Все засмеялись, захлопали в ладоши, радуясь хорошему настроению Учителя.
– Мне кажется, не грех немного выпить. – Ибн-Сина обвел взглядом лица собравшихся. – Для науки и во славу ее!
– Учитель! Тебя давно уже называют Аш Шейх Урранс – старец, глава ученых, – сказал Абу Убейд. – Твое имя с благоговением произносят исцеленные, ученые внимают твоим словам, а твоего благорасположения ищут сильные мира сего. Ты начал заниматься лечением основы жизни – сердца человека. Когда же ты будешь писать об этом?
– Когда? – Ибн-Сина отставил чашу с вином. – Действительно, Абу, твои слова справедливы. Жизнь человека быстротечна, и не пристало ученому бездумно предаваться забавам. Несите бумагу! Я сейчас же начну писать новую книгу.
– Зачем же ты собрал нас? – зашумели ученики. – Для веселого пира или для работы?
– Веселитесь, – улыбнулся врачеватель. – Не обращайте на меня внимания. Я хочу работать здесь, в саду, среди вашего беззаботного веселья.
И тогда принесли ему стопу китайской бумаги, и он начал писать, увлекся и писал долго, а когда закончил, удивленные ученики увидели, что их Учитель исписал двадцать листов бумаги, не пользуясь никакими книгами, а только по памяти.
– Ты написал новую книгу, Аш Шейх?
– Нет, я только обозначил проблемы, о которых собираюсь писать, – ответил Ибн-Сина.
Ежедневно исписывая по полсотни листов объяснениями к каждой проблеме, он по вечерам собирал в своем саду учеников и друзей. Счастливое время! Тогда рождалась знаменитая «Книга исцелений».
Ибн-Сина улыбнулся: даже если нынешний опыт будет неудачным, останутся жить его книги и ученики. А если удачным? На миг стало страшно – бросить вызов законам природы? Но он не собирается опровергать основы мироздания, он лишь жаждет справедливости: природа наверняка отпустила человеку больше лет, чем он живет теперь! Неужели же не попытаться помочь природе?
Много лет назад он начал по крупицам собирать
Когда Ибн-Сина дал свое снадобье умирающей собаке, безжалостная смерть впервые отступила! Правда, ненадолго – собака прожила только несколько дней. – но все равно это была первая большая удача, и он понял, что стоит на правильном пути. Наконец, очередная подопытная собака не умерла. С облезшей шерстью, тяжело дыша, она лизала ему руки, жадно лакала из плошки лекарство и обессиленно затихала… Так прошел день, другой, третий… На четвертый день собака встала и, пошатываясь, поплелась к миске с едой. Ибн-Сина боялся поверить в чудо, но псина выздоравливала. Вскоре вместо старой шерсти у нее начала расти новая, густая и лоснящаяся. Глаза у дворняги стали ясными, веселыми.. А через несколько дней она уже носилась по двору, виляя хвостом и заливаясь громким лаем. Увидев это, Абу пал ниц перед Учителем:
– Аш Шейх Урранс! Ты создал бальзам бессмертия!
По щекам Абу текли слезы восхищения. Ибн-Сина поднял его и тихо сказал:
– Я уже стар. Все, что я знаю, я передал тебе… Все, кроме этого
– Ты считаешь меня недостойным, Учитель?
– Нет, Абу, нет! Я слишком люблю тебя, чтобы подвергать смертельной опасности. Ты продолжишь мое дело, соберешь новых учеников и передашь им то, что получил от меня…
– Но они никогда не узнают, как победить смерть! – вскричал Абу.
– Да, люди всегда мечтали об этом, – грустно улыбнулся Ибн-Сина. – Но разве сможешь ты таить
– Ты лишаешь человечество надежды победить смерть!
– О какой победе ты говоришь, Абу? Да, один раз удалось! Но только один раз, и то на собаке.
Ибн-Сина замолчал, задумчиво глядя на перелетавших с ветки на ветку птиц. Как беззаботны и веселы их игры, однако и им приходится заботиться о пропитании и потомстве, опасаться врагов и жить в страхе перед когтями коршуна или орла. Всюду одно и то же…
Сейчас тайна известна только ему, но рано или поздно о бальзаме узнают другие: мало ли вокруг корыстолюбцев и просто любопытных? Прославленный врач не раз замечал, что чужие глаза пристально наблюдали за его домом и садом.
