- Да-а, - тоже удовлетворенно произнес второй, поменьше, хилее, с двумя глубокими залысинами; и, тоже усевшись, проверив что-то во внутреннем кармане пиджака, полушепотом предложил: - Что, давайте?

Густобровый мотнул головой:

- Погоди. Тронемся, тогда уж...

Второй послушно отвалился к стене и прикрыл глаза, но через минуту встрепенулся, выразил несогласие:

- Нет, нельзя тянуть - остыну, с мысли собьюсь. Давайте, Юрий Сергеич!

- Можно и так пообсуждать.

- Да как так-то? Там, на перроне, там нервы были: придет - не придет, влезем - нет, а теперь...

- Успокоились? - хохотнул густобровый.

- Н-так, новый стимул нужен. Допинг, так сказать.

- Вот-вот, в том-то и дело, что на все нам допинг...

Поезд дернулся, чуть катнулся вперед.

- Уже поехали? - Лысоватый с надеждой потянулся к окну.

- Да не, локомотив подогнали. Или какие-нибудь прицепные вагоны. - Не спеша, посапывая, густобровый стал снимать галстук. - Этот здесь с полчаса стоит.

Я посмотрел со своей верхней полки в сторону выхода. Свободно, все, кому надо, видимо, влезли, отыскали свободное место.

Что ж, выйти, поразмять кости, выкурить сигаретку? Новосибирским воздухом подышать... С Новосибирском у меня кое-что связано - он мог стать мне очень близким городом, но не сложилось.

Дело в том, что после окончания школы, подумывая, куда пойти дальше учиться, я узнал: оказывается, в нашем Пединституте принимают экзамены и в Новосибирский университет. Были раньше такие наборы - из национальных республик посылали целые группы учиться в престижные вузы. И экзамены льготные - прямо по месту жительства, принимают их тоже местные преподаватели... Я хоть и не представитель коренной национальности, все же был допущен. Тогда, в восемьдесят девятом, национальность еще не была главным, главным было место рождения и проживания. Это потом русских, то есть всех "некоренных", стали заменять "коренными". От продавцов в государственных магазинах до директоров заводов...

С детства я увлекался географией и историей. Сперва перевес был на стороне географии, но поездить по миру мне не удавалось, а узнавать про дальние края из книг и телевизора, изучать атлас мира вскоре показалось мне пустым занятием, самообманом. И тогда я переключил свой интерес на историю. Собирал книги, хроники, составлял карты крестовых походов и завоеваний Кортеса, знал подробности Семилетней войны и Медного бунта; из разрозненных источников пытался выстроить подробный ход Ледяного похода и новороссийской катастрофы 1920 года... (А какие доступные источники, кроме "Тихого Дона" и "Хождения по мукам", мог иметь обычный советский подросток в то время?..)

Родители, конечно, поддержали мое желание поступить в университет, на исторический факультет, и я, почти не обращая внимания на недоумение Володьки по поводу того, что я предаю нашу с ним мечту о Питере, подал документы... За первый экзамен - история СССР - я получил пять, а за следующий - сочинение 4/2. На два оценили грамотность... Узнав о провале, я почему-то совсем не расстроился, не подумал, что теперь-то наверняка попаду в армию, а первым делом позвонил Володьке и радостно сообщил: "За сочинение - пара. Еду с тобой!"

Потом, слушая в строительном училище лекции о технологии замеса бетона, несущих стенах, декороблицовке и тем более на первом году службы, я, конечно, жалел, что так небрежно написал то сочинение, что не использовал шанс... Новосиб, универ, Академгородок - там, наверное, так интересно, и ребята - не эти будущие маляры и штукатуры, не горластые кретины с погонами на плечах; я бы мог стать ученым, специалистом по истории, например, Хакасского каганата, державы монголо-татар. А вот вместо этого учусь класть кирпичи, марширую по три часа подряд, "тяну ножку", выворачиваю шею по команде "р-равняйсь!". Да, ведь мог бы вместо этого...

Но постепенно о несбывшемся подзабылось, досада слегка притупилась. После армии грянул переезд, наступила деревенская жизнь; связки книг по истории лежали нераспечатанными вот уже без малого пять лет, и лишь изредка, когда взгляд попадал на какой-нибудь корешок с надписью "История Средних веков. Том 2" или "Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России", в груди что-то сжималось и кололо и мерещился никогда не виденный университет, слышался никогда не слышанный голос профессора... Но только что толку - слов не разобрать, здание университета расплывчато и бесцветно, а сорняки на грядках близки и реальны, и я бежал в огород, зло ухмыляясь, матеря побередившие душу книжонки.

И вот он, Новосибирск, - за стеной вагона...

- Вы куда, молодой человек? - удивилась проводница, преграждая мне путь в тамбур.

- Покурить.

- Хм, проснулись! Через две минуты отправление... Почти час стояли, нет, надо обязательно в последний момент...

- Ясно. - Я пошел обратно.

Поезд тронулся, и мои соседи незамедлительно расстелили на столе газету, достали из портфелей пакетики с беляшами, копчеными окорочками, выставили поллитровку "Земской", четыре бутылки пива "Сибирская корона", пластмассовые стаканчики.

Густобровый набулькал в стаканчики водки, сладостно выдохнул:

- Ну, поехали! Давай, Борис Михайлович!

- Можно? - усмехнулся тот, мягко чокнулся с попутчиком.

Выпили, глотнули вдогон водке пивка, взялись за беляши.

- Так чем же ты мне возражать-то хотел? - пожевав, спросил густобровый. Чем тебе моя позиция не глянется?

Лысоватый, будто услышав команду, утер платком жирные губы, торопясь, воспламеняясь волнением, начал:

- Вот смотрите, Юрий Сергеич, вы, как я понял, за либерализм этот, за...

- Но - с оговорками! - тут же перебил его густобровый. - С оговорками!

- Угу, с оговорками, но все-таки... А ведь это же сказка - либерализм ваш. Для Швейцарии какой-нибудь он, может, хорош. Швейцарию, ее пальцем закрыть - и нету. А у нас по-серьезному... У нас - только державность! Можно даже сказать - тирания. Ведь мы, Юрий Сергеич, имперское государство!..

Я лежал на полке, глядел то в доступную мне щель окна, на широкие, светлые улицы Новосибирска, то вниз, на разговаривающих мужиков, то на забившуюся в угол челночницу, которая читала увлеченно книжку Синди Гамильтон "Проблеск надежды"...

Слушать соседей не было никакой охоты, их разговор точь-в-точь походил на споры, что возникали почти каждый раз, когда я ехал в автобусе в город или из города... Интересно, кто они? В костюмах, купленных лет тридцать назад, при галстуках, лица и фигуры работяг. Язык начитанных плебеев. Раньше, по книгам, по фильмам, я видел такими прорабов, каких-нибудь начальников участков, снабженцев или экспедиторов. А теперь, в девяносто седьмом году?.. Неужели остались такие должности и такие люди, просто о них не пишут больше книг, не снимают фильмов? А они, оказывается, сохранились, они ездят в свои командировки, совещаются в каком-нибудь главке, пытаются выполнять план, получают выговоры или поощрения, а на досуге ведут "умные" разговоры, размышляют, какой тип правителя для нашей страны предпочтительней.

Густобровый сошел в Барабинске, лысоватый - через полтора часа, вместе с челночницей, на которую они в пылу спора так и не обратили внимания, в Чанах. Появились новые пассажиры, с новыми сумками, книгами и журналами, новыми проблемами, разговорами, а я все ехал, изнывая от скуки на своей верхней полке. По полчаса готовился спуститься и поесть; изредка выходил в тамбур курить. От безделья ныли привыкшие к работе мышцы, спать почти не получалось.

И все же конец трехсуточному заточению приближался. Чаще стали мелькать по сторонам дороги городки и села, ухоженней стала природа. Я уже с интересом глядел в окно и читал названия станций: Нея, Мантурово, Галич, Буй... На десять минут мы остановились в Ярославле. Здесь уже по-настоящему цивилизованный перрон: не надо сползать по крутым ступенькам из вагона высота платформы на уровне двери.

Я вышел, подрыгал затекшими ногами, через силу выкурил десятую за утро сигарету. Спросил у проводницы, когда будем в Москве.

- На двери купе проводников расписание, - сердито буркнула она, но тут же отчего-то подобрела, ответила вгладь: - Через пять часов приедем, бог даст.

- Спасибо.

Подсчитал, сколько придется ждать поезд на Питер. Он отправляется в двадцать один пятьдесят. Значит, шесть с лишним часов... Где провести это время? Не было бы сумок, прогулялся бы по столице - никогда не видел ее, кроме площади трех вокзалов и станции метро "Комсомольская". (Возвращаясь из армии, как раз через Москву, сидел в метро на скамейке, боясь вокзальных залов ожидания.) Но ведь есть камеры хранения, в прошлые времена, помнится, бросил в щель пятнадцать копеек - и гуляй без проблем налегке хоть двое суток. А сейчас, интересно, какие монетки надо бросать?..

- Заходим, заходим в вагон! - вдруг встревоженной наседкой стала сзывать нас проводница. - Стоянка сокращена!

И снова бег поезда, захлебывающийся перестук колес, мелькание станций, толпы людей на платформах в ожидании электрички.

В вагоне оживление. Сдают белье, роются в сумках, переодеваются в уличную одежду. Я тоже сдал простыни, выбросил банку с остатками прокисшей вареной картошки, жирные пакетики из-под сала, курятины; переоделся в туалете, побрился. Постоял в тамбуре, выискивая взглядом столбики с указателями, сколько еще осталось до Москвы километров. "48", через минуту - "47", "46"... Четыре с лишним тысячи километров позади, и вот - сущая ерунда.

- Подъезжаем? - бодро, будто товарищ по интересному, но опасному приключению, что вот благополучно заканчивается, спросил вошедший в тамбур сухощавый мужичок с пачкой "Явы" в руке.

- Да, кажется, - кивнул я и тут же уточнил: - Но мне еще до Питера.

- У-у, я тоже дальше, в Днепропетровск. Решил родителей повидать. - Он закурил. - Два года не выбирался, не получалось.

Я снова кивнул, а мужичок, видимо приняв мое кивание за готовность поговорить, продолжил:

- Тут всё грозятся визовой режим вводить, загранпаспорта... Какие загранпаспорта с Донбассом? Я там до двадцати семи лет прожил, потом на Север рванул, бурильщик я... Вот пенсия скоро, думаю, чего делать. То ли к родителям возвращаться, дом там родовой наш, то ли уж в Юганске... А ты чего в Ле... он кашлянул и поправился: - в Питер-то? На учебу?

- Нет, работать.

- У-у... Петербург, говорят, город красивый... не довелось, жалко, побывать...

- Еще побываете, - улыбнулся я и сам почувствовал, что улыбка получилась снисходительно-ободряющей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

- Почему заранее не сообщил?

Мы ехали в Володькином сто двадцать четвертом "мерседесе"-купе (как он мне сразу же представил машину); на заднем сиденье равноправными пассажирами сумки с моим добром, за широкими черноватыми стеклами машины плавно сменялись строгие, одноцветные здания Большого проспекта.

- А если б меня вообще не было в городе?

- Да-а, - я виновато пожал плечами, - звонил пару раз, не дозвонился.

- Мог бы на имейл послать, - подсказал Володька. - На визитке есть.

- Что?.. - не понял я. - На что послать?

- Понятно. Ладно, все в порядке.

В Питер я приехал в шесть тридцать утра и сразу как загипнотизированный, не чувствуя тяжести сумок, не заботясь о том, что надо найти Володьку, побрел по Невскому... Вот станция метро "Площадь восстания" - знаменитый "Барабан", здесь я первый раз в жизни назначил свидание девушке, а она, классически, не пришла; вот кинотеатр "Художественный", куда мы с Володькой пробрались без билетов на премьеру "Интердевочки"; вот некогда любимое неформалами кафе, которое наконец-то обрело свое народное название "Сайгон", но зато превратилось в музыкальный магазинчик...

Очнулся я лишь в районе метро "Чкаловская" и стал звонить Володьке. Было около десяти утра, но нашел я его уже на работе.

Судя по голосу, он не удивился, просто спросил, где я, и через полчаса подъехал. Теперь мы гнали на его приземистом, на вид полуспортивном "мерседесе"-купе. Я поинтересовался, делая голос шутливым и приподнятым:

- Куда путь держим?

Володька ответил сухо:

- Ко мне.

Проскочили по какому-то мосту.

- Это мы теперь на Васильевском, что ли? - Я высунул голову из окошка.

- Ну да, на нем...

Мало обращая внимания на холодность Володьки, я ликовал. Ведь я снова оказался на моем любимом Васильевском острове!

Здесь, в октябре восемьдесят девятого, устав от общажной житухи, притеснений туркменов-пэтэушников, мы с однокурсником (жалко, как звали, забыл) сняли комнату у старушки. Всего-навсего за пятьдесят рублей за двоих. Прожили там полтора месяца, а потом были выгнаны за то, что к нам в окно, на второй этаж, забрался Володька - ему негде было тогда переночевать (вход в общежитие наглухо закрывали в десять вечера, а он опоздал). Старуха засекла, как залазит Володька, и с готовностью закатила скандал; однокурсник ей что-то грубо ответил, и мы вернулись в общагу...

За те полтора месяца я почти не появлялся на занятиях, а гулял по городу. Денег было, мягко говоря, не густо, и гулять приходилось пешком, чаще всего вблизи дома, то есть - по Васильевскому.

Я изучил все проспекты и линии, берега речки Смоленки, бродил по заболоченному кладбищу, добирался до Галерной гавани и Морского порта, до Северного побережья, где, казалось, прямо со дна залива поднимаются многоэтажные новостройки. А вечером, устало лежа в маленькой, зато с высоченным потолком комнате, представлял себя петербуржским студентом девятнадцатого столетия.

- Ты на Ваське, что ли, живешь? - спросил я, ерзая на сиденье, пытаясь разглядеть, узнать каждый дом.

- Да, на Морской набережной. Уже скоро. Но надо сначала в магазин завернуть - холодильник пустой. Ты-то, наверно, проголодался. - Впервые за время поездки в голосе Володьки появилось участие.

- Ну, так... - Я почему-то почувствовал неловкость, тем более что после похода от вокзала до "Чкаловской" аппетит действительно нагулял не слабый. Кстати, Володь, как того парня звали, не помнишь? С которым я комнату здесь снимал?

- Дрон... Андрюха. А что?

- Вспомнился просто.

- Он здесь, если тебе интересно, тоже дела крутит приличные. Можно ему позвонить.

- Давай! - обрадовался я и стал высматривать таксофон.

Что-то запикало. Я повернулся на звук. Володька уже держал мобильный телефон возле уха.

- Алло! Дрон? Здорбово! - сыпанул восклицаниями. - Как жизнь?.. У, ясно. Знаешь, кто рядом со мной сидит? Ну, угадай... Твой сожитель, ха-ха! Да какой... Ромку помнишь, вместе с которым снимал комнатенку, еще когда в путяге учились? Ну вот приехал, к себе везу... Подъезжай, будет время... Ага... Мне надо еще по делам смотаться, а вы можете посидеть... Ладно, приезжай, как освободишься. Давай!

Тормознули возле магазина с огромной, даже сейчас, днем, ослепительно сверкающей сотнями лампочек надписью "Континент".

- Выпрыгивай, - велел Володька. - Надо пропитанием слегка затариться.

Эта "затарка" подарила мне первое знакомство с супермаркетом.

Вообще-то по зарубежным фильмам и нашим убогим подобиям под названием "универсам" я имел представление, что это такое, но реальное столкновение, честно сказать, ошеломило. Я растерялся. А для Володьки это, похоже, самое обычное место. Катит решетчатую тележку, уверенно наполняет ее чем-то с полок, из открытых стеклянных прилавков-холодильников. Вот обернулся, громко, пугающе громко позвал:

- Роман!

Я дернулся, трусцой побежал к нему, как к защите.

- Что есть будешь?

- Да я как-то... - по своему обыкновению замямлил я, и вдруг появилась смелость, даже наглость, отчаянная и безрассудная: - Самое лучшее! - На глаза попались копченые куры. - Курицу можно, сыра там... А это вкусно? - Я кивнул головой на пакетики с замороженными овощами.

- Смотря кому, - усмехнулся Володька, выбрал один пакетик. - Вот ничего. Мексиканская смесь. Брать?

- Конечно!

- Оливки? Они для этого самого, - он покачал согнутой в локте рукой вверх-вниз, - очень полезны.

- Давай, хе-хе, конечно, - похохатывая, закивал я.

- Что хочешь пить?

- Н-ну, я водку предпочитаю.

Володька посерьезнел, замер, точно бы размышляя, но тут же махнул рукой: