И купила...

- Самовай!

- Молодец...

Приходите, тараканы,

Я вас чаем...

- Угощу!

- Павлуш, - появившись в комнате, попыталась выручить мужа Татьяна Сергеевна, - не мешай дедушке работать. Пойдем, я тебе почитаю.

- Нет! - Он прилепился к деду, заранее заныл, и Юрий Андреевич подмигнул жене: ладно, мол, пятнадцать минут, ничего страшного.

Татьяна Сергеевна пожала плечами, села в кресло.

- Смотрите сегодня вечером на РТР, - будто заметив ее, тут же предложили из телевизора.

- Дедунь, ну читай!

Тараканы прибегали,

Все стаканы выпивали.

А букашки

По три чашки

С молоком,

С крендельком...

Но мысли его были теперь сосредоточены не на сказке. Думалось почти против воли совсем о другом.

Предложение Стахеева спустя несколько часов не показалось ему таким уж нелепым и оскорбительным. Действительно, если взвесить, что оскорбительного в том, чтобы нарядиться в платье наполеоновского маршала и погулять среди клиентов казино? Загримировавшись, сфотографироваться для рекламы в местной газете? Тысячи неизвестных и сотни известных на всю страну людей делают нечто подобное. Горбачев вон пиццу когда-то рекламировал... Чем он рискует? Своей репутацией преподавателя педагогического института, кандидата филологических наук? Хм, он-то знает - над ним посмеиваются, что он в пятьдесят все еще кандидат, доцент, третий десяток лет собирающийся написать докторскую... И отказался бы кто-нибудь из них, из его коллег, от такого предложения?.. Нет, естественно, отказался бы кое-кто. Профессор Илюшин наверняка. Этот сгорбленный, вечно мрачный полустарик с седой жидкой бородой до пояса, настолько погруженный в свой Серебряный век, что поминутно натыкается на стены и дверные косяки. У него нет семьи, ему плевать на свой протертый до подкладки пиджак, у него только неизбывная скорбь по расстрелянному Гумилеву и восхищение поздним Ивановым... Предложения Дмитрия Павловича он бы просто не понял - смотрел бы на него скорбными глазами, теребил бы бородку, а в ответ промычал по обыкновению, чтоб отвязались: "Да, это интересно, интересно. Да-а... Но, увы, не по моей части".

Еще в ранней юности Губин вывел, что люди делятся на три категории. (Делить людей на категории, на типы, на сорта свойственно многим, если не всем, и каждый делит по-своему.) Оказалось, есть рвачи, живчики, в общем, люди энергичные, далеко не всегда честные, зато хорошо живущие; есть явные чудаки, они встречаются и в научной среде, и на заводах, и в деревнях среди доярок и комбайнеров (во время студенчества Юрий Андреевич три лета подряд провел в стройотряде в совхозах), эти чудаки могут трудиться по двадцать часов, они создают направления в искусстве, изобретают космические корабли, атомные бомбы, улучшают сенокосилки. И есть еще третья, самая многочисленная категория - ее принято называть "обыватели". Обыватели более или менее прилежно работают положенное законодательством время, потом более или менее благопристойно отдыхают; они обычно хорошие семьянины, у них обязательно в квартире присутствует пусть часто и неважный, но телевизор, а напротив него удобный, надежный диван, в прихожей на крючке висит зонтик, а на полочке для обуви щетка и вакса...

Тогда, давно, Юрию Андреевичу, конечно, хотелось стать чудаком. Они были ему симпатичны, притягивали к себе, хотя часто казались смешными. В них во всех он находил нечто одинаковое, какую-то неуловимую черточку в лице, нотку в голосе. И не важно, что это были люди совсем разных слоев, разных профессий, - все равно они были отмечены, помечены природой этой черточкой, будто пропуском в запредельное для остальных.

Юрий Андреевич - в то время просто Юра, Юрик - старался не пропустить ни одной передачи об изобретателях и открытиях и сам тайком от приятелей и родителей ломал голову, что бы такое выдумать... Позже он месяцами мотался по северу области в фольклорных экспедициях, бродил по тайге, отыскивая староверческие деревушки, записывал сказания и былины, но, оказывается, все это было давно известно специалистам и даже опубликовано.

Пять лет в институте он проучился ровно, и вкладыш диплома поражал своим однообразием - длинные столбцы из цифры "4", лишь в нескольких местах украшенные пятерками... Когда учеба подходила к концу, Губину предложили поступать в аспирантуру и рекомендовали отделение древнерусской литературы. Преподаватель там прекрасно помнил делавшего интересные рефераты Юрия и взял к себе...

- Куда ж Ирина-то пропала у нас? - вернул из мыслей голос жены. Седьмой час уже...

- Да зашла, наверно, куда-нибудь, - механически отозвался Юрий Андреевич и обнаружил, что сидит за своим столом, читает внуку заученные с детства сказки Чуковского.

- Обещала быть к четырем, - вздохнула еще Татьяна Сергеевна. - Стирать собиралась...

- Сейчас придет, что ж...

- Деда, читай! - заныл Павлик.

- "А птица над ними кружится, - уставился в книгу Губин, - а птица на землю садится..."

Потом, начав жить отдельно от родителей, обзаведясь собственной семьей, он иногда, пугаясь и ругая себя, завидовал людям другой категории, тем, кого принято называть живчиками и рвачами. Их не любили, на них рисовали карикатуры в "Крокодиле", их сажали в тюрьмы, даже расстреливали, случалось, "за особо крупные хищения" и "валютные махинации". Но зато они имели большие квартиры, дачи с прислугой в заповедных зонах, водили дружбу с влиятельными людьми; они меняли машины, когда хотели... Такими людьми были напичканы, кажется - как и чудаками, все слои общества, они встречались среди партийных товарищей, хулиганов, среди ученых, рабочих, художников и писателей, среди колхозников. И действовали они по-разному: одни откровенно воровали, другие же - прикрываясь законом, одни хапали без меры, а другие - осторожно, помаленечку. Но цель у них была одна. Теперь эта цель называется: жить как человек. И в какой-то мере они оказались правы - то, что двадцать лет назад считалось пороком и преступлением, теперь определяется хвалебным, уважительным словом - бизнес.

Как и большинство, Юрий Андреевич частенько поругивает новые порядки, отношения, ворчит про беззаконие, но, задумываясь, представляя себя на месте какого-нибудь Дерипаски или Абрамовича, сознается - сознается как-то даже втайне от самого себя, - что и он не отказался бы стать таким. Иметь нефтяные скважины или автомобильный завод, жить в особняке из красного кирпича и купаться в бассейне с подогревом... Да, совсем бы не отказался... Правда, усилий, чтобы заиметь этакие прелести, он приложить не способен. И не то чтобы нравственно не способен, а куда проще - физически. От дома до института добраться и то утомительно, а тут такое... И большинство не способны, большинство способны лишь ворчать, ругать и завидовать.

- А-ай! - Павлик вдруг захлопнул книгу. - Не хочу!

- Как хочешь...

Только он убежал в свою комнату и стал катать по полу скрипучий самосвал, а Юрий Андреевич приготовился дальше читать сочинения дьякона Федора, заговорила жена:

- Ты не смотрел сегодняшнюю газету? Посмотри. Тут интервью с начальником нашего коммунального хозяйства по поводу летних водопроводов... Еще утром от соседок услышала...

- А что такое? - с досадой, что его отвлекают, но и с готовностью отвлечься спросил Губин.

- Понимаешь, теперь, чтоб вода на участок поступала... Сейчас... Жена зашуршала газетой. - Вот, слушай: "По подсчетам специалистов, одна сотка за поливной сезон обойдется от трехсот пятидесяти до пятисот рублей". Одна сотка, ты понял?! Слава богу, у нас на даче скважина забита. Спасибо тебе, что тогда настоял...

- Уху-м...

- Вот, корреспондент спрашивает: "Будут ли льготы?" А этот, коммунальщик: "Полив огорода - не коммунальная услуга, а значит, никаких льгот для нее не предусмотрено. Это как заготовка сена - дело добровольное". - И жена вздохнула, складывая газету: - Всеми силами из людей бездельников делают. Бездельников и нищих.

- Н-да-а... - Может, под настроение, но Юрий Андреевич не разделил негодования жены, не испытал сочувствия к оставшимся без воды владельцам дач и огородов. Сам он вот когда-то взял и забил на своем участке колодец полтора месяца, по сантиметру, кувалдой вгонял трубу в глубь земли - и теперь у них на даче насос. Закачал воду, включил мотор "Каму" и поливай... Точнее, "Камы" сейчас нет, сгорела вместе с домиком. Впрочем, можно купить новую, а вода, она никуда не денется...

Вообще он сделал за свою жизнь несколько больших дел, которыми не явно, но твердо гордился. Между ними, как сейчас казалось, лежала какая-то бесцветная пустота, дела же до сих пор светились яркими пятнами, вспоминать о них было приятно. И даже мысль такая появлялась: "Не совсем зря жил".

Как без проблем и осложнений защитил диссертацию и из недавнего аспиранта превратился в кандидата наук; как купил вот эту громадную стенку в зал (сервант, маленький и убогий, стоит теперь в комнате дочери), тогда дефицитнейшую и дорогую вещь. Еще через несколько лет из откладываемых с получек десяток и четвертных, подрабатывая репетиторством, корректорством в областном издательстве, скопил на подержанный "Москвич 412", который верой и правдой служил семье полтора десятилетия и только в прошлом году серьезно сломался - заклинило у него мотор... Для машины понадобился гараж, и Юрий Андреевич в одиночку стал строить капитальный, заливной, с подвалом; по мешку покупал цемент, по доске поднимал вверх опалубку... И с особенной гордостью, а теперь, после пожара, с горечью вспоминается эпопея с дачей. Как клочок бесплодной степи его в основном усилиями превратился в благодатное место с деревцами, с тепличкой, пусть неказистой, но почти тургеневской беседкой. И, конечно, вспоминаются домик, который он строил четыре года, печка, которую трижды перекладывал, чтоб не дымила и давала тепло.

Может, для кого-то все это и покажется ерундой, мелочью просто, но Юрий Андреевич гордился. Он никогда не питал интереса к технике и вначале даже педаль сцепления не мог у "Москвича" отпускать как следует, терял присутствие духа, если машина начинала барахлить, и с дрожью открывал капот... Он впервые взял в руки лопату (если не считать стройотрядовского опыта) в тридцать шесть, когда на дачу привезли самосвал купленного чернозема; дом строил один, без всякого умения и навыков, и построил, лишь в крайних ситуациях приглашая на помощь соседей; печку вот клал, как говорится, методом проб и ошибок...

Жена еще покрутила газету, нашла что-то - лицо стало насмешливо-возмущенным.

- А вот вообще, Юр, нонсенс самый настоящий! Послушай-ка. - Взглянула на него, убедилась, что слушает. - "Повысить безопасность жилья за счет демонтажа старых газовых колонок и замены газовых плит на электрические намерены в текущем году городские власти. Как сообщили нам в администрации..." Так, так... Вот! "Наряду с колонками во многих домах демонтажу подвергнутся и газовые плиты. Но главным условием для этого будет наличие... - Дальнейшее она, выделяя, прочитала почти по складам: Свободной электрической мощности для установки электрических плит". У, Юр, каково?! Целыми днями без света сидим, так еще у кого газ - тоже страдать должны...

Как всегда в таких случаях, Юрий Андреевич почувствовал потребность сказать что-нибудь, что-нибудь едкое про Чубайса, про разруху, вообще про нынешнюю жизнь. Но слов подходящих на ум не пришло, и он отмолчался.

- Ой, извини! - вдруг спохватилась жена. - Занимайся... Телевизор выключить, может?

- Нет, ничего, не надо. - Губин отвернулся, недовольно уставился в книгу.

Читать не получалось. Рассуждения дьякона Федора о познании антихристовой прелести не достигали сознания; читалось теперь хоть и легко, без пробуксовок, зато слова были лишь мелодичным журчанием ручейка. Мелодичным и бессмысленным.

"Так можно таращиться до бесконечности, - в конце концов отвалился на спинку стула Юрий Андреевич. - Лекция через неделю. Успею еще подготовить. Или на будущий год".

* * *

Ирина открыла дверь, скинула туфли, начала стягивать плащ. Давнее, детское ощущение стыда кололо ее всю дорогу от кинотеатра до дома. Будто отпросилась погулять на два часа, а вернулась через четыре...

- Что так долго? - появилась из комнаты мать. - Ты же стирать собиралась.

- Сейчас буду стирать. - Стыд мгновенно сменился на раздражение.

- Ты тоже, что ли?..

- Что - тоже?

- Тоже выпила?

Ирина дернула плечами.

- С чего ты взяла?

- Да глаза какие-то странные.

- Устала, дел много было.

Татьяна Сергеевна, не поверив, поджала губы, скрылась на кухне. Вместо нее в прихожую вбежал Павлик.

- Пивет, мам! - Обнял ее ноги. - Ты школянку купила?

- Нет, любимый, забыла про шоколадку. Зато яблочек тебе принесла, груши сладкие...

- Не хочу-у! - И расстроенный сын умчался обратно; дверь их комнаты с силой ударилась о косяк.

Татьяна Сергеевна молча накрывала на стол. Ирина, переложив фрукты из пакета в холодильник, прошла в зал, оттуда, бросив папе "привет" и получив взамен то же самое, в комнату.

Павлик строил из кубиков гараж для самосвала.

- Сынок, выйди, я переоденусь.

Тот сделал вид, что не слышит, стал примерять самосвал к воротам. Малы. Разрушил их, принялся складывать кубики по новой.

- Выйди быстро, сейчас же! - затрясло Ирину. - Дай переодеться!

- Не хочу.

Спорить не было ни сил, ни желания. И, главное, она почувствовала, что запросто - только перестань сдерживаться - может схватить сына, вышвырнуть за дверь... Взяла халат, направилась в ванную. Переоделась, вернулась, развесила юбку, кофту, сунула в шифоньер колготки. Снова вышла в зал.

Папа на диване. Внимательно смотрит телевизор. Ирина присела рядом. Тоже уставилась в экран.

Бар, десяток мужчин. Галдят, звякают кружками... Вдруг замолкли и разом обернулись на вошедшего. Он явно не в себе, поступь его тяжела, дыхание надсадное; посетители опасливо расступаются... Мужчина подходит к стойке, бармен незамедлительно подает ему бокал с янтарного цвета жидкостью. На стенке бокала надпись - "Золотая бочка". Мужчина жадно пьет, слышны размашистые глотки. И закадровый голос объясняет: "Бывают моменты, когда понимаешь, ради чего стоит жить".

Ирина перевела взгляд на папу. Он глядит в экран все так же внимательно, будто наблюдает за чем-то очень важным и сложным. А там новый рекламный ролик.

Двое парней в футболках стоят перед писсуарами. Один смотрит вниз, другой - на кафельную стену. Пуская струйку, первый облегченно выдыхает: "Хорошо-о!" Второй соглашается: "Да, хорошо приклеена". На беззвучное изумление первого добавляет: "Плитка". И закадровый голос ставит все на свои места: "Плитка "Юнис" - надежная смесь цены и качества".

- Ирина, ужин на столе! - зовет мать из кухни.

По напряженному виду, по резким, быстрым движениям Ирина догадалась, что мать готовится к разговору... Да, причины есть, он давно назрел, но... но, может, в другой бы день...

- Ты Павла сегодня видела? - дождавшись, когда Ирина начнет хлебать борщ, почти утвердительно произнесла Татьяна Сергеевна.

Она кивнула. Есть сразу расхотелось.

- И как он?

- Так, ничего...

- Ты его не спросила, как он... как насчет денег думает? И прописки?

- Ну что эта прописка? - Ирина поморщилась. - Какая, в сущности, разница, прописан, нет?..

- Как это?! - Мать всплеснула руками. - В месяц по триста рублей за него выкладывать. Я понимаю, ты с этими квитанциями в сберкассу не ходишь, я тебя избавила... Вон, за лифт опять повысили. Видела хоть?.. Конечно, можно и не интересоваться. Как первоклассница всё!..

- Мама! - Ирина отложила, почти отбросила ложку. - Я знаю, сколько мы платим за квартиру, знаю, что с деньгами у нас очень плохо. Зачем меня постоянно носом тыкать? Я знаю...

- Я не тыкаю, я решила просто посоветоваться, - смягчилась, кажется, испугавшись такого тона, Татьяна Сергеевна, - поговорить, как мать с дочерью. Давай нормально обсудим. Решим, что нам делать. - Но ее не надолго хватило, и она снова повысила голос: - Почему я одна вечно должна?..

- Давай обсудим.

Мать села на табуретку напротив Ирины, передвинула с места на место плетенку с хлебом.

- Прости, если я резко... Ты ешь, пожалуйста... Просто ведь столько, Ира, проблем у нас, что и думать не хочется. Страшно. А как не думать? Если не делать ничего - вообще обрушится... - Она замолчала, следя, как Ирина медленно, через силу носит ложку от тарелки ко рту и обратно, потом шепотом сообщила: - Только мы с тобой можем... Отец, что он?.. Он всегда в своих делах, так его трудно ведь заставить что-то делать, а этот пожар его убил совсем, кажется... Так что, кроме нас... Понимаешь, Ира?

Ирина кивнула, еще закинула в рот две ложки борща. Больше не лезло - в горле вырос горький, колючий ком. Даже дышалось кое-как...

- Да я понимаю, все понимаю я... Только мне... - Ирина сжимала челюсти, пытаясь больше не говорить, не ворошить свои мысли, но не смогла, и слова, отрываясь от горького кома, посыпались одно за другим. - Только, мам, мне-то... мне-то вот жить не хочется! Просыпаться не хочется. Ложиться в эту постель... Зачем? Издевательство какое-то... Объясни... Ты мне про Павла, а я его убить готова, гада... Кому я нужна теперь?

Она смотрела в тарелку с беловатой от сметаны жижей, смотрела пристально и невидяще и всё пыталась стиснуть зубы - замолчать. Не получалось.

- Подожди... Не надо... Ирочка, - сочился меж ее слов тихий, умоляющий голос мамы. - Успокойся, пожалуйста... Не надо загадывать.

- А что тут загадывать? Что загадывать?! Двадцать восемь почти... с ребенком... Была бы еще симпатичная, а так... Сегодня на работе азербайджанец один стал заигрывать, в шутку так, а я чувствую - вот-вот буду согласна...

Ирина подняла глаза, столкнулась с испуганным взглядом матери и снова, как во что-то спасительное, уставилась в борщ.

- Я ведь живая все-таки.. А уже как мумия... Хожу, вид делаю, что работаю, а внутри сухое все... Даже и слез вот нет никаких... Потому и к Павлу зашла, тоже хотела поговорить, решить, может, все окончательно... А он сидит там в подвале без света и рад. - Она уже не старалась молчать, и ей стало чуть легче. - У него компьютер на батарейках. Сидит, играет... в какого-то автомобильного вора. Прохожих давит, с полицейскими воюет... И, видно, не просто играет, не из интереса, а чтоб не замечать. Остальное забыть...

Про азербайджанца она упомянула специально, умышленно, чтоб поразить мать, свести разговор на жалость к себе, увернуться от упреков и претензий. Но теперь говорила уже без всякой корысти, без раздражения и досады, то есть - с досадой, но досадой на нечто слишком огромное, непобедимое; может, на саму жизнь.

- Думаешь, мам, я так... не думаю? Думаешь, я насчет развода не ходила? И в суде была. Зашла, а там толпа вокруг этого стенда, где перечень документов, которые на развод. И одни женщины там... Стоят списывают, как эти... как студентки расписание. Спорят еще, нужен ли муж, когда заседание будет... Я послушала и убежала. Ведь стыдно... И это вот... - Ирина мотнула головой на вазочку с фруктами. - Думаешь, не стыдно брать? А что делать... Хоть что-то... И так иждивенка какая-то...

Первая, давно ожидаемая ею слезинка, обжигая кожу, побежала вниз по щеке; Ирина инстинктивно шмыгнула носом, и сразу все лицо стало влажным, очертания предметов размылись, будто она видела их сквозь воду.