Василий Шатилов
Знамя над рейхстагом
Высота Заозерная
Новое назначение
Как она пойдет, служба, на новом месте? — размышлял я, следя взглядом за косой тенью «кукурузника», легко скользившей по темному мелколесью, по редким пятнам грязного снега, по тронутым первой зеленью прогалинам. — К добру ли это назначение? Трудно сказать…»
Еще неделю назад я командовал 182-й дивизией 1-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта. В недалеком прошлом оставались успешные февральские бои, когда, выйдя в тыл противнику, дивизия внезапным ударом захватила город Дно. Это было приметной вехой в ее боевом пути — ей присвоили наименование Дновской.
Потом, когда фронт выровнялся, мы начали наступление, и довольно быстрое, пока не дошли до Григоркинских высот, протянувшихся вдоль берега реки Великой. Тут завязались долгие и упорные бои. Сдерживать наше продвижение вперед врагу помогала весенняя распутица.
В апреле высоты все же были взяты. Штаб наш расположился в густом, пробуждающемся от зимней спячки лесу. Отсюда меня неделю назад и вызвали в отдел кадров фронта, в какое-то село километрах в восьмидесяти от передовой. Без долгих предисловий кадровик посвятил меня в намерение вышестоящих начальников сменить в дивизии командира.
Дело в том, что 182-я была создана как специальное эстонское формирование. Здесь сохранялись и поддерживались традиции, связанные с историей ее зарождения и становления. Это и побудило командование назначить на мое место генерал-майора Альфреда Юльевича Калнина, уроженца Прибалтики. Б резонности такого решения не приходилось сомневаться. Но для меня оно было и неожиданным и трудным. В боях я успел сродниться с дивизией и не без гордости считал, что своему доброму имени она обязана и моим усилиям. И вдруг — внезапное расставание безо всякого повода с моей стороны. Огорчительно, что ни говори…
Тут же мне было сделано предложение: вступить в командование 150-й дивизией 3-й ударной армии.
Эту дивизию я немного знал. Формировалась она у меня на глазах в сентябре прошлого, 1943 года под Старой Руссой. В ту пору мы недолго входили в состав одной армии. Дивизия была создана из трех бригад: 127-й курсантской, 144-й и 151-й лыжных. Народ там был отборный, закаленный. Помнил я и комдива Яковлева и его заместителя Негоду. Яковлев, сказали мне, откомандировывается на учебу, Негода уходит на повышение.
— Боевой, энергичный командир там просто необходим, — резюмировал начальник отдела кадров, подслащая пилюлю. — Соглашайся, Василий Митрофанович, не пожалеешь.
И я согласился.
Сдав дела, я пять дней отдыхал в тылу, при штабе фронта. Попарился в бане. Отоспался с запасцем. Но отдых не шел впрок — всеми своими мыслями я был на новом месте. Поэтому как только выдалась возможность, а выдалась она в праздничный день, 1 Мая, я сразу отправился туда.
Путь лежал не близкий и не далекий — километров двести к югу, к центру Калининской области. У-2 вылетел после обеда. «Часа за полтора доберемся», — пообещал летчик. И точно, через полтора часа он посадил свою стрекозу прямо на дорогу, неподалеку от штаба 3-й ударной…
Дорога здесь, видимо, не впервой служила аэродромом. Во всяком случае, провожатый ждал меня именно на этом месте. Через несколько минут мы вышли к околице деревни и вскоре подходили к избе, где расположился командующий 3-й ударной армией генерал-лейтенант Василий Александрович Юшкевич.
До этого я видел командарма несколько раз, поэтому в подполковнике, встретившем нас у крыльца, без труда узнал его брата — очень уж велико было портретное сходство. Подполковник Юшкевич состоял при брате-генерале офицером для поручений.
— Одну минутку, — произнес он, скрываясь за дверью, и тут же появился снова: — Командующий вас просит…
Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь занавески, освещали стол в центре горницы, аппетитно разложенную на нем снедь, самовар. Юшкевич представительный, статный, с крупной головой, покрытой снежно-белыми волосами, — чаевничал. На вид ему было за пятьдесят. Рядом с ним сидел генерал-майор Андрей Иванович Литвинов — член Военного совета армии. По сравнению с Юшкевичем он казался совсем небольшим и ничем особенным не выделялся.
— Товарищ командующий! — отчеканил я. — Бывший командир сто восемьдесят второй дивизии Первой ударной армии полковник Шатилов представляется по случаю назначения командиром сто пятидесятой дивизии вверенной вам армии!
