Три зимы назад "опять почти пришла весна", та самая, после которой он ни разу ей не был рад.

"Да в семнадцать лет чего не натворишь!" - твердил потом на следствии и в трибунале в защиту сына, крутясь как только можно и не очень можно, расторопный оборотистый отец... Конечно, сыну было уже совсем не семнадцать, и шороху они тогда порядком навели - на всю округу, но дело все же как-то удалось ушомкать, пригладить почти до шалости. Удвоенный срок альтернативки - красивые цветочки по сравнению с тем, какие обещались Юрию плоды.

Дело было так.

В их казарме - как всюду и везде среди братвы - был свой Иван Иваныч. За городом, на том берегу реки, напротив части, селился новоявленный помещик-Ганнибал. Между Иван Иванычем и Ганнибалом возникла сразу понятная вражда. Иван Иваныч считал, что "щупать местных курочек" на том берегу общественно полезное мероприятие, необходимое его ребятам, тогда как Ганнибал на основании закона "О частной собственности на землю" и своего помещичьего нрава был уверен: все, что на его земле, - его добыча. На тех его просторах - старая деревня, которую помещик в меру сил своих старался обеднить. Сгонял людей с покосов, навязывал им непонятные условия аренды и всячески, короче, прижимал. Гнобил. Контроль комиссий, земельных комитетов был помещику до фени - старая цивилизация со всеми устоями своими вошла в пике.

Покосы и аренды - это ладно. Но курочки - живое дело. Его не остановишь никаким пике. Положено несушкам яйца нести, а петухам топтать, будут нестись и топтать - какой там Ганнибал! Правда, от Ганнибала зависело наличие курочек, а они проредились (поразбежались-поразъехались от прижиманий), и топтуны начали роптать по эту сторону реки.

Юрий был, конечно, желторот еще - соображать. Впутался в большое дело малым своим умом случайно. Но именно он, так уж получилось, дал всему толчок - он был тогда обуреваем ритмами "спад-ретро" и на вечерних спевках-записях, да и где придется, горланил довольно складно нечто такое:

Дорожкой огорожено, шарашкой ошарашено,

И самая хорошая, вихрастая - мое-о!

Бродили вместе веснами, теперь мы стали взрослыми,

И с мальчиками рослыми она не устае-о-от.

Промчались годы дикие, не вышли мы в великие,

И там, где были ты и я, - пустынное его-о...

Бродили вместе веснами, но стали малоросами,

Она гордится косами, ему же, гаду, всё.

Так он горланил, а их тогдашний Иван Иваныч слушал, слушал, распыхивался, кумекал, наливался злобой.

Дело завязалось в той чайной, где Юрий и теперь частенько подогревался стаканчиком коктейля. Здесь же по воскресеньям - в день свободного сюда доступа из города - толклось всегда достаточно бывших "владык мира и района", спустивших мир - не мир, но уж их район на дно помойной ямы. Они хлебали подношения, чавкали беззубыми зевалами, мололи языками. Хвалились прошлым, ругали прошлое, благодарили за коктейльчик, пирожок, внимание.

- Трижды кавалер "Знака Почета"!.. Лауреат семеноводства!.. Пенсия семь миллионов, на десять булок хлеба!.. Сволочи!.. Благодарю вам... вас, от сердца благодарствую!.. От трижды лауреата!..

Юрий отстранял таких обычно не в наглую, но и не скрывая к ним презрения, а чаще обходил; он никогда не подносил, не подавал, не из принципа, а так - из-за брезгливости. Такие они были грязные и мелкие, как вши, которых хочется если не придавить ногтем, то уж подальше от себя отбросить. Наполеончики былых времен.

Одного такого наполеончика он все же выделял. Тот был когда-то частым гостем у них дома, начальником каким-то там отца, действительным лауреатом и кавалером всего того, что теперь перечислял нетвердым, вечно пьяным голосом. Он жил в шикарном (чудом не потерянном, не пропитом) краснокирпичном двухэтажном замке у реки, на том же берегу, что и новый помещик-Ганнибал.

В ту памятную встречу памятного дня памятной весны наполеончик взахлеб, не по-мужски (по-стариковски) рыдал у стойки. Размазывая сопли рукавом парадного в далеком прошлом, засаленного теперь костюма. Пытался что-то бессвязно рассказать, не поминая даже в этот раз регалий, заслуг и атрибутов, - старался только о своей беде.

