von Gram und Sorgen.
Deutsche Geschichte [377] CCXLVМного раз слышал я, долго и сам думал, что и поэт создан для разнообразия в мире, что и он, подобно всем художникам и ремесленникам, существует для промысла, но... что же скажу я против этого холодному веку? Вопросим Оракула...
Но до Оракула далеко, Далеко, милые друзья! Дойти сегодня до Востока, Мне кажется, не в силах я. Но нет! Для вас, мои богини, Как мысль крылатая паря, Чрез Аравийские пустыни, Чрез горы, степи и моря До мест, где теплится заря, Достигну я!.. достигну, дети! Шалуньи!.. Вот уж пролетел Тьму расстояний и столетий И, слава богу, жив и цел. А вы?.. устали?.. о малютки!.. Как жаль мне вас!.. как не пенять! Ну для чего, зачем вам брать С собой в дорогу предрассудки!.. Тяжелая ноша, избави бог, какая тяжелая ноша! сказал бы и Александр Васильевич[378] — русская душа, великая душа, чистая, огненная душа!
Но вот храм Аммона, вот Оракул. Слушайте ответ его:
Погибни в том остаток чувства, Будь в жизни все ему на зло, Кто дар считает за искусство, А труд души — за ремесло! Я жизни сей не раб презренный, Я проводник того огня, Который движет всей Вселенной И с неба льется на меня! CCXLVIУже не то небо надо мною, которое, подобно голубому балдахину, осеняет высокие горы, глубокое море, зеленые степи, роскошные сады. Уже не то время во всей Вселенной, по которому катилась цветущая молодость моя и всего современного мне поколения. Тяготеющих слоев воздуха более уже надо мною, чувства мои стали внимательнее к жизни; но огонь в них прежний: душа — незримая весталка — сохранила его! — Блажен, кто не прожил радостей!
Кто знает цену сам себе, Кому другие знают цену, Тот не ищи своей судьбе Другого счастия в замену! CCXLVII Полечу зегзицею по Дунаеви!
(Сл. о плъку Игореве) Милые мои! с удовольствием сердца, с ясною душою и чистой совестью становитесь на плашкот[379].
Если б вместо пера явилась в руке моей кисть, а предо мною вместо чернил — палитра, вместо бумаги — полотно; и если бы поэзия — умственная живопись — преобразилась в живопись обыкновенную, — вы, верно, были бы довольнее мною и, указав пальцем на картину, сказали бы: «Вот Дунай! Вот на Дунае остров, вот плашкот, на котором мы плывем, вот турецкая крепость Гирсов! Смотрите, как каменные стены срослись со скалою! Вот плывет по Дунаю корабль! А там, там, какая цветущая даль! Как постепенно скрывается река в зелени, исчезает в тени высоких скал правого берега!».
Вот что сказали бы вы. Для вас нарисовал бы я и себя. «Вот он!» — произнес бы кто-нибудь. Чего же более?
CCXLVIIIЧитатели, пробегая взорами главу CCI, могли думать, что она кончена, ибо под статьею не было подписано: Продолжение в CCXLVIII главе. Это простительно: по дальному расстоянию этих глав друг от друга я не мог видеть из CCI, что находится в CCXLVIII.
Кто слово Ветхого завета Над мрачной бездной произнес И искрой собственного света Безбрежный озарил Хаос? Не ты ли, Солнце? — Что ж сгорело? На запад светлый взор поник? Где храм величественный Бела[380]? Где твой хранимый Вестой[381] лик? О, не гордись своею силой! Все славит ясный твой восход, Доколь и над твоей могилой Другое Солнце не взойдет![382] CCXLIX