Наверное, мой доклад прозвучал слишком резко и чем-то нарушил то настроение, которое царило здесь до моего прихода. Юшкевич поначалу посмотрел на меня каким-то отсутствующим взглядом, потом в глазах его что-то вспыхнуло.
— Из Первой ударной, говоришь? — переспросил он, беря из моих рук пакет с документами. — Наверное, такой же хвастун, как и все там? Знаем, знаем этих героев…
Я опешил от такого приема. Вероятно, у командарма были какие-то свои счеты с моими бывшими начальниками. Но при чем же тут я, совершенно незнакомый ему человек? Кровь ударила в лицо.
— Товарищ командующий, чем я заслужил такой оскорбительный тон?
— А ты не петушись! — повысил голос Юшкевич. Лицо его побагровело. Мне комдивы нужны, а не петухи, ясно?
— Я не наниматься сюда приехал, — ответил я, еле сдерживаясь. — Меня направил к вам Военный совет фронта, и я могу вернуться в его распоряжение. Разрешите идти?
Не дождавшись ответа, я выскочил в сени.
Хлопнула дверь, и вслед за мной вышел Юшкевич-младший.
— Товарищ полковник, успокойтесь, не принимайте все это близко к сердцу. С Василием Александровичем такое иногда бывает… Не по злобе он…
Я молчал. Подумал: «Ну и назначение получил!.. Если такое отношение сейчас, то что же будет дальше?»
В сени вышел Литвинов.
— Товарищ Шатилов, командующий глубоко сожалеет о нелепом разговоре, сказал он и добавил доверительно: — У Василия Александровича трудная судьба. На его долю выпало много обид. Случается, он вспоминает о них некстати. Пойдемте в комнату…
Когда я вновь вошел в горницу, Юшкевич посмотрел на меня усталыми, словно больными глазами.
— Ну что, Шатилов, обиделся?
— Я, товарищ генерал, обиделся не за себя, а за армию, о которой вы так отозвались.
— Ладно, забудем… — Командующий заглянул в лежавшую перед ним папку. — Смотри-ка, в последней аттестации тебя на командира корпуса представляют. Молодой, да ранний.
— Какой же молодой? Уже сорок.
— А разве сорок — это не молодой? — Юшкевич продолжал листать бумаги. — Командарм двадцать седьмой тоже превосходно аттестует. А он, Трофименко, на похвалу жаднющий… Хорошее у тебя, Шатилов, личное дело, очень хорошее. Хочу, чтобы и на поверку все оказалось, как и на бумаге. Присаживайся, осуши чарку с дороги в честь праздника.
— Спасибо, товарищ командующий, я не пью.
— Совсем?
— Совсем.
— Ну, тогда чайку.
— Спасибо. Мне хочется поскорее в дивизию. Разрешите отправиться?
— Ну что ж, неволить не стану. О дивизии рассказывать не буду. Сам увидишь. Одно скажу: славное было соединение. Надеюсь, славным и станет. Желаю успеха. — И генерал крепко пожал мне руку.
— Начальник политотдела дивизии — полковник Воронин, — добавил Литвинов. — Замечательный человек.
Скоро, наверное, заберем его на выдвижение. Он вам на первых порах поможет.
— Скажи, чтобы Шатилову дали мою машину и офицера для сопровождения, обернулся генерал Юшкевич к брату.
Я простился и вышел на улицу.
Знакомство
Уже сгустились сумерки, когда мы добрались до сосняка, где укрылся штаб дивизии. Встретили меня Алексей Игнатьевич Негода, Николай Ефимович Воронин и Израиль Абелевич Офштейн — начальник оперативного отделения, исполнявший обязанности начальника штаба. Комдива Яковлева не было — он уже уехал на курсы. А в кармане у Негоды лежало назначение на должность командира 171-й дивизии.
Алексей Игнатьевич проводил меня в просторную землянку, где стоял накрытый стол.
— Давайте отужинаем, Василий Митрофанович, — пригласил он.
В землянку заглянул Воронин:
— Разрешите на огонек?
И вскоре в моем скромном жилище начался долгий и взволнованный разговор. Негода и Воронин рассказывали о состоянии дивизии, о ее последних боях. А они были очень тяжелыми.