Власть развращает, а если учесть, что чаще всего на гребень ее возносится не самый достойный, то практически любой владыка захочет обрести бессмертие: пусть бремя повелителя тягостно, но и сладко, и никто еще не решился отказаться от него добровольно. Только мудрые никогда не стремились к власти, чтобы вольно или невольно не стать причиной несчастий других людей. Так может ли он, посвятивший себя служению добру, позволить злу обрести несокрушимую силу? Ведь злые люди спрячут его
– Учитель, ты всегда призывал нас отдавать свои знания людям, – отвлек его от размышлений Абу. – Разве может великое
– Оно еще не проверено на человеке. Я испытаю бальзам на себе.
– О, Аш Шейх! – Абу побледнел и отшатнулся в испуге.
– Да, на себе, – твердо повторил Ибн-Сина. – Я прекрасно знаю: мои дни сочтены. И ты, как врач, тоже знаешь это: я вижу по твоим печальным глазам. Не грусти, Абу, мы идем путем всего сущего… Главное, искусство врачевания никогда не умрет, Когда не станет меня, ты передашь его новым поколениям. Но тайну бальзама я доверю лишь молодому, никому не известному ученику. Надеюсь, за ним не станут следить, как за тобой. Пусть он сохранит
Обнявшись, они не смогли сдержать слез, а потом Ибн-Сина ушел, чтобы никто не знал, где и когда совершится таинство
Как похолодели ноги, а руки словно налились свинцовой тяжестью. Хорошо бы собрать учеников и рассказывать им о своих ощущениях, чтобы они записывали до тех пор, пока ему еще повинуется язык и служит разум; это ли не долг истинного ученого и врача? Даже на смертном одре он обязан дать последний бой злу. Но сейчас этого сделать нельзя. Может быть, потом, когда мир станет более просвещенным и терпимым, это сделает кто-то другой, кто придет после него…
Жалко расставаться с солнцем и луной, с мириадами звезд на небе и ласковым теплом земли, с плеском волн, с шаловливым ветерком и шепотом листвы, с колдовством нежных женских рук и улыбками детей. Но страшнее всего потерять возможность познания нового, уйти и никогда не узнать, что будет после тебя…
Сердце вдруг встрепенулось в груди испуганной птицей, тяжело сдавило дыхание, перед глазами поплыли радужные пятна боли – вечный враг подстерег Ибн-Сину в тот самый момент, когда он хотел нанести ему упреждающий удар. Успел ли юноша сделать все, что нужно? Надо позвать его, немедленно позвать! Но язык уже не слушается…
Ученик клинком разжал стиснутые зубы Ибн-Сины, поднес чашу с питьем к его похолодевшим губам и влил в рот немного темного, остро пахнувшего настоя. Потянулись томительные минуты тревожного ожидания. Наконец, тонкая синеватая жилка на безжизненном виске чуть приметно дрогнула. Юноша затаил дыхание, не спуская с нее глаз. Вот она дрогнула еще раз, еще…
Боясь поверить, молодой человек судорожно вытер о полу халата маленькое зеркальце из полированной бронзы и поднес его к губам Аш Шейха. Поверхность металла слегка помутнела, и ученик едва сдержал крик радости: Ибн-Сина дышал! Юноша отбросил зеркало и вновь принялся вливать настой в рот Учителя – медленно, стараясь не пролить ни одной капли драгоценного бальзама. Вскоре щеки умирающего порозовели, с них стала сходить мертвенная бледность. Из груди Ибн-Сины вырвался едва слышный сдавленный стон, ноздри его тонкого носа шевельнулись…
Молодой человек заботливо приподнял голову Учителя. Рядом на длинном столе, около слабо мерцавшего светильника, стояли три маленьких глиняных кувшинчика. Один из них был уже пуст.
Неожиданно дверь хижины затрещала под ударами и рухнула. Подняв над головами чадно дымящие факелы, в дом ворвались стражники. Мускулистые руки грубо схватили ученика и отбросили к стене. Чаша с питьем выскользнула из его пальцев и разбилась. Мертвенная бледность вновь начала заливать щеки Ибн-Сины, юноша рванулся к Учителю, но стражники держали его крепко.
Длинная тень медленно вползла в комнату: появился высокий, одетый во все черное человек с безбородым лицом скопца. Его глаза быстро скользнули по распростертому на топчане обнаженному телу.
– Вот он! – Фарух наклонился к Ибн-Сине и настороженно принюхался. – Что ты давал ему?