Получалось: замок описала у него инспекция, но, более того, там в качестве залога "в счет погашения долга" Ганнибалу осталась внучка.

Таньку, внучку этого жучка-наполеончика, Юрий не просто знал, они были ровесники, последний год встречались в городе, балдели в клубах. И не за ради

секса - просто для души. Душевная девчонка, с ней было легко, по-человечески, без дураков.

Мысль: "Этот сучара, этот Ганнибал Танюху там сейчас жеварит!" - была невыносима.

Торчавший тут же, у стойки, Иван Иваныч воспринял сообщенье круто. Замок решили взять на абордаж и курочку отбить...

На выпивку, на женщину, как и на то, чтобы три раза в день для поддержанья брюха пожевать, цены всегда вздымались, как горные хребты - один хребет выше другого. Юрий с выпивкой общался запросто, был не то чтобы запанибрата с ней - он просто это дело мало замечал. Нет башлей - нет выпивки, есть - так можно расслабиться маленько. Насчет пожрать довольствовался малым и тем, что есть... Но женщина, которую возможно было запросто купить, как полстакана... Заманчиво, конечно, ново для него. Но тут же, будто на самом деле чувствовал, откуда-то несло гнильем. И не от женщины, а с непонятной, далекой стороны...

Он выгреб из кармана деньги, какие были. И кладовщица их молча приняла, неявно, на глазок, пересчитала. Долго смотрела на него. Смотрела как-то, как оскорбленная. Потом спросила дрожащим, готовым сорваться на визг голосом:

- Что же ты морочил голову? Что... а?..

- Здесь лимона полтора. На хлеб там, крупу, может, какую.

- И вот за это, да? - Она слегка тряхнула ладонью, будто собираясь сбросить пачку свернутых рублей с тремя, пятью нулями. - Я думала, ты путний парень... богатенький.

Она немного помолчала - выжидала явно. (Припрятал доллары! А доллары их было всего два - имелись и на самом деле, лежали в потайном карманчике.)

- Понимаешь... Сегодня я еще не ела...

- А комплексный обед?

- А сыну тогда что?..

- Ух, фу-ты ну-ты! - Юрий выдохнул протяжно все, что скопилось в легких, весь этот отработанный, без кислорода воздух; выдохнул и почувствовал себя как будто всплывшим из глубины глубин и объяснил: - Я это, слышь, я просто так... - И то ли (сам не понял) пристыдил, то ли поинтересовался: - Ты че, действительно сдурела: за рубль продаваться-то?

(А булка хлеба и кило крупы в какие-то там времена - если преданиям

верить - рубля даже не стоили.)

4

В этом кабаке Юрий был более-менее известен. Здесь он под аккомпанемент ребят-альтернативщиков время от времени, когда сочинялось нечто складное, пристойное, исполнял с эстрады свои "ретро-римейки". За концерты не платили, но позволяли ужинать без шика, хотя достойно. А цены были в кабаке - десяток ужинов без шика равнялись году работы на конвейере; за ужин с девочкой можно было выложить и состояние. Машину вместо праздничного ужина запросто купить. Завсегдатаи - из самых самые, что ни на есть. Но по одежке, по лицу если судить - можно с наполеончиками спутать. Разве что чуть помоложе и не столь крикливы... А красавцу менту или гаишнику, к примеру - а уж кто, как не они, имеют каждодневный, без задержек и налогов, стабильнейший доход, - чтобы сидеть здесь по вечерам... Ну, это надо было только тем и заниматься, что гаишнику шерстить-шерстить и еще много раз вдоль и поперек шерстить дороги. Или менту стоять у рынка, хватая от перетекающего туда-сюда-обратно капитала жирные куски.

Непосредственно к торговле, насколько знал Юрий, Иван Иваныч отношения не имел. Его команда занималась вывозом мусора за пределы города незавидная вроде работенка; но шеф блаженствовал здесь, в кабаке, за столиком чуть ли не каждый божий вечер. Даже не за столиком - столом.

Короче, люди в кабаке бывали в основном странные, Юрию непонятные совсем. Однако отдыхали весело, легко.

Раз-два, туфли надень-ка.

Как тебе не стыдно спать?

Коньяку осталось на глоток - маленько,

Не пора ли, милый, во-ро-вать?

Придумал такое Юрий давно и, казалось, забыл, но, когда попал сюда впервые, невольно весь вечер наборматывал эти четыре строчки. Очень уж подходили к обстановочке, к персонажам.

Теперь же он здесь сидел на равных с остальными благодаря Иван Иванычу, что после той памятной поездки к Ленке стал больше чем благодетель - чуть не второй отец. И вот, подзахмелев от коньяка, нежной музыки, женщин, каких на улице не встретишь, Юрий сделал ему комплимент, наивный, неуклюжий, но на тот момент искренний, какой-то по-детски восторженный:

- А вы бы, Иван Иваныч, и президентом быть могли. Народ бы за таким, как вы, пошел.

- Народ... - Друг-благодетель усмехнулся. - Народ-то бы пошел, да кто ж его пустит, парень? Народ только пусти - он и президента, и сам себя растопчет.

Юрий пожал плечами, а Иван Иваныч, приняв еще фужер "Армянского", разговорился. По языку и стилю угадывалось, что он где-то - помимо армии и своей мусоровозни - пополнил образование.

- В становлении полезной мафии мы отстали, скажем, от Италии почти на век. Уточню - примерно лет на семьдесят. Мафия - благо, а не преступный мир, как в этом пытаются всех убедить.

- Благо?

- Прежде всего это порядок и ощущение того, что ты есть человек.

- Хм, - теперь уже Юрий усмехнулся, - человек... Я видел фильм про Аль Капоне - так там они друг друга хлопали, как мух.

- Вот потому и хлопали. Люди хлопали людей, а мухи лишь по дерьму способны ползать, опарышей плодить. К тому же Аль Капоне - каменный век. Теперь-то, посмотри, как у них стало насчет этого - совсем, как все другое, цивилизованно. Без "Томпсонов" и утюгов на животе... - Иван Иваныч наполнил свой фужер по новой, затем, секунду, кажется, посомневавшись, налил и Юрию. - А нам с тобой, парнишка, еще шагать и шагать к такой цивилизации.

- По трупам, - само собой вылетело у Юрия добавленье к тосту.

Иван Иваныч, сделав вид, что не расслышал (а может, и действительно не слышал), залпом, как спирт, бросил коньяк в себя. Тоже будто после спирта, шумно отдыхнулся, лизнул дольку лимона, с веселинкой, бодро спросил:

- Ну как, идешь ко мне?

Юрий не понял:

- А?.. - Наверно, благодаря такому разговору, про мафию и Аль Капоне, ему представилось, что друг зовет в команду-банду (или как там у них - в семью) и, согласись он - тут же выдаст пистолет и фотографию того, кого надо убрать с дороги.

- Что значит - а? - Иван Иваныч удивился. - Мусор по воскресеньям будешь развозить? И заодно с зазнобой... эт самое... хе-хе...

Мусоровоз...

Сесть на мусоровоз. После той пробной поездки это была чуть не самая заветная мечта. Конечно, свалить скорее из альтернативки - заветнее, но ведь и в мечтаниях надо быть каким-никаким, но реалистом.

Да, сесть на мусоровоз. Лишиться выходных в этом случае - одно, а киснуть здесь, в городе, - другое.

Сейчас уже и без штанов побегать можно бы по берегу пруда. Купаться еще, наверно, рано, но без штанов и босичком по берегу... сплошное удовольствие.

"Мусса... мусью... муссон-н... мусоровозик, - напевал Юрий не такую уж бессмысленную белиберду, - всю погань без остатка прочь увозит..."

Теперь уже клубничку проборонить пора. Пора бы. Да и к другой клубничке ох как тянуло. Все - в свое время - обработки требуют, внимания. Житейское, крестьянское... "Весна пришла, весне до-ро-гу", - так он бодрился, но положение его было не из приятных.

Это уж как обычно - только-только вроде начинает житуха выправляться, и тут же новая заморочка дает по морде... Точнее - на самом деле дали не ему и не он, но вроде как он опять оказался виноватым. Крайним. Как тогда, когда громили поместье Ганнибала. Громили человек сто пятьдесят, а срок альтернативки удвоили двоим - ему и тому их Иван Иванычу - как зачинщикам и вожакам погрома... И в этот раз, видать, не обошлось без Иван Иваныча друга, благодетеля.

После того как там, в кабаке, договорились о работе, Юрий вдруг окрылился, почувствовал себя хозяином всего. Почувствовал, что мир в кармане. Хлебал коньяк, забыл про вечернюю поверку... Нет, не забыл, а просто плюнул. Иван Иваныч наблюдал за ним с насмешливым прищуром, поглядывал на часы, подливал в фужеры. Казалось, специально распалял подопечного, чтоб посмотреть, что будет дальше... А дальше, когда Юрий завалился в часть глубокой ночью, его встретил комендант.

- Так! - Комендант был зол до веселости, восторга.

Юрий остановил на нем чуть отрезвевший взгляд, увидел почти что перед носом комендатский палец. Это означало: за нарушение распорядка месяц строгого режима, без увольнений, без чайной - в общем, месяц исправления.

- Эх-х, что б ты... - выдохнул Юрий, произнес почти беззвучно, но сам почувствовал, что и без слов этим выдохом еще усугубил гнев-восторг коменданта - такой того обдал плотнющий столб перегара, вонючейшей коньячной вони.

Вместо одного пальца появилось три. Три месяца.

- Сука, - не выдержал Юрий, - ну и сука ты! Гаденыш.

Комендант подбежал к пульту и вдавил кнопку вызова наряда. Через пяток минут Юрия втолкнули в подвал, служивший гауптвахтой.

А на рассвете на коменданта натолкнулся часовой. Тот ползал по газону возле ворот. Нос его вместе с губами и верхней челюстью был вогнан едва ли не в гортань ударом - как потом утверждали сведущие в мордобое люди, ударом кулака, но кулака большого и умелого.

Вопрос отца был, как всегда, по существу: кто мог такое сделать?

- Говорят, тебя кто-то подвез. - Тут же и подсказка.

Юрий ответил вопросом:

- Это что-то меняет?

- Да. Разумеется! Кто тебя подвез, тот и задержал, и... и напоил. И мог такое сделать с комендантом.

- Ах он злодей.

- Не место!.. - Отец готов был вспылить, сдерживался еле-еле. - Не место и не время для иронии.

И стал, загибая пальцы - это было любимое его занятие, прибрасывать на пальцах, - утомительно, дотошно доказывать, почему не время. И почему не место Юрию торчать здесь арестованным, в роли сообщника зверского избиения... Во-первых, просто потому, что это место не красит их обоих, особенно его, отца. "Тебе понятно, почему?!" Во-вторых, сколько он просидит под следствием, на столько отодвинется день возвращения домой - в срок службы ведь отсидка не войдет. А

в-третьих...

Юрий не выдержал:

- Брось с пальцами хоть с этими.

- Что?

- Тот тоже показывал на пальцах. Гад.

- Н-надеюс-сь, - голос отца задрожал от гнева, - мне за это голову н-не расшибут?

- А я откуда могу знать...

- Да ты просто становишься... гм... опасный человек.

За дни на гауптвахте Юрий додумался до мысли, что так, наверно, кому-то надо, чтобы он всю оставшуюся жизнь свою работал за столовский комплексный обед. Сколько можно попадать в истории - в дерьмо?.. Опасным человек становится когда? Когда его печет, печет и допечет до ручки. Проймет, достанет до чего-то такого, что надо стать - стать опасным. Иначе дальше просто некуда и все настолько опротивеет, что стыдно самому, как будто наложил в штаны и ходишь. Да, вот именно тогда или становятся опасными героями, Аль Капонами и ужинают в кабаках, или пожизненно пашут за комплексный обед.

- По диким... у-у-у... - замычал Юрий от своих мыслей, забыв про сидящего рядом, непривычно притихшего отца.

- Так, - тут же подал он голос, - на чем я остановился? - Отец не мог, конечно, не доскрестись хоть до каких-то выводов, не наметить путей выхода из положения. - Что имеется в виду? А мы имеем либо увеличение срока, либо то, что было, но с ужесточением режима до конца службы. А это... - Отец опять прибрасывал, прикидывал и обмозговывал, словно разгадывал кроссворд. М-м... э... подписка о невыезде из города, отмена увольнений и, возможно, даже выходных... Ну, выходные, я, надеюсь, отобью. Как же без выходных?.. Увлекся, наверное, почувствовал себя членом трибунала. - Без выходных уж слишком!..

А Юрий снова замычал:

- По диким у-у... степям межрубежья, где бродят лишь дикие гру-у...

- Какие еще гру?

- Трудно, отец, понять. Может, государственные рецидивисты, уголовники. Хм... ГРУ. Чем хуже вашего ОПЦ?

- Ты здесь с ума не спрыгнул?