— Выпейте коньяку — янтарный, великолепный…

Черт, а ведь скорее всего с сонным порошком, если ни с чем похуже.

Но отказаться — значит, вызвать подозрение. Так, быстренько вспоминаем, что я успела заметить у него в аптечке, когда чинила себя? Вроде ничего смертельного… из порошков что-то было, но вот что?.. Делать нечего: придется на практике проверять собственную теорию насчет слабохарактерности Алексея Никитича.

Глотнула, краем глаза уловив его напряжение: он не спускал с меня глаз.

Выпила треть. Коньяк действительно был великолепен — по телу разлилось блаженное тепло, вся боль мгновенно сгорела в мучительных корчах.

— Идите спать, я приготовил комнату. Никаких химических воздействий я пока не ощущала, но пошла, слегка пошатываясь, а у самой старинной двери в прекрасно обставленную спальню даже широко зевнула, лукаво заметив:

— Отличный у вас коньяк… я уже сплю… — И рухнула в кровать.

Он еще немного постоял, прислушиваясь к моему ровному дыханию, потом на цыпочках удалился, прикрыв за собой дверь.

Я прислушалась, едва дыша. После пятой попытки он в сердцах бросил трубку. Я тихонько захихикала ведьмовским смехом, уткнувшись лицом в подушку.

Черная ненависть все еще переполняла меня. На тыльной стороне ладони несмываемым пятном сидел его слюнявый поцелуй, который не оттирался даже о шелковые простыни.

Минут пять я лежала не двигаясь, и все это время он бесцельно расхаживал по гостиной, что-то прикидывая, решая для себя. Я знала, что вариантов у него три, я сама создала их ему — открыться мне полностью, я ведь не ментовка, за пассивное соучастие голову не отсеку, застрелить меня или убить любым другим способом или пойти прямо сейчас к своим более свободным в отношении человеческой жизни партнерам, чтобы свалить на них то, что сам сделать не способен. Все зависело от его трусости.

Однако даже самый слабый человек в экстремальных ситуациях способен на самые крутые поступки; поэтому я не знала, какой яд течет сейчас в моей крови — цианисто-калиевый или всего лишь хлороформовый… но что-то там определенно было: к исходу пятой минуты я стала ощущать нарастающую усталость и сонливость. Единственное, что радовало, — почему-то почти совсем исчезла боль.

Но время мое постепенно утекало в вечность.

План созрел практически тут же.

И когда его мягкие крадущиеся шаги послышались уже у самой двери, я боялась только одного — что в комнату для гостей Алексей Никитич войдет с пистолетом.

Он тихо подошел к самой кровати, наклонился, вслушиваясь в мое дыхание. Через не совсем плотно прикрытые ресницы (есть такой трюк) я разглядела бельевую веревку, свисающую с его рук.

Удушение? Бельевой веревкой? Или он хочет имитировать повешение частного детектива Татьяны Ивановой в его квартире?..

Он хотел всего лишь связать меня — для надежности. Но, не зная, насколько он искусен с веревкой и каких узлов может навертеть, я не дала ему сделать этого: неподвижная сначала, при настойчивой второй попытке сонно завертелась, забормотала что-то, кажется, про кровь и сперму, упоминая не свою маму, а так же «Отойди, сволочь!..». Он отшатнулся, и я пробормотала еще:

«У-у-у, борода рыжая!..», после чего он совсем смутился. Слабо чертыхнулся и стремительно вышел, решив, что сон мой и без того крепок.

Через несколько секунд хлопнула дверь.

Я вскочила и тут же осела на кровать — голова кружилась, перед глазами плыли круги.

Дьявол! Не так быстро!.. В гостиную. Ой, мать моя, женщина, это что же за чудовище? Этот небоскреб вы называете вещевым шкафом? Где тут его рабочий стол с компром… компромети… с нехорошими бумагами?!.

Так, это настольный прибор из яшмы… это чистая бумага разных форматов… это бумажный нож… это диктофон с микрокассетой, это запасная кассета… здесь скорее всего лежат письма, поэтому он и заперт на хлипкий замок… А вот это — как раз то, что нужно — массивная ручка, отделение не слишком большое, но и не маленькое, как раз впору всяким там нечестивым договорам — с сатаной или мафией.

Как взломать?.. Шпилька… Где шпилька?! Дома, где же еще!

Я засыпала стремительно и неотвратимо. И тут на глаза попался спасительный листочек: «Фено-барбитал: инструкция по применению» или что-то в этом роде — «…эффективное снотворное», «…угнетает нервную деятельность, а также…». Ах вот почему не болит!.. Но сон от барбитуры в среднем наступает около получаса спустя после принятия — е-мое, сколько же он мне вкатил?!!

«Опасно в постстрессовых ситуациях»…Идиот! Отравитель!..

Дайте-ка вспомнить… На рассасывание из желудка в кровь у обычного лекарства группы барбитуратов уходит минут пятнадцать-двадцать. Я потеряла уже около десяти.

Скорее на кухню. Должна в его аптечке быть марганцовка, должна!..

Ах, вот они, крупинки, разведи их в воде и пей, пей стакана три-четыре — первый… второй… ох ты, батюшки мои!..

Многострадальный живот рвануло судорогой. Еле успела добежать до туалета и опрокинуть все, что причитается, в унитаз. Потом минуты две лежала обессиленная.

Для верности я проглотила еще четыре таблетки активированного угля.

Итак, отравление мне больше не грозило. Отделаюсь воспалением слизистой — в желудке и не только. Но вот в сон по-прежнему клонило, отступив, теперь он наступал еще быстрее. Снова к аптечке! Не верю, что там нет ничего возбуждающего!.. А-а-а, вот он, родной кофеин бензонат натрия — «…легко растворим в воде, обладает сильным возбуждающим действием» — ПЬЕМ!

Но даже две порошковые дозы кофеина лишь замедлят, ослабят действие барбитурата на некоторое, не слишком большое время. Которое уже идет. А я ничего не придумала, чтобы открыть этот злополучный шкафчик! Время утекало. И тогда я решилась на отчаянный, прямо-таки глупый и рискованный шаг, к которым не прибегала ни до, ни после. Схватив из ящика стола диктофон с запасной микрокассетой, а с вешалки плащ, я нацарапала тяжелой яшмовой ручкой записку:

«Алексей! Бегу по делам на встречу с экспертами. Будь осторожен — ты также можешь стоять у НИХ на пути. Если со мной что-нибудь случится, обратись в прокуратуру. Я появлюсь вечером. Или ночью. Спасибо за помощь. Жди. Татьяна».

Так, уже вставленную и наполовину надиктованную кассету прячем в карман, новенькую вставляем в гнездо. Проверяем, не слишком ли громко звучит щелчок автоматического включения и выключения?.. Нет, не слишком. Открыла замки входной двери, потом захлопнула два из них на защелки.

А теперь — в огромный пузатый шкаф, в женские вещи, о которых мечтала интеллигенция сталинского времени, — в запах нафталина, ландыша и старых шуб. Что замочек закрыт — не беда: открыла без особых трудностей, все тем же ножом. Шуб у Зинаиды Андреевны оказалось на троих, то есть — шесть.

Уже запираясь изнутри гаснущим взором окидывая комнату — не осталось ли чего сдвинутым со своего места или вообще, — услышала, как хозяин открывает дверь. Судя по голосам, он был явно не один.

Если у них хватит ума и оригинальности в мышлении, они меня вычислят и найдут. Я бы, по крайней мере, проверила свою квартиру в аналогичной ситуации… но слишком хочется спать. И без особенных колебаний, щелкнув только нужной кнопкой и пристроив микрофон к щели, я погружаюсь в долгожданный, желанный сон — уж если «божественный промысел поможет мне избежать смертельных опасностей», так пусть помогает.

Засыпая, вслушивалась в неразборчивые для уставшего слуха, но такие приятные ругательства снаружи, из спальни.

Глава 8

ИСПОВЕДЬ МЕНТУ

Проснулась с раскалывающейся от боли головой и онемением во всем теле. Спать сидя — не самое приятное в жизни. Боль вернулась, разве что была не такой острой. Голоса снаружи стихли. По внутренним часам я заключила, что сейчас что-то около четырех часов дня и что спать больше не смогу в принципе.

Долго прислушивалась изнутри, опасаясь засады. Ее никто не ставил.

Комната была в относительном беспорядке, все шикарно, но слегка запущено — сказывалось хозяйское напряжение последних дней. Нет, во мне все больше крепла уверенность, что Зинаиду Андреевну он не крал. Проверим.

Попробовала взломать замок интересующего ящика стола. С молотком получилось. Ни хрена там не оказалось — все унесли, заразы!

С этими мыслями, так и не сменив пижаму на что-нибудь более практичное, я выскочила из дома, запахнувшись в трофейный мужской плащ. Ясность мышления и силы стремительно возвращались. Клокочущая ярость за полную сновидений ночку переросла в холодную расчетливую ненависть. Ну и пускай себе произрастает!

Теперь решим — куда? В прокуратуру, пока рабочий день на дворе? Или домой, нарываться? Нет, теперь мне не обойтись без нашей надежи и опоры, это факт. Бегом к серому зданию.

Через проходную я даже не пыталась пройти. С таксофона звякнула по данному Игорем Степановичем Бегловым, как раз тем самым знакомым начальником районного отделения угро, телефону.

— Секретарь слушает.

— Марина, это Таня Иванова. Дай Игоря Степановича, срочно.

— Хорошо-о-о, — слегка презрительно протянула ослепительная секретарша, не переносящая меня на дух. — Я сейчас спрошу, свободен ли он.

— Привет, Таня, — буркнул Беглов. — Ты чего?

— По нужде, Игорь. Меня пытались убить в связи с делом о похищенной Зинаиде Андреевне Булгаковой. Слыхал?

— Кто не слыхал? Ты зачем мне по прямому телефону звонишь?! Если кто-нибудь накапает прокурору…

— Ты сам сказал — «в крайней ситуации звони». Я звоню.

— Ладно. Чего ты хочешь?

— Освободи свой кабинет от посторонних. Пошли свою Марину меня встретить, я в непотребном виде. У тебя и поговорим.

Я представила, как у него отвисает челюсть.

— Да ты, Таня, совсем сошла… — Слушать, откуда и куда я сошла, мне было недосуг.

— Если хочешь посадить людей, убивающих других людей, я десять минут буду вертеться у проходной, в пределах видимости, — и повесила трубку.

Марина появилась через шесть. Четыре минуты мы стояли по разные стороны дороги — она ждала, пока я подойду, я — того же самого, но делала вид, что ее не замечаю. По истечении обещанных десяти минут (я знала, что разговор она подслушала) двинулась прочь отсюда.

Стук каблучков известил меня о приближении секретарши.

Схватив меня за руку, она прошипела:

— Идемте! — и поцокала обратно. С усмешкой опытного воспитателя, сломавшего трудного ребенка, я двинулась следом.

— ЭТО — со мной, Анна Санна, — бросила она на проходной.

Игорь Степанович сидел за своим столом с видом охотника за скальпами и разглядывал меня, словно через прицел.

— Что так долго? — недовольно спросил он, повышая начальственный голос.

— Я уж совсем уходить собралась, когда ко мне подошли, — с невинностью Мальвины ответила я. Марина сморщилась, как будто ее тошнило.

— Ты понимаешь, что не можешь просто так здесь находиться, — грозно начал он, — что одним своим присутствием ставишь под удар мою… репутацию?!

Если прокурор узнает, что я принимаю тебя в кабинете, он повесит мою голову на всеобщее обозрение!

— Убери свою девушку, Игорь, — отрезала я. — Я сюда пришла не лясы точить. Хочешь слушать — слушай. Не хочешь — я сама в деле разберусь!

— Марина, закрой дверь, — тяжело буркнул он, не менее тяжело посмотрев на меня, а когда она вышла, изо всей силы врезаясь каблуками в беззащитный линолеум, добавил:

— Тебе лучше иметь на руках что-то действительно важное.

— Слушай сам.

И рассказала ему обо всем, что произошло со мной за два этих дня, опуская ненужные подробности. На самом волнующем месте он, с трудом отрываясь от моего рассказа, вздохнул и сочувственно проронил:

— Хорошо хоть не изнасиловали.

Я сдержанно прикрыла глаза и вздохнула в ответ.

— Во дает! — хмыкнул он, вытирая лоб платком, когда я дошла до спальни, затем до стола и шкафа.

— А где кассеты? — спросил он, дослушав и уже не повышая голоса, начальственный лоск слетел с этого прирожденного оперативника, который так и остался лучшим городским сыскарем, несмотря на нынешнюю должность.

— Слушать будем вместе, я еще не успела.

Сначала раздались неразборчивые ругательства трех голосов, стремительно переходящие в разборчивые, оказывается, обращенные не ко мне, а друг к другу.

" — А что мне еще оставалось делать?! — ожесточенно доказывал Алексей Никитич.

— Ни хрена не знаю что! — отвечал ему Племяш. — Я тебе отвечаю — она сама подрезала телефон! И притворилась спящей, за нос тебя водила!

— Вот, у пола отрезано, — раздался третий голос, мне незнакомый, — посмотрите".

Пленка тихонько шуршала, пока они переругивались, каждый обдумывая, что предпринять дальше.

" — Ладно, — наконец заявил Племяш, — будем брать ее у дома. Рано или поздно вернется, надо только установить охрану.

— А если у нее две квартиры? Или дача? Она, чувствуется, не дура.

— Она сука! — сорвался Племяш. — Она четверых пидарасов одолела!

Она четырех псов убила! Спалила сарай и ушла! Потом пришла внаглую прямо к тебе! А ты, дядя, ее упустил! Проверь вещи, может, взяла чего…

— Да вроде бы ничего… Ах, Боже ж ты мой!

— Что?! (Это не Боже, это двое других хором.) — Ящик взломала… Хорошо, я все унес с собой, на всякий случай!

— Больше ничего?

— Вроде ничего…

— Ладно. Теперь хоть ясно, что улик у нее нет. Плащ и нож взяла, Жлоб Мертвяку сказал. По ним да по ее показаниям дела не сошьешь! Но, если ее не остановить, копать будет глубже и глубже!

— Эти еще, идиоты! — загнанно вспомнил Дядя. — Вчетвером на бабу!

Она же теперь до конца жизни не успокоится!

— Да, оттрахали ее круто. Что она всех четверых не пришила, а только одного, я не пойму… после собак не сообразила, что ли? — поделился третий. (Игорь задохнулся и украдкой глянул на меня. Я молча отвернулась.) — Хватит, за дело давайте. У нас встреча с Гостем на носу.

Мероприятие должно пройти без сучка без задоринки. Хват сейчас ищет новый полигон, Зеленев готовит запасную группу… («Зеленев Анатолий Иванович, — прокомментировала я, — он там, в парке, с собаководами тусуется, зам Булгаковой в областном обществе».) Должен же кто-то схавать Великана!

— Андрей, ты считаешь, мы успеем к утру?

— Плевал я на «успеем»! — отрезал Племяш. — Ты, дядя, встретишься с Гостем, сегодня в двенадцать.