Юноша молчал. Визирь выпрямился и усмехнулся:
– Твой Учитель велел всегда говорить правду. Ну?! Что ты давал ему? Говори или я прикажу ускорить его смерть!
– Отпустите меня.
Фарух кивнул, и воины отступили. Юноша метнулся к столу и опрокинул его. Жалобно хрустнули черепки кувшинчиков, темные настои смешались, и маслянистая лужица быстро впиталась в земляной пол.
– Собака! – Визирь ударил ученика по лицу. – Что там было?
– Аш Шейх Урранс умер! – По щеке юноши скатилась слеза.
– Но ты еще жив! – Фарух толкнул ученика в руки стражников. – Ты давал ему бальзам? И ты посмел уничтожить снадобье! Но тебе должна быть известна тайна его приготовления, и ты откроешь ее мне!
Каменные ступени лестницы, поросшие бледным лишайником и скользкие от сырости, уводили в темноту затхлых подвалов, где по стенам сочилась черная вода. С одной стороны – гулкий провал колодца, с другой – шершавые камни старой кладки. Изредка лестница сменялась небольшими площадками, на которые выходили глубоко врезанные в толщу башни узкие двери. Потом снова крутые ступени. Находясь внутри такого подвала, никто не смог бы определить: ночь или день царят на воле. Здесь хранились тайны империи.
Иногда к стенам башни приходили мрачные молчаливые люди и сбрасывали в колодец что-то завернутое в грубые холсты. Сбрасывали и молча ждали, пока не раздавался внизу далекий всплеск. Воины, стоявшие на часах в башне, рассказывали жуткие истории о слепом чудовище, живущем в глубине колодца. Одни говорили, что оно похоже на гигантского крокодила, другие считали его огромным змеем с завораживающим взглядом василиска…
Спускаясь следом за двумя стражниками, освещавшими путь факелами, и стариком ключником, визирь невольно поежился, услышав тяжкий вздох в глубине темного провала. Один из воинов вздрогнул от ужаса, пламя факела качнулось. По сырым стенам заметались уродливые тени. Фарух недовольно поморщился.
– Долго еще?
– Уже пришли, о могущественный, – засуетился ключник.
Лязгнул засов, тяжелая дверь распахнулась. Визирь взял факел и шагнул в камеру, велев страже ждать на площадке.
Оборванный, до глаз заросший бородой человек заслонился ладонью от света и загремел цепью. Фарух вставил факел в кованое кольцо на стене.
– У тебя было достаточно времени подумать. Что ты решил?
Узник молчал, опустив лохматую голову. Визирь потрогал кончиками пальцев сырую кладку стены и брезгливо вытер руку о полу дорогого халата.
– Ты странный. Кому лучше от твоего молчания? Скажи – и ты получишь свободу, богатство, лучшие женщины будут в твоем гареме. Не веришь? Я обещаю сам позаботиться о тебе! Если не желаешь жить при дворе, иди куда вздумается: с деньгами ты везде господин… Не хочешь богатства – иди так! Подумай, наверху свобода, солнце. Молчишь? – Фарух остановился напротив узника.
Пленник глядел себе под ноги. Он был похож на каменное изваяние – безучастный и, недвижный. Визирь воздел руки к низкому потолку:
– Что ты за человек? Тебя не прельщают ни золото, ни власть, тебя не сломили пытки и не ослабило вино! Ты отказываешься даже от жизни и свободы! Почему? Ибн-Сина давно умер. Умер! А султан Махмуд жив! Он даст тебе все. Ты можешь прославить и обессмертить свое имя. Свое, а не Ибн-Сины!.. Опять молчишь? Ладно, мне надоело уговаривать тебя. Хасан!
В узкую дверь протиснулся один из стражников В руках он держал большой мешок из грубого холста.
– Погоди, – глухо сказал узник.
Фарух быстро обернулся: неужели упрямец сдался?
– Поклянись, что выведешь меня из темницы и позволишь собрать все необходимое для приготовления снадобья. Учти, некоторые травы не растут здесь. За ними придется послать.
– Мы пошлем. – Визирь задрожал от нетерпения.
– Еще мне нужен помощник.
– Любой подданный султана в твоем распоряжении, – заверил Фарух.
– Мне не нужен любой. Помощника выберу сам. Вот мои условия. Если ты готов выполнить их, я приготовлю бальзам.
Визирь торопливо забормотал слова клятвы, призывая в свидетели Аллаха, но узник, казалось, не слушал его: он о чем-то размышлял, задумчиво поглаживая ладонью длинную спутанную бороду.
– Все ли ты понял? Сможешь ли ты сделать это как нужно?
– Будь спокоен, брат.
– Все ли ты хорошо запомнил? Не перепутай, кувшинов три, и они должны быть обязательно из глины. Настоям нельзя соприкасаться с металлами.
– Я помню.
–
Ученик поклонился и вышел. Бывший узник поглядел ему вслед. Правильно ли он сделал, взвалив тяжкую ношу на плечи юноши? Сколько труда стоило отыскать его, скрыть имя, усыпить бдительность визиря и его наушников. Он брал то одного, то другого помощника, тянул время, потом под разными предлогами отказывался от них. Да простит Аллах его лицемерие! А сам тем временем втайне отыскал и приблизил родного брата. И вот теперь отправил его в долгий, полный опасностей путь, надеясь спасти
Скрипнула дверь, в комнату заглянул слуга: визирь приказал докладывать ему об успехах трижды в день.
– Передай господину, что я готов обрадовать его, – сказал узник.
Фарух вошел торопливой походкой вечно занятого человека. Быстро окинул взглядом комнату, остановил пытливый взгляд на склонившемся в поклоне узнике.
– Ты отослал помощника? Куда, зачем?
– За травами. Ему не следует всего знать и видеть,
– Разумно. – Фарух кивнул. – Я тоже так считаю, поэтому велел сопровождать его двум стражникам. Твой помощник причастен к тайне!
Узник, не дрогнув, выдержал взгляд визиря. Скопцу не откажешь в хитрости, однако они предусмотрели и это: брат не только хорошо знает, какие травы вызывают крепкий сон и беспамятство, но и прекрасно владеет длинным кинжалом, спрятанным под одеждой. Знание не должно умереть!
– Мне передали, что ты готов обрадовать нас, – продолжал Фарух. – Я давно жду и уже устал успокаивать султана.
– Все здесь. – Узник протянул руку в сторону трех маленьких кувшинчиков из глины.
– Вот как? – Визирь оживился. – Но нам нужно проверить действие бальзама! Я прикажу найти умирающего…
– Это не обязательно, – остановил его узник.
– А рецепт? Ты написал рецепт? – Фарух нетерпеливо прищелкнул пальцами.
– Написать недолго. Что стоит подождать лишний час человеку, который собирается приобщиться к вечности? – Узник налил остро пахнувшей темной жидкости в чашу и подал ее визирю.
Фарух понюхал настой.
– Заманчиво. – Он взболтнул лекарство. – Меня давно беспокоит один недуг, но даже Ибн-Сина не смог бы вылечить его… Пей первым!
Он вернул чашу узнику. Под пристальным взглядом визиря тот с поклоном принял ее и отпил половину. Фарух немедленно забрал у него чашу и, немного поколебавшись, сделал глоток.
– Странный вкус. – Он причмокнул губами и удивленно воскликнул: – Мне хочется еще!
– Пей, и тебе уже ничего не будет страшно.
– Да? – Визирь поднес чашу к губам, но вдруг решительно отставил ее. – Нет, на первый раз хватит.
– Вполне, – глухо подтвердил узник.
– Наконец-то ты одумался, – похвалил его Фарух. – Теперь напиши рецепт бальзама.
Узник не ответил. Прислонившись спиной к стене, он пристально смотрел на визиря, и на лице его застыла улыбка.
– Ты оглох? – Фарух рассерженно толкнул его и с воплем отскочил: мертвое тело с деревянным стуком рухнуло на пол. – О Аллах! – Визирь обессиленно сел. – Он принял яд! А я?..
Он хотел крикнуть, позвать на помощь: пусть скорее дадут воды, чтобы промыть желудок, пусть принесут его шкатулку с противоядиями, но язык уже не слушался, и челюсти свело судорогой. И тут визирь почувствовал, как неведомая, страшная сила выпрямляет его, превращая позвоночник в негнущуюся палку. В зеркале он увидел свое отражение и ужаснулся: рот оскалился в жуткой ухмылке, глаза вылезли из орбит и остекленели. Прямой и неподвижный, словно деревянная кукла, он сидел на топчане и ощущал, как леденеет все внутри. А у его ног лежал мертвый узник, пригласивший его пройти путь к вечности…
Поделиться книгой: