Мой спутник несколько секунд повозился с замком, и тяжелая железная дверь бесшумно распахнулась.

— Даже не скрипнула, — шепнул я, на что напарник выразительно выгнул одну бровь.

Он начинал мне нравиться. Высокий, крепкий, с грубоватыми, но правильными чертами лица и умными серыми глазами. В походке и движениях угадывался немалый опыт подобных операций. И все же веяло от него не надменностью ветерана, а участием и готовностью поделиться знаниями.

— А что с дедком-то? — вполголоса поинтересовался я, пока мы стояли в коридоре, привыкая к темноте.

— Помер, вестимо. Не мгновенно, конечно, рассказать все успел, но к вечеру помер, — отозвался спутник, сопя над замком двери первой из двух имевшихся на этаже квартир.

После кромешной тьмы коридора к полумраку комнаты глаза привыкли сразу. Я с энтузиазмом принялся осматривать то, что меня окружало, но быстро успокоился. Собственно, ничего стоящего не было. Какой-то прогнивший диван и обломки чего-то деревянного, возможно шкафа. Роль шторы на действительно застекленном окне играл толстенный слой пыли. Посреди комнаты, сложив ноги по-турецки, сидел человек. Истлевшие клочки ткани вокруг него походили на остатки одежды. Человек, несомненно, был жив. Грудь равномерно поднималась и опускалась. Едва заметно, но бесперебойно. Голубоватые веки чуть дрожали. Кожа была землистого оттенка, но все-таки не слишком отличалась от нормальной. Я мысленно перебрал известные мне неоформы земной жизни и не нашел ни одной подходящей. Только человек. Мой напарник молчал, размышляя, вероятно, о том же. Я шагнул к сидящему и протянул руку к сонной артерии, в надежде найти пульс. На полпути моя рука замерла, и я обернулся к Сержанту.

— От чего, говоришь, старичок помер?

Спутник пожал плечами и отрицательно покачал головой.

— Он клялся, что ни до чего не дотрагивался.

Я в сомнении обошел сидящую фигуру и, решившись, приложил пальцы к землисто-серой шее. Пульс был слабым.

— Двадцать, — наконец сосчитал я и повернулся к объекту исследования спиной. — Не густо. До завтра он, надеюсь, никуда не денется?

— До сих пор не делся… — начал было напарник, но вдруг его лицо приняло крайне озабоченное выражение.

Он попятился, глядя через мое плечо и расстегивая на ощупь кобуру. Я, последовав его примеру, схватился за оружие и резко обернулся.

Серый человек стоял в полный рост, заложив руки за спину, и с любопытством разглядывал меня с ног до головы. На тонких чертах его лица играли полутени. Темные губы сложились в подобие улыбки.

— Глаза, — еле слышно выдохнул за моей спиной Сержант.

Я взглянул «человеку» в глаза и почувствовал своего рода облегчение. Абсолютная чернота, без всяких признаков разделения на зрачок, радужку или белки… Типичные очи типичного монстра. Ликвидация будет считаться не убийством, а «чисткой». Память услужливо подсунула недавнюю сцену на Сингле. «Хугин, Му-нин, Иггдрасиль». Черт возьми! Я заговорил словами того капитана. Не убийство, а «чистка». Я почувствовал, как от лица отхлынула кровь. В голове крутилась смутная мысль о некой связи между словами федерала и моими, но ухватить ее я почему-то боялся.

— Дай сигаретку, — как-то обыденно попросил «серый».

Я не видел смысла отказывать в просьбе. Парень выглядел не опасным. Щелкнула зажигалка. «Человек» глубоко затянулся и с видимым удовольствием выпустил густую струю дыма мне в лицо. Краем глаза я заметил угрожающее движение Сержанта и остановил напарника едва уловимым жестом.

— Не разучились еще… — Незнакомец сладко причмокнул и повертел сигарету перед глазами, пытаясь разглядеть название.

Я предположил, что реплика относится к качеству сигареты, и кивнул, соглашаясь. Он презрительно скривился и, выпустив в мою сторону очередную порцию дыма, произнес:

— Киваешь, будто можешь сравнивать…

— Я — нет, но машины помнят любой продукт на элементарном уровне…

— Знаю, знаю, — перебил он, раздраженно махнув рукой. — Нуда ладно, мне пора…

Я медленно покачал головой и поднял пистолет. «Человек» настолько искренне расхохотался, что мы с напарником опешили.