В декабре прошлого года обстановка на участке фронта, занимаемом 3-й ударной, была исключительно сложной. Армия оказалась в полукольце, получившем в обиходе название «невельского мешка». Однако действовавшие против нее фашистские войска сами находились под угрозой окружения. Противник проявлял особую активность на флангах, стараясь «завязать мешок». Удары его пехоты и танков следовали один за другим. У гитлеровцев имелось больше коммуникаций, а следовательно, были лучшие возможности для снабжения боеприпасами, продовольствием, для пополнения людьми. В листовках, которые сбрасывали немецкие самолеты в расположение наших частей, с неуклюжим остроумием писалось: «Мы в кольце, и вы в кольце, посмотрим, что будет в конце».
«В конце» неприятельское кольцо было разорвано. Особенно тяжелые бои пришлось вести за населенные пункты Шилиху, Поплавы и безымянную высоту с отметкой 167.4. Дивизия получила приказ овладеть высотой во что бы то ни стало. И она предпринимала одну лобовую атаку за другой. Высота была взята. Но какой ценой! На подступах к ней полегла большая и лучшая часть бойцов. В составе 150-й оставалось всего две тысячи двести человек.
В конце апреля дивизию направили во второй эшелон армии. Путь лежал по Невельскому шоссе, покрытому лужами. Люди брели полуразутые: одни — в валенках, другие — обернув ноги вещевыми мешками и гранатными сумками. В воздухе висела неприятельская авиация. Колонна подвергалась непрерывной бомбежке и днем и ночью…
Действия дивизии оценивались как крайне неудачные. Но поскольку в этом были повинны и командование корпуса и командование армии, полковника Яковлева решили без лишнего шума отправить на учебу, а полковника Негоду так даже повысили в должности. Теперь мне стало понятно, почему в разговоре со мной Юшкевич коснулся былой и будущей славы соединения, но отнюдь не славы нынешней.
Было уже поздно, когда я, попрощавшись с Негодой и Ворониным, лег спать. Но сон не шел. Как ни привык я к кочевому быту, сегодняшняя ночь была для меня не просто очередным привалом. В моей жизни начинался какой-то новый этап. Хотя должность моя не отличалась от предыдущей и объем обязанностей оставался прежним, я знал, многое должно измениться. В это «многое» входили прежде всего окружавшие меня люди и сложившиеся между ними взаимоотношения, какие-то свои традиции и привычки. Во всем этом мне предстояло досконально разобраться. Ведь каждый, кто хоть немного послужил, знает, что нет и не может быть двух одинаковых взводов. А дивизий — тем более.
Отныне я становился членом новой семьи. Я наследовал и ее фамильную славу и, что менее приятно, ее фамильные грехи. Такова уж судьба каждого, кто вступает в командование войсковой единицей. Пока не станут зримыми плоды его работы, он принимает похвалы, заслуженные его предшественниками, или краснеет за их промахи. Не будешь же каждый раз, когда разговор заходит о прошлом, давать справку: «Тогда командиром был не я». Да и что из того, что не ты? Если поминают при тебе былые неудачи, значит, в этом есть и твоя вина, значит, мало ты сделал, чтобы об этих неудачах забыли, чтобы память о них затмили достойные дела.
Конечно, называть дивизию семьей — это чересчур большая условность. Другое дело — ротная семья или даже полковая. Не случайно эти обороты стали устойчивыми в книжной речи. А вот про дивизию так не говорят. Слишком сложен для этого ее организм, объединяющий и многотысячное войско, и штабы, и тылы, и политотдел, и многие службы, и даже имеющий свою многотиражную газету.
Но сейчас у меня нет другой семьи. Жена с детьми далеко, и увижу я их, наверное, только после того, как кончится война. А с этими людьми мне вместе бывать в боях, вершить большие и малые дела, делить тяготы и крепко, по-мужски, дружить. Завтра или от силы послезавтра прибудут поездом адъютант Толя Курбатов и ординарец Костя Горошков — хозяйственный и расторопный вологодский паренек, которого никто иначе как Горошком не называет. Когда они появятся здесь, я почувствую себя совсем как дома…
С этими мыслями я и уснул.
Проснулся по привычке на заре. Отстоявшуюся за ночь тишину нарушал только птичий гомон да доносившийся с запада едва слышный перестук пулеметных очередей, приглушенный гул канонады. Утро выдалось ясное, безветренное. Густой лесной воздух прямо-таки пьянил. Солнце вызолотило высоко взметнувшиеся вверх кроны красноватых сосен. Березки с их тонкими ветвями и молодой, нежно-зеленой листвой казались совсем прозрачными. Кое-где желтели одуванчики. И никаких следов войны — она обошла стороной эти места.
Я воспроизвел в памяти хорошо запомнившуюся карту местности. Километрах в двадцати к юго-западу отсюда находился небольшой районный городок Пустошка. А в семидесяти километрах к юго-востоку — Невель. К западу ближайшее от нас селение называлось Козьим Бродом. Протекавшая здесь река Великая в этом месте была неширока и, по-видимому, неглубока. Севернее и южнее она разливалась в довольно обширные озера, соединенные между собой протоками.
К землянке подошел Воронин — свежий, чисто выбритый, улыбающийся. От него так и веяло здоровьем. Я сраву же отметил его приятную внешность и располагающую к себе манеру держаться.
— После завтрака поеду по частям, знакомиться, — сообщил я о своем намерении.
— Вот и хорошо, — отозвался Николай Ефимович, — могу поехать в качестве провожатого. С какого полка начнем?
— Да с любого.
— Давайте с шестьсот семьдесят четвертого. Его штаб в Чурилове. Это недалеко. Деревушка дворов на тридцать.
После завтрака мы сели на коней и двинулись в путь. 674-й полк, как и вся дивизия, с утра был на работах. Готовился второй оборонительный рубеж армии по восточному берегу Великой.
Кони глухо плюхали копытами по влажной земле лесных тропинок. Воронин уверенно ехал впереди — чувствовалось, что он хорошо здесь ориентируется. Вскоре мы выехали на опушку, вплотную подступившую к реке. Здесь несколько групп бойцов рыли землю. Лопаты дружно и споро выплескивали комья на черный, змеящийся вдоль реки вал. Мы спешились и направились к наполовину готовым траншеям. Люди побросали работу и выжидательно смотрели на нас. Я вышел вперед:
— Здравствуйте, товарищи!
— Здрравь желам, таащ полковник! — прогремело в ответ.
— Подойдите сюда поближе.
Через минуту вокруг нас образовалось плотное кольцо людей.
— Я ваш новый командир дивизии, полковник Шатилов. Вместе воевать теперь будем. Впереди у нас длинный боевой путь на запад, до самого Берлина.
«Дойдем до Берлина» — эти слова в сорок четвертом году все чаще звучали на разных фронтах великой битвы. И действительно, после Сталинграда и Курска ни у кого не было сомнения в победном исходе войны, в том, что мы не остановимся на границах и будем добивать врага на его собственной земле. Эта земля и воплощалась для вас в холодном, носящем зловещий оттенок слове — Берлин. О том же, где в действительности придется нам заканчивать ратную дорогу, не брались загадывать и самые смелые фантазеры.
— Нам, товарищи, — продолжал я, — предстоит завершить очищение от врага Калининской области, потом освобождать Латвию. Скоро нам на передовую уходить. Поэтому надо быстрее закруглять работу. С отдыхом как?
— Нормально! Работаем и отдыхаем, — послышалось в ответ.
— А кормят вдоволь?
— Наедаемся. Даже остается. А что остается — тоже съедаем!
Бойцы дружно рассмеялись незамысловатой шутке.
— Настроение, выходит, хорошее?
— Ничего! Только внимания к нам маловато. Ровно мы тыловая часть какая.
В это время, раздвинув людей плечами, на середину круга пробрался среднего роста кареглазый офицер и, кинув руку к козырьку, представился:
— Товарищ командир дивизии, командир шестьсот семьдесят четвертого стрелкового полка подполковник Пинчук!
— Вот и кстати. Давайте, командир полка, вместе выяснять, чем люди недовольны. Вот вы, — спросил я стоявшего поблизости усача, — когда призваны?
— Ефрейтор Мурзинов, — доложил тот, — призван в январе сорок второго.
— Награды имеете?
— Так точно. Медаль «За отвагу». Но это еще до ранения, под Сталинградом.
— А в этом полку давно? В боях участвовали?
— С самого начала я здесь, с сентября. В боях, конечное дело, во всех привелось побывать. Только не помню я, чтобы кого здесь наградили.
— Так это, товарищи?
— Верно Мурзинов говорит! Конечно так! Не до наград нам, спасибо, живы остались…
Попрощавшись с бойцами, я с Ворониным и Пинчуком двинулся к Чурилову, в штаб полка. По дороге Алексей Иванович Пинчук объяснял:
Поделиться книгой: