– Нет! – изумился я. – Как это летать?

– Как птицы, например. . Это одна из ее навязчивых идей.. Или ее мечта, которая характеризует ее с самой хорошей стороны. Вам никогда не снилось, что вы летаете?

– Нет, – ответил я.

– А вот мне снилось. Я лечу спокойно и свободно, как птица. Над лесами и озерами. Вы думаете, это случайно?

Нет, я не думал, что это случайно. Я полагал, что пациенты оказали на нее свое влияние. Она, наверно, тоже поняла, что переборщила, откинулась на стуле, и под халатом четко обрисовалась ее девическая грудь.

– Не пугайтесь незначительных рецидивов, – продолжала она. – И ее тоже не пугайте. Я лечила ее сильными средствами. Она все еще как одурманенная.

– Да, пожалуй, – без энтузиазма согласился я.

– Это не так уж страшно. Ведь вы сможете соприкасаться с ее душой. И вы сами поймете, какая у нее, в сущности, светлая душа. А это большое счастье. Человеческая душа нечто гораздо более странное и невероятное, чем ее мог себе представить даже такой писатель, как Достоевский. Мы не ведаем ни ее настоящей силы, ни ее ужасающей слабели. Кроме, пожалуй, писателей и психиатров. У

них хоть есть возможность время от времени заглянуть в щелочку...

Мы помолчали. Каждого из нас занимали свои мысли и опасения.

– Я надеялся, что вы меня подбодрите, – произнес я наконец. – А вы меня, скорее, напугали.

– А может, это я нарочно! – пошутила она. – Хотя я уверена, что вы никогда не перешагнете барьера.

– Какого барьера? – встревожился я.

Она поколебалась, потом как бы вскользь заметила:

– Это я так, к слову... Одно я хочу сказать: ничто не должно резко нарушать ее внутреннего равновесия.

– Да, понимаю, – согласился я.

Позднее я убедился, что ничего не понял. А тогда я почувствовал, что нам и впрямь не следует продолжать разговор, если мы не хотим еще больше перепугать друг друга. Лучше всего было уйти из этого кабинета, в который медленно, как слизь, просачивался больной воздух клиники. Я стал прощаться.

– Спасибо, доктор Юрукова. Буду держать вас в курсе.

– Подождите, вы же забыли, зачем пришли.

Она вышла из кабинета и скоро вернулась с прозрачным полиэтиленовым мешочком в руках.

– Ее вещи... – сказала она. – Проверьте и распишитесь.

Деваться было некуда, я высыпал содержимое мешочка на стол. Кроме паспорта, там было золотое кольцо, золотая монета, зеленый камешек, похожий на яшму. И русый локон, светлый, почти прозрачный, точно тоненький серп луны на светлом небе.

– Это все, что у нее есть. . Но ей ничего не давайте.

Особенно паспорт. Может, вам покажется смешным, но вы сейчас как бы ее опекун.

– Мне не смешно, – сказал я.

– Хотите, я вам покажу, где она жила?

– Не надо! – почти испуганно воскликнул я.

– Очень хорошая комната! – обиженно произнесла

Юрукова. – Последние месяцы она жила там одна.

Что поделаешь, придется испить горькую чашу до дна, раз уж я вступил на этот путь. Я должен был знать, как она жила. Только потом я понял, какую грубую ошибку совершил, насколько был не подготовлен к этому. Но ошибку совершил не только я, Юрукова тоже сделала неправильный ход: словно бог или дьявол, распоряжалась она людскими душами.

Сначала – ничего особенного. Длинный чистый коридор, ряд белых больничных дверей. Без ручек. Наконец мы остановились перед одной из них, ничем не отличавшейся от всех прочих. Доктор Юрукова пошарила в кармане белого халата, достала ключ, как мне показалось, сильно истертый.

Привычным движением сунув его в замочную скважину, открыла дверь.

– Входите!

Я вошел с тяжелым чувством. Сейчас ни за что на свете я не мог бы сказать, как выглядела эта комната. По всей видимости, обычная больничная палата с двумя аккуратно застланными койками. С решетками на окнах. Но тогда я ничего не замечал. Стриженая девушка с оттопыренными ушами прошла мимо меня, держа что-то невидимое в ладонях, поднятых к самому подбородку.