— Знакомая ситуация, — сквозь смех выдавил «серый» и, не прекращая веселиться, выбил пистолет из моей руки.

После чего мгновенно сгреб меня в жесткий захват моего же собственного изобретения. От неожиданности я пропустил дополнение из пары ударов в голень и в пах. Время словно замерло. За те доли секунды, пока мой напарник прицеливался, агрессор не только обработал меня, как боксерскую грушу, но и успел произнести целую речь:

— Разумнее будет обойтись без членовредительства, брат мой. Ты не зря сомневался, прежде чем прикоснуться ко мне. Интуиция — мать информации. Вот сейчас я знаю то, что знаешь ты, плюс то, что знал раньше. Любопытный у тебя жизненный путь, но извини, если кто-то меня и остановит, то уж точно не ты, братец.

Он чуть ослабил захват, и этого мне хватило, чтобы уйти вниз. С линии огня. Пистолет Сержанта взвыл, и лишенный половины черепа песчаный маг, а это был именно он, рухнул в пыль рядом со мной.

— Почему, интересно, он дважды назвал тебя братом? — как бы между прочим спросил напарник, заглядывая в следующую комнату.

— Местный жаргон, наверное, — я на самом деле не предполагал ничего иного. — И все-таки у неоформов те же недостатки, что и у людей: ну высосал ты информацию при простом прикосновении, ну применил, а речи-то зачем произносить? Ищи теперь, где вторая половина головы…

В соседней комнате мы нашли еще одного мага, но первыми на этот раз в контакт с находкой вступили парализующие наручники.

Через несколько минут мы уже летели по экстренному уровню к центру нормозоны, сопровождаемые страшным воем сирены. В грузовом отсеке бревном лежал пленник. Сержант курил, развалившись в кресле, а я пытался задремать, так как патрулирование на Земле было низкооплачиваемым занятием, и, кроме того, мне не давала покоя мысль об отвратительной схожести ситуаций, в которых я побывал и жертвой, и палачом. Отвратительная потому, что я никак не мог решить для себя, был ли я прав сегодня и если «да», то в чем же я пытаюсь обвинить того вражеского капитана?

— Лет двести подобной нечисти не встречали в наших местах, — нарушил молчание Сержант. — Накрылся мой отпуск.

— Ты не одинок, — подыграл ему я.

— Придется забыть так много замечательных слов: отдых, женщины, сон… — Напарник ожесточенно потряс головой.

При упоминании сна меня слегка передернуло. Внезапно промелькнула мысль о том, что капитан в эту минуту может снова оказаться поблизости, раз так ловко научился меня выслеживать. «Если гора не идет к Магомету…» Оставалось немного подождать и тогда… На этот раз я в хорошей спортивной форме и не один. Придя к такому выводу, я успокоился и решил пополнить багаж знаний, а заодно скоротать время. До базы оставалось чуть меньше часа полета.

— Откуда взялась вся эта дрянь? Радиация?

— Кто их разберет? Половина имперской академии наук билась над этим вопросом, но так ничего толком и не выяснила. Одни говорят, виной всему локальные войны, когда скрыто применялось биологическое и химическое оружие. Другие что-то бормочут о космической радиации после исчезновения озонового слоя, третьи — о критической массе промышленных отходов. На лицо одно — природа не умирает, она приспосабливается к новым условиям, а то, что в новую картину не вписан человек, не ее вина.

— Как же так, мы за десяток лет можем терраформировать любую планету, а со своей бьемся уже три столетия, и все без толку?

— Чтобы был толк, надо прежде всего признаться себе в том, что эта Земля давно не та планета, где родилось человечество. Со старой доброй колыбелью ее связывают лишь пространственные координаты, а биосфера напрочь вычеркнула из своего жизненного цикла homo sapiens. Мы здесь чужаки, — Сержант погрустнел и принялся разглядывать ногти.

Я тоже замолчал и уставился в иллюминатор. Полет проходил на высоте пятнадцати метров, и я прекрасно видел, что творится внизу. Пейзаж не угнетал, но и не радовал. Насколько хватало глаз расстилалась степь, просторная и ровная, как стол. Желтая высохшая трава, проплешины белой соли на незаросших участках земли, редкие чахлые кустики и ни капли воды. Огромное яркое солнце висело в зените. Ни облачка на бледно-голубом небе, ни птички на потемневших останках линии электропередачи. Тень от нашего аппарата вспугнула какое-то животное, размером с овчарку. Зверь прыгнул в сторону и, за считанные секунды развив фантастическую скорость, скрылся в дали.

— Одс, — прокомментировал Сержант.

— Кто? — не понял я.

— Очень Дикая Собака, — напарник усмехнулся. — Не до латыни, когда чуть ли не ежедневно появляются экземпляры с новыми свойствами. Вот и зовем их по наиболее характерным признакам. Пару лет назад они бегали помедленнее: километров триста в час, а теперь совсем одичали.

Напарник искренне рассмеялся над собственной шуткой. Я в ответ вежливо улыбнулся и взъерошил свои примятые шлемом волосы.

Что-то сбилось с ритма в процессе эволюции видов. Исчезла плавность. Индивидуальное развитие вдруг перестало сопрягаться с развитием вида. Сначала незаметно, исподволь, а в последнее время дикими скачками и стремительными забегами. Совсем как этот оде.

А я? Я-то кто? Вариант подобной эволюционной анархии или законный продукт последовательного развития человека? И человека ли? Сколько вопросов… Вроде бы, какая разница? Любить себя я не перестану, что-то изменить не смогу… И все равно любопытно…

Машина скользнула в посадочный желоб и остановилась перед приемным модулем спецотряда.

— Привет покорителям проклятых земель, — дежурный офицер неспешно вышел навстречу и, заглянув в окошко грузового отсека, присвистнул: — А это еще что?

— В библиотеку ходить надо, — ответил Сержант, поправляя униформу. — Вызывай лабораторию. Да смотри, чтоб никто его не гладил. Опасность седьмой степени.

— Да ну? — офицер озабоченно покачал головой, видимо впечатлила седьмая степень.

Он скрылся в «дежурке», а через минуту появился вновь.

— Вас к шефу.

Мы с напарником одновременно кивнули и бодро поплелись к главному модулю базы.

— Так, так, — шеф местного отделения «чистильщиков» с любопытством уставился на меня. — Седьмая степень, значит?

Он побарабанил пальцами по столешнице и медленно встал. Походив по кабинету взад-вперед, он остановился напротив меня и заглянул в глаза. Ростом начальник не вышел. Телосложением тоже. Но, как все невысокие люди, держал спину максимально прямо и производил достаточно приличное впечатление. Остатки волос на его маленькой голове были тщательно расчесаны на пробор, а колючие серые глаза сверлили меня миниатюрными буравчиками.

— Ты, значит, и есть Сэм-Попрыгун? — ответа ему, похоже, не требовалось.

— Если угодно… — кивнул я.

— И к нам, значит, ненадолго…

— Значит, — подтвердил я, искренне надеясь на это в душе.

— Ну что ж, помощь и от новичка — помощь. К вечеру прибудет еще одна бригада, вот только что сообщили из штаба. Черт знает кто такие, но припишем тебя к ней. А пока, значит, заканчивайте с этими песчаными гадами. Надеюсь, справитесь? — вопрос он адресовал Сержанту.

— Да мы вроде бы… — попытался возразить я, но, взглянув на Сержанта, осекся.

Он, очевидно, понимал в происходящем больше, чем я, потому что только молча отдал честь и повернувшись «кругом», направился к выходу. Я последовал его примеру, чувствуя себя немного неловко под пронзительным взглядом начальника. У самой двери я задержался и не по уставу обратился к шефу:

— Вы мне не доверяете?

— Честно говоря, нет. Слишком ты похож на неоформа, — это слово он выговорил, на секунду сморщившись, будто лизнул лимон, — а у нас на них, сам понимаешь, почти аллергия. Но с другой стороны, им всем до тебя ой как далеко, да и пока ты на нашей стороне… — он закончил фразу неопределенным жестом.

Я кивнул и вышел в коридор, ведущий к арсеналу базы. Все знали обо мне, как им казалось, все. Популярность действительно не слабая. Как бы и мне самому разобраться в сути явления под названием Сэм, шпион его величества императора Прайма.

— Что значит «заканчивайте»? Мы же разобрались в этом вопросе? — догнав напарника, спросил я.

— Принцип грибницы.

— Чего?

— Они как грибы: никогда не гнездятся по одному или по два. Когда мы находим нечто подобное этой пыльной квартирке — прочесываем весь квартал.

— Понятно, — я остановился перед дверью в арсенал на полшага позади Сержанта. — Можно еще вопрос?

— Разрешаю, — усмехнувшись, отозвался напарник.

— Не слишком ли вы подкованы в необиологии для сержанта Национальной гвардии?

Рука Сержанта, набирающая код на дверном замке, заметно дрогнула. Он чертыхнулся, нажал «сброс» и принялся вводить код заново. При этом он косился на меня, как на дыру в стенке ядерного реактора.

Дверь распахнулась, и мы погрузились в полумагическое действо: выбор оружия.

Ученый-сержант выбрал из всего великолепия пару кинетических автоматов, плазмоножи и два допотопных пороховых револьвера.

— Не арсенал, а музей какой-то, — вырвалось у меня.

— Эти два экспоната имеют сорок пятый калибр, если тебе это о чем-то говорит.

Я скромно пожал плечами:

— Большой, наверное.

— В щепки разнесет что угодно, только попади.

— Мы на магов охотиться будем или на шифоньеры?

— Подожди, юморист, доведется встретиться с каким-нибудь Духом Песка — разучишься смеяться в момент…

Машина взметнула в блеклое небо тучу пыли и, поднявшись на стандартные пятнадцать метров, рванула в обратный путь, к пограничью нормозоны. К дому песчаных магов. Через пару минут я почувствовал, что засыпаю и, мысленно извинившись перед напарником за дезертирство, отдался во власть Морфея.

9. Спящий… Второй? 10.

«Жарко. Лето, конечно, этим и отличается от прочих времен года, но слишком уж жарко. Кожа раскалилась. Кажется, что брызни водой, и влага отскочит от лица, как от раскаленного утюга. А ну-ка, попробуем. Нет. Веер мельчайших брызг из пульверизатора, искрясь, оседает на горячей коже, принося недолгое облегчение. Идущий впереди недовольно оглядывается. Он прав. Воды мало, а идти еще очень долго. Песок, как всепроникающий джинн, набивается под плотную шнуровку ботинок, стирая в кровь и без того зудящие ноги. Рубаха уже не трепещет в слабых порывах обжигающего ветерка. Ветер не исчез, просто ткань пропиталась потом и, высохнув, превратилась в подобие черепашьего панциря. Стоун с тоской вспоминает вечный дождь постылых джунглей. Сейчас он не смог бы взмокнуть при всем желании. Организм напрочь отказывается от этого вида терморегуляции. Вода, попавшая несколько секунд назад на гладко выбритое лицо, вступает в реакцию с высохшей солью. Очень жгучая комбинация.

«Когда, интересно, я успел побриться?» Стоун пытается вспомнить события недавних часов. Боль всплывает в памяти мгновенно. Затем тишина и тьма. В себя приходит он уже бредущим по унылым раскаленным пескам под убийственными лучами гипертрофированного солнца. Странным является не только перемещение из джунглей в пустыню. Профессор точно знает цель похода. Откуда? Пока — загадка. «Потеря сознания, перемещение, есть в этом что-то знакомое…» Стоун запинается о чахлый кустик и падает на колени. В висках стучит паровой молот. «Сэм!» Горячий воздух обжигает гортань при судорожном вздохе. «Нет, такого не может быть!» Профессор начинает догадываться, что произошло и зачем он идет через пустыню. За подтверждением того, от чего он прятался последние десять лет. За доказательствами своей неординарности. Он кое-как успокаивается и, с трудом поднявшись на ноги, продолжает путь.

Широкополая шляпа отважно борется с ударными дозами ультрафиолета. Правда, она нахлобучена по самые уши на голову Проводника. Стоуну сложнее. Легкомысленная бейсболка прикрывает короткой тенью лишь нос. Монотонность пути вызывает из памяти отдельные образы. Стоун пытается сосредоточиться и вспомнить какую-нибудь историю целиком, но перед глазами, на фоне красноватого песка, почему-то маячит неуклюжий щенок. Он так же, как и профессор, спотыкается и тычется носом во все, что ему предлагают. «Предчувствие — это логическое построение на уровне подсознания». Стоун любит причесывать подобными фразами нелепые и труднообъяснимые образы, возникающие иногда в голове. Типичный пример — щенок. Жара превращает все синапсы в непроводящий импульсы студень. Подкорка никак не может зацепиться за серое вещество, и мозг работает в режиме поцарапанной пластинки. «Долго, долго, еще очень, очень долго…» И щенок барахтается в песчаном море, изредка замирая, чтобы высунуть розовый язык и отдышаться. Не ясно только, чем здесь можно отдышаться? Воздух насквозь пропитан энергией щедрого солнца. Горячего и безжалостного. «И это нормально. Я имею в виду безжалостность. Милосердие, сострадание, любовь присущи только людям, да и то не всем. Быть может, меньшинству. Наверняка меньшинству…»

Проводник замедляет шаг. Он внимательно осматривает местность вокруг, словно ищет особые приметы нужного места. Стоуну становится весело. В мире, где нет ничего кроме неба, солнца и постоянно меняющих форму барханов, «особые приметы» воспринимаются как неприличная шутка.

— Здесь, — произносит Проводник, сжав в кулаке горсть песка.

— Прекрасно, — откликается Стоун, с усилием ворочая пересохшим языком.

Они садятся на подвижный песок и открывают фляжки. Горячая, пахнущая пластмассой вода доводит профессора до исступления. Он чувствует, как твердеют расплавленные связи между полушариями мозга, как отступают безумие и безразличие. В последнем глотке тонет надоевший щенок. «Все, я снова жив». Проводник не разделяет энтузиазма профессора. Он пьет медленно, смакуя каждый глоток. Наконец он останавливается и с видимым сожалением закрывает флягу. Стоун вытирает тыльной стороной кисти вновь появившийся на лбу пот и вопросительно смотрит на спутника.

— Еще полчаса, — отвечает на немой вопрос Проводник, снимая заплечный мешок. «Словарный запас не огромен», — скептически отмечает про себя Стоун. Проводник тем временем принимается изучать содержимое своего мешка так сосредоточенно, словно играет в шахматы. Вдруг он поднимает голову и рушит выстроенную Стоуном гипотезу о его ораторских способностях:

— Я хочу довести до вас три правила подобных экспедиций. Во-первых — не удивляйтесь ничему. Это опасно для жизни. Во-вторых, не стреляйте в проводника. И в-третьих, если останетесь один, не пытайтесь выбраться отсюда самостоятельно. Ждите помощи.

— Ждать? Здесь? Без воды? Вы шутите! Но если и нет, то это очень странные правила, особенно второе, — Стоун непроизвольно касается кобуры с торчащей из нее рукояткой тяжелого армейского пистолета.

— Тем не менее рекомендую их соблюдать. Особенно первое, потому что и второе, и третье — лишь его следствия. Это Земля, уважаемый, а не выхолощенный Прайм. Правила здесь, может быть, и странные, но не надуманные.

— А если попроще?

— Сами поймете… позже…

Минутная стрелка часов зависает в одном делении от времени «И», дожидаясь встречи с шустрой секундной сестренкой. Стоун не отрывает взгляд от циферблата. Проводника он видит боковым зрением, а скорее, только чувствует его присутствие. Тот уже закончил возиться и теперь сидит неподвижно, опустив руки в мешок. Минутная стрелка прыгает вперед. Стоун осторожно опускает руку на рукоятку пистолета и оглядывается. Ничего не происходит. Проводник не шевелится, закрыты глаза. «Ну что ж, не удивляться я готов, особенно если так будет и дальше». Стоун невольно улыбается.

— Вы бессмысленно агрессивны, — негромко произносит некто у профессора за спиной.