– Что с тобой, Бетти? – ласково спросила доктор

Юрукова. – Разве ты не видишь, что она грязная?

Девушка неохотно вылила невидимое из ладоней, ничего не выражающим взглядом посмотрела на Юрукову и бесшумно отошла. Глаза ее на какое-то мгновение показались мне совершенно прозрачными.

– Уйдемте! – закричал я.

Доктор Юрукова, по-видимому, поняла, что совершила оплошность. Она заперла за собой дверь, и мы молча двинулись по пустынному коридору.

Садясь в машину, я почувствовал, как тошнота неудержимо подступает к горлу. Меня охватило страстное желание оказаться среди людей, что-нибудь выпить, развеяться. Почти машинально я остановил машину у клуба. Я

понемногу приходил в себя, но меня все еще мутило.

Сделав над собой усилие, я немного поел. А вино вернуло меня в нормальное состояние. Нет, пожалуй, лучшего лекарства от душевных смут, чем бокал-другой хорошего вина. Потом я отправился к друзьям играть в карты. У меня было такое чувство, словно мне удалось избежать страшной беды, и непременно хотелось развлечься. Опомнился я часам к одиннадцати.

Поспешно отдал деньги и ушел, несмотря на протесты партнеров. Войдя в квартиру, я застал Доротею в коридоре, она смотрела на меня так, точно перед ней появился призрак.

– Почему ты в коридоре?

– Я услышала лифт! – смутилась она. – Как он тронулся с первого этажа.

Этого только не хватало, чтобы она ждала меня в коридоре, бледная, с выражением напряженного ожидания на лице, как когда-то моя жена, пока не поняла, что меня не переделаешь.

– Ты знаешь, который сейчас час? – спросил я сурово.

– Половина двенадцатого.

– Вот видишь! А тебе надо ложиться спать в одиннадцать.

– Я так боялась...

– Это меня не интересует. Ты что, хочешь, чтобы я ради тебя изменил своим привычкам? Я не сделал этого даже ради жены!

– Нет, что ты! – воскликнула она. – Вот увидишь, я привыкну!

– Хватит, иди спать! – приказал я.

Вообще я действовал в точном соответствии с наставлениями доктора Юруковой. И, должно быть, не мог иначе, уж слишком я был расстроен посещением больницы и проигрышем в карты. Наскоро поужинал тем, что нашлось в холодильнике. Я уже привык питаться всухомятку, словно ворон падалью. Запив съеденное двумя бокалами белого вина, я окончательно успокоился. Проходя через холл, я посмотрел, легла ли Доротея. Она уже лежала в постели, закрывшись одеялом до самого носа, а глаза ее лучились каким-то внутренним светом.

– Антоний, – окликнула она меня.

Я остановился.

– Антоний, я слышу музыку!

– Ты мне уже говорила! – сказал я с досадой.

– Нет, это совсем не то... Раньше я ее читала... А теперь я ее слышу внутри себя. Как она звучит по-настоящему...

Словно оркестр играет.

– А может, ты слышишь что-нибудь другое? – сдержанно спросил я.

– Нет, именно то, что переписываю. Словно у меня в голове маленький транзистор.

Она глядела на меня своими прозрачными глазами, полными радостного возбуждения.

– А когда ты не смотришь в ноты, музыка смолкает?

– Да, конечно. Сразу же.

– Интересно! – процедил я.

А про себя подумал: черт возьми, неужели ты не можешь быть такой же, как все девушки?

– Честное слово! – воскликнула она. – Ты не представляешь, как это интересно. Хоть бы и завтра было так же.

– Хоть бы не было, – рассердился я. – Лучше я куплю тебе два транзистора, чем у тебя будет звенеть в голове.

И быстро вышел, чтобы не видеть, как угасает радостный блеск ее глаз.

Дней десять она жила как во сне. Возвращалась, как всегда, с работы прямо домой и тотчас же хватала первые попавшиеся под руку ноты. У меня была большая библиотека – все великие композиторы, которых я люблю и ценю.

Она устраивалась поудобней на диване, на котором спала, поджав под себя ноги, и ее девичьи колени сияли над зеленым одеялом, как две маленькие вечерние луны. Лицо ее непрерывно менялось, точно она дирижировала тем произведением, которое читала по нотам. Наблюдать за ней было забавно, но я не смеялся, зная, насколько это серьезно. По ее лицу я мог безошибочно угадать, какую из частей концерта, какой пассаж она слышит. Для меня уже не было сомнения, что она слышит все, что читает по нотам. И так как я знал большинство этих произведений, а некоторыми когда-то дирижировал, то я иногда следил за ней по часам. Нет, ошибки быть не могло, каждое произведение звучало ровно столько, сколько ему положено было звучать.

Я не сказал бы, что этот странный дар Доротеи меня как-то особенно удивил или поразил – от нее было всего ожидать. Скорее, меня охватило какое-то беспокойство. Я

помнил предупреждение доктора Юруковой.

Любое увлечение, любое перевозбуждение грозили поколебать ее душевное равновесие. Но не в этом было дело. Есть, очевидно, свойство, глубоко заложенное в человеческой природе. Подобно всякому нормальному человеку, я инстинктивно воспринимал как ненормальное все то, на что сам не был способен, или то, что другие делали не так, как я. Теперь я прекрасно понимаю: это свойство –

лишь проявление невежественности и посредственности.

Но что поделаешь, так уж устроен человек. Так устроена и курица, которая испуганно квохчет, с берега предостерегая высиженных ею желтых утят, уносимых счастливым течением реки.

И я не просто обеспокоился, а испугался. Я готов был вырвать у нее из рук эти проклятые ноты и швырнуть их в окно. Но все же я не делал этого – нельзя растоптать то, что выше тебя. Я или враждебно молчал, тайно терзаясь, или старался отвлечь ее разговорами на всякие другие темы, иногда довольно удачно. Но как только она оставалась одна

– тут же снова утыкалась в ноты.

– Что тебе больше всего понравилось, – спросил я у нее однажды, – из того, с чем ты до сих пор познакомилась?

– «Лебединое озеро», – не задумываясь, ответила она.

Я не удивился, даже обрадовался. Это был хороший повод.

– Чудесно! – сказал я. – Хочешь, пойдем с тобой в театр? По-моему, на этой неделе есть спектакль.

– Как спектакль?

– Очень просто, ведь «Лебединое озеро» – балет. Увидишь – поймешь.

– Хорошо, – согласилась она.

Но в ее голосе мне послышалась какая-то неуверенность, даже сожаление.

Я прекрасно понимал, что, в сущности, ее пугало. На это я и рассчитывал. Купил два дорогих билета в ложу и потащил ее на представление, предвкушая свою победу.

Она облокотилась на барьер, не глядя в зал. По правде говоря, и в зале никому до нее не было дела. Она была очень взволнованна, я чувствовал, что она вся погружена в себя, словно старается что-то припомнить.

– На, почитай программу! – сказал я.

– Потом, – отмахнулась она.

Пожалуй, она впервые отказалась выполнить мою просьбу – до сих пор она безропотно повиновалась мне.

Когда прозвучали первые звуки, я заметил, как напряглось ее лицо, как вся она притихла и вжалась в кресло. Но постепенно лицо ее смягчилось, чуть заметная улыбка заиграла на нем. Мой эксперимент явно не удался. В антракте, ведя ее в буфет, я спросил с притворной небрежностью:

– Ну что, есть разница?

– Нет, – ответила она. – Почти никакой. .

– А что лучше?

– Конечно, в театре. Но все-таки это не одно и то же. То, что я одна слушаю, словно происходит во мне. Как будто я сама играю.

Как хорошо мне было знакомо это невыразимое чувство внутреннего ликования, хотя я испытывал его, увы, не слишком часто. А у нее, наверное, душа до краев была переполнена ликованием. Когда я вел ее в театр, я рассчитывал, что звучание оркестра откроет ей истинную красоту музыки и она разочаруется в той бледной копии, которая рождалась ее воображением. В антракте, когда я угощал ее скверным тепловатым лимонадом, один из моих приятелей, полный идиот, подскочил к нам.

– Ты еще не женился? – с ходу поинтересовался